Work Text:
Пронзительная боль ушла, оставив после себя странное оцепенение. Она смутно понимала, что происходит, но пошевелиться не могла. Да и не хотелось, если уж быть честной.
Хотелось спрятаться в окружившей ее со всех сторон темноте — непроницаемой, уютной, окутывающей мягким спокойствием. И она поддалась этому желанию — спряталась, свернулась в крохотный комочек, незаметный для людских глаз.
Время отдохнуть.
Но долго так длиться не могло. Она понимала это не разумом и не сердцем — каким-то странным, несвойственным ей ранее чутьем. Хотя как можно утверждать, что было тебе свойственно когда-то, а что нет, если даже не знаешь, что ты такое?..
Неважно.
Важным было иное: темнота тоже понимала это.
Время набираться сил.
И силой темнота одаривала ее, не скупясь. Она принимала, впитывала всем своим существом — и тянулась куда-то вверх, выпрямлялась, отталкивала теплое и вязкое, мешавшее ей.
«Земля, — подумалось вдруг. — Это земля возле реки».
Время расти.
И однажды земля расступилась. И темнота уже не окружала со всех сторон — сверху лился свет: золотой, жаркий, щедро одаривший новой силой.
Свет порой сменяла темнота — но не та, что обволакивала ее ранее. Эта была иной — не настолько темной, но прохладной и равнодушной. Она не давала сил — но вселяла странную уверенность, что все идет так, как должно.
Помимо света, расступившаяся земля подарила множество звуков — звуков, уже знакомых ей, слышанных когда-то ранее. Со временем она осознала, какие из них были плеском воды, а какие — птичьим щебетом, или лаем собак, или шелестом листьев, или людскими голосами…
Время вспомнить.
— Какой красивый!
— Не красивей тебя. Хочешь…
— Нет! Не рви!
Она не сразу осознала, что именно слышит — что теперь не только может отличить человеческую речь от иного шума, но и способна понять, о чем говорят.
— Почему?
— Он же завянет… Пускай растет, а я буду приходить сюда полюбоваться им. Никогда таких не видела… Что же это за цветок такой?
— Хм. Я бы сказал, что похож на лилию, но не уверен… Давай у тетки Мадлон спросим? Ее муж ведь служил садовником, и она помогала ему, должна знать!
Голоса удалялись, а все существо звенело, трепетало от услышанного.
Лилия.
Лилия!
Обжигающая боль вспыхнула, впилась в нее, словно голодный зверь. Она скорчилась, пытаясь защититься, беззвучно закричала, закрывая лицо руками… И боль ушла — так же внезапно, как нахлынула.
Она с трудом втянула в себя воздух, медленно отвела ладони. Почти удивленно застыла, разглядывая их. Самые обыкновенные ладони — белые, с нежной кожей и тонкими изящными пальцами.
Самые обыкновенные светло-золотистые локоны спускались ей на плечи, прикрытые тончайшей белой тканью.
А на землю рядом с ней упал белый лепесток — все, что осталось от прекрасного цветка, выросшего на берегу реки.
Цветка лилии.
Пальца сами собой взметнулись, прижались к плечу, безошибочно находя скрытый тканью знак, много лет назад выжженный на коже. Цветок лилии — символ, которым клеймили во Франции преступников.
Ее проклятье, вдруг ставшее благословением.
Что ж.
Время вернуться.