Work Text:
Стемнело давно, и мерно плещут за бортом волны. Эдо в ночи пути. Подобные ночи они помнят ещё с войны; их тоже нужно уметь пережить, как и сам бой — ожидание висит маревом в воздухе, не продохнуть.
Опрокинуть бы чарку, но у них ни капли, да и ни к чему — день завтра будет долгим.
Они стоят впритирку, кошмарно близко. Настолько, что одежда даже не мешает: рельеф и жар чужого тела ясно различимы через ткань. Такасуги дрочит им обоим — одна ладонь, два ствола, тоже впритирку — жёсткими, размашистыми движениями, быстро и крепко.
Гинтоки — прислонившись лопатками к стене каюты, Такасуги с ним — нос к носу, поза — незавершённая и шаткая, будто они сцепились на ходу.
Отросшие волосы падают на лицо, в кулаке влажно, а когда Такасуги проводит по всей длине и уздечкой задевает член Гинтоки, их обоих перетряхивает. Они соприкасаются ногами, бедром к бедру, и можно различить, как подрагивают от напряжения мышцы.
Такасуги в упор смотрит на Гинтоки. Тот не стонет, не рычит. Не кусает губы, не сжимает челюсти, не жмурится — только хмурит иногда, а иногда заламывает брови. Да вдыхает-выдыхает порой резче обычного.
Корабль качает. Волна накатывает сильнее, и Такасуги проезжается щекой по челюсти Гинтоки. Тут же отворачивается, упирается свободной рукой в стену; фантомное прикосновение ещё с секунду колет кожу вчерашней щетиной Гинтоки.
Лучше бы они подрались.
Такасуги криво улыбается: кулаком и в челюсть, и чтобы в кости́ отдалось — вот как нужно, такая близость телу куда привычнее.
— Тацума бы здесь уже всё обблевал, — вдруг ни к месту говорит Гинтоки, почти обыденно.
И Такасуги не сдерживает смешок, тоже ни к месту.
Он быстрым движением обводит пальцем головку, свою и Гинтоки, собирает смазку. Сжимает ладонь сильнее, проводит раз медленно и туго, до самого основания — низ живота отзывается приятным напряжением — и возвращается к прежнему темпу. Продёргивает ещё и ещё, раз за разом. Гинтоки сглатывает, кадык ходит под кожей, движения Такасуги становятся резче уже непроизвольно. Гудящее возбуждение тянет внутренности сильнее, физиология берёт своё.
Гинтоки поворачивает голову, и его взгляд отдаётся в костях — что тот хук. Воздух жжёт нутро, и в глотке сухо, а Такасуги будто бы захлёбывается. Он хмурится и продолжает движение, ощущая как в паху нарастает и нарастает волна. Пульсирует внизу, поднимается отголосками выше, через живот, через руки, через грудь и горло - к самому мозгу. Концентрируется, щиплет мурашками. Вот-вот и перевалит за береговую линию.
Кончая, Гинтоки дёргает бёдрами, будто загоняет глубже, толкается Такасуги в руку и сам с силой сжимает пальцы у него на ноге. Длинно прерывисто выдыхает. Такасуги успевает передёрнуть раз, тоже рефлекторно подаётся вперёд и изливается, продолжая по инерции двигать рукой. Сперма размазывается по ладони, пачкает край одежды. Ни один этого пока не замечает.
Такасуги наклоняет голову, на мгновение прикрывает глаз: в ушах шум и собственное клокочущее дыхание — может начаться кашель. Юката липнет к плечам и спине.
Он вскидывается, но у Гинтоки тоже испарина на висках, и волосы сильнее обычного вьются от влаги.
Гинтоки медленно распрямляет едва заметно подрагивающую ладонь и слегка приглаживает место, где были его пальцы. Приваливается к стене затылком, смотрит куда-то за спину Такасуги, совершенно нечитаемо. Такасуги тоже отодвигается. Оправляет фундоши и юкату. Отстранённо вспоминает сколько табака осталось в кисете.
Расходятся молча: Гинтоки куда-то в глубину трюма, Такасуги — на палубу к холодному трезвому ветру и жгущим брызгам воды.
Там он смотрит как дым рвётся клочьями и чёрное небо перемешалось с морем. Где-то в этом месиве — Эдо. Ждёт.
Такасуги неспешно выбивает трубку, трогает рукоять меча.
Долгая ночь скоро закончится.