Chapter Text
На одной из прошлых битв наша команда уделила внимание такому, казалось бы, невеселому, но, как выяснилось, увлекательному вопросу: за что именно получили свои приговоры декабристы? КАК именно их наказали — дело, в общем-то довольно известное (хотя и здесь найдется что выяснить, если закопаться подробнее!). Но существует и гораздо более разнообразный предмет для рассмотрения: как их НЕ наказали. И речь здесь идет вовсе не о богатой (и не всегда здоровой) фантазии современных людей, интересующихся этим вопросом и порой высказывающихся в духе «да их всех нужно было повесить» — или «да по тогдашним законам за это полагалось...» (некоторое разнообразие вариантов, но ничего хорошего).
Часто повторяют: у истории нет сослагательного наклонения. Поклонников альтернативной истории это не смущает, но речь не о них. Ведь вполне существуют предметы, в реальности не произошедшие, но вполне уваженные официальной историей — потому что изначально то, как им бы следовало произойти, было зафиксировано в каких-нибудь письменных документах. Потом все пошло иначе, но в нашем распоряжении остались вполне материальные свидетельства — черновики, проекты, не получившие одобрения законы... или, например, версии судебных приговоров. А по ним уже вполне можно судить о замыслах, намерениях... словом, о том, что было в голове у их создателей.
Так обстоит дело и в нашем случае. Вынесением приговора тем, кто попал под следствие о тайных обществах, занимался Верховный Уголовный Суд. Тут, конечно, было немало нюансов: подследственные о его заседаниях вообще не знали и услышали сразу уже итоговую версию приговора, ее «рыбу» готовили заранее, руководил этим Михаил Сперанский (это ему мы обязаны системой из 11 разрядов с добавлением тех, кто «вне разрядов»), а общие ее контуры он несомненно согласовывал с царем — и появление в итоге чего-либо, от этих контуров радикально отличного, было исключено.
Тем не менее определенное разнообразие мнений и предложений — на что осудить данный разряд в целом? А на что — данного конкретного человека? — вполне просматривалось. И определялось оно несколькими причинами.
Во-первым, заметим, что никто из членов Верховного уголовного суда не являлся, скажем так, «профессиональным судьей», и эта ситуация была в целом характерная для России XIX века. Были чиновники судебного ведомства, но это еще не сами судьи.
В случае любого происшествия, которое подлежало именно суду, для разбора его создавалась заново комиссия из людей, принадлежащих к тому же ведомству. Так, если в полку была дуэль, дебош или кто-то проворовался, то в нее входили офицеры этого и других полков.
В данном случае речь идет о суде самой высшей инстанции — по делу государственной важности. Поэтому в него попадают члены Сената (где, в частности, рассматривались всякие запутанные судебные дела, которые не могли разрешить более низкие инстанции). Это, собственно, и было одним из основных направлений деятельности Сената — заведения почетного, но реальной власти не имевшего. Попадали же в него часто почтенные мужи что гражданского, что военного ведомства в качестве своеобразной почетной пенсии — у них появлялась возможность получать немалое жалование, носить уважаемое звание... и ничего особенного при этом не делать. Ну или при случае проголосовать в чью-то пользу при рассмотрении запутанного и давно тянущегося дела — возможно, небескорыстно. (Павел Пестель, передавая в 1820 текущие петербургские сплетни генералу Киселеву, пишет про одного генерала, что того «назначили на мебельный склад, то есть в Сенат»).
Вот такие глубокоуважаемые шкафы... то есть, простите, почтенные мужи и собрались решать судьбу сотни с лишним «государственных преступников». И в головах у них царило интересное. Лет многим из них было по 60-70, а то и более, так что они в большинстве своем в сознательном возрасте могли застать казнь Пугачева и другие немногие казни екатерининского времени — а от стариков слышать про куда более многочисленные казни первой половины XVIII века.
При этом последние несколько десятилетий все эти ужасы вроде бы оставались без применения, на дворе наступил просвещенный XIX век, при этом по закону за столь тяжкие преступления, как замыслы по свержению государственного строя, по-прежнему не полагалось ничего хорошего.
Впрочем, это отдельный вопрос: что же полагалось по закону и что из этого следовало.