Work Text:
Ее Госпожа говорит ей: «О, перестань уже!» — взмахивает рукой, перебрасывает волосы через плечо. Нервные жесты ее завораживают, Серас хочется ловить ее руки, целовать ее пальцы, тереться о ее ладони щекой и мурлыкать в них: «Да, да, да, любовь моя, Хозяйка моя…»
Ее Госпожа говорит ей: «Я тебя очень люблю, Виктория, но ты…» — и неважно, что она произнесет вслед за этим. У Серас замирает слабо бьющееся сердце, розовеют губы: ах, она любит, любит… Как легко, как непринужденно произносит она это слово: любовь. Оно мягко, продолговато, оно отдается в голове Серас легким, округлым ударом, растекается от шеи к кончикам пальцев на ногах. Конечно, ей это легко — ее Госпожа сама воплощенная любовь. Это растет из ее огромного сердца и из ее бесконечного сострадания. От этого Серас цепляется за ее руки все сильнее и улыбается ласковее: Хозяйка моя, просто позволь мне еще разок…
Ее Госпожа говорит ей: «Я не знаю, что…» — хмурится, немного даже кривится. Ее великодушие не позволяет ей разбрасываться обещаниями, ее храброе сердце не позволяет ей лгать. Да, она любит Серас, она готова ради нее убивать — у Виктории от восторга перехватывает дыхание, когда она видит этот безжалостный и острый меч, ограждающий ее от мира людей, такого близкого, но ставшего ей чужим. Этот меч для нее, ради нее — как не любить ее, такую благородную! Серас кладет голову к ней на колени, жмется к ее животу макушкой и доверчиво улыбается: я знаю, любовь моя, я все знаю, об этом говорит биение твоей крови.
Ее любовь выше мелочной человеческой привязанности и предсказуемой ревности. Она познала это, когда капитан Бернадотте стал ее Пипом. Когда его тепло, его душа вместе с его жаркой кровью перелились в нее, когда они стали едины. Этот восторг привязанности, единения — это нечто за пределами простого человеческого «хочу быть с тобой». Иногда Серас так хочется съесть Госпожу — по кусочку, начиная с ее божественно сильных пальцев. Это комплимент, сильнее которого она не может выдумать — телесность с каждым днем берет верх все сильнее, и Серас немного жаль, что такое признание даже Госпожа, скорее всего, не поймет.
Она долго подбирает сравнение, чтобы ее не напугать. Она кладет голову ей на плечо и слушает сердце: оно говорит вещи, которые сама Госпожа не осознает. Это древняя, инстинктивная тяга, которая Виктории теперь знакома как будто издалека.
— Вам тоже знакома эта… телесность, — говорит она осторожно. Она робеет, не рискуя произносить это вслух, ведь характер Госпожи — он такой горячий, что обжигает даже ее поцелуй в макушку.
Серас с намеком проводит ладонью по ее впалому подрагивающему животу. Да, это можно сравнить только с желанием… родить ребенка. Это продолжение ее Госпожи — Серас млеет от восторга, представляя себе в деталях это крошечное существо, которое будет пахнуть Интегрой, ее кровью, ее молоком, ее поцелуями.
Серас даже готова помочь ей в этом.
Услышав это робкое предложение, Госпожа сперва смотрит на нее с ненавистью. «Решила поиграть в сводню?» — спрашивает она ледяным тоном и сжимает кулак, будто комкая все, что было между ними, и Серас хватает этот кулак, по одному пальцу разжимает его, целует его, пытаясь разгладить его в ладонь.
Нет, нет, что вы, Госпожа, что вы! Серас кается, бодая ее в бок — как неосмотрительно, как глупо было ляпнуть с ее стороны такое! Она ведь постоянно слышит подобные упрямые намеки и от Ее Величества, и от всех лордов, готовых сосватать ей хоть дочь, хоть сына, хоть себя самих, лишь бы леди Хеллсинг изволила сочетаться браком, а уж ребенок… наличие хотя бы одного вампира в подчинении если не обязывает, то является деликатным намеком на такую, хм, необходимость.
Как она устала от этого — Серас понимает ее как никто! Ее Госпожа, наверное, привыкла к одиночеству — ей, в отличие от Виктории, незнакомо это чувство, когда вокруг тебя люди, каждый час, каждую секунду. Когда за тишину и спокойствие приходится сражаться, отвоевывая себе клочок пустого замкнутого пространства. В детстве Серас очень любила прятаться в шкафу старшей кастелянши по приюту, в котором она хранила стопки накрахмаленных жестких полотенец. Потому что там было тихо, можно было помечтать и даже выспаться, не то что в общей спальне. Серас нравилось быть одной, потому что одиночество было недостижимо. И каково же Госпоже, когда ей, выросшей в уютном самодостаточном одиночестве, постоянно навязывают компанию!
— Но ведь это будет совсем другое, — доверчиво произносит Виктория.
Рука в ее волосах замирает, и слышится ворчание, предсказуемое до последней фразы: про неготовность, непонимание и нежелание все сводить к медицинскому осмотру, забору материала и выбору донора. Этакая винная карта отборных человеческих самцов, рост-вес-цвет, ну и пошлость! Виктория и сама смеется, представляя себе это меню, и чувствуя скрытую за острыми шутками печаль.
Дело ведь в том, что это будет не только ее продолжение — вот что она хочет сказать. За этими словами есть призрак, и Виктория сжимает ее ладонь, боясь даже подумать слишком громко: ах, милая, любимая моя Госпожа! Если бы вы знали, как я тоскую по нему, как я тоскую по вам обоим, когда вы вместе! Даже медицинскую процедуру, осмотр, как выразилась она, она считает предательством, и потому…
— А что если… — нежно шепчет Серас в ее живот.
Ей уютно, трепетно и счастливо: во всех этих недомолвках о предательстве она слышит еще и подрагивающую, тоненькую нотку безграничного доверия. Ах, Госпожа! Ни один мужчина, ни одна женщина — никто не касался ее так, как было позволено Виктории. Быть может, потому что он продолжался в Виктории, и она, становясь связующим звеном между ними, позволяя Госпоже прикоснуться к тем крохотным частичкам его крови, что бились в ее венах. Серас растворялась в безграничном восторге, теряя саму себя в Служении, которое было больше, чем цель, больше, чем слово. Поэтому Хозяйка не гонит ее, а в ее руке, такой сильной и твердой, мягкость замешательства. Пальцы ее скользят по волосам Виктории, нежно, еще нежнее, и голос звучит почти с опаской:
— Даже я не представляю себе, как это возможно.
А за мной, говорит она без слов, огромный чародейский опыт моей семьи, мемуары моего великого деда и не менее великого отца, они не упоминали, что…
«Мы с тобой не можем», — думает Виктория ласково, кивая головой в такт с тенью Пипа Бернадотте, что незримо склоняется над ними обеими. Ее руки смыкаются на талии Госпожи, ловя ее тайные желания в клетку своей силы. Но те, кого мы навеки с собой связали, могут. Он поможет нам. Как женское во мне продолжается в тебе, так мужское в моем капитане, в моем Пипе — продолжится в нем.
О, Госпожа, вам ли не знать бестолковость смерти для всех наших спутников. Их жизнь так причудлива, ведь мы — всего лишь сосуды, если подумать… но как хорошая бочка для вина постепенно пропитывается виноградным духом, так и мы… проникаем друг в друга? Это так сложно описать. На уровне ощущений: тепло пищи, вам столь знакомое, становится частью ваших вен. Представьте себе, как после холодной улицы вы пьете свой любимый грог, и его жар плещется у вас на щеках, пунцовеет в кончике носа. Его острота продолжается в кончике вашего языка, когда вы язвите. Его мягкое послевкусие — в поцелуе, который раскрывается только благодаря ему, ведь вы, такая отважная с врагами, становитесь смелее и с друзьями, когда…
— Ты… — она задыхается от нового приступа злости, порывается вырваться, но руки Виктории держат ее крепко, так крепко… — Ты хочешь выпустить Бернадотте?!
Виктория смотрит на нее снизу вверх, доверчиво: о, Госпожа, ну я ведь только что объяснила. Не его самого, нет, но то, чем он… наполнил меня? Можно так сказать. Что за пуританский взгляд, что за поджатые губы — о, Хозяйка моя, умерьте свою англиканскую чопорность, не краснейте! Мне ли не знать, какой вы бываете отважной в любовных делах, так к чему же скромничать?
Она поддается не сразу, кажется, что воля ее не сломлена, и это вызывает злость: как можно бряцать своими рыцарскими регалиями в постели, Госпожа? Война пережита, до следующей есть время подумать и о себе. Настоящая магия начинается в момент разоблачения: Виктория не любила, когда Госпожа начинала жонглировать цитатами из дневников своих предков, не забывая принизить собственные изыскания. Виктории так хотелось ей ответить, что магию нельзя препарировать, нельзя пришпилить на булавку, как отравленную цианидом бабочку, ваши предки, пытавшиеся загнать волшебство на хирургический стол, занимались самообманом, так не уподобляйтесь же им!
Магия, нашептывала Серас в поцелуи, это то, что можно пропустить через себя, даже не понимая этого до конца, магия — это риск. Жутковатое сравнение, но и мое посмертие для вас в чем-то жуткое, не так ли? Я вижу, как вы исподволь изучаете мертвое, что притворяется живым, скрепленное чарами моего Господина. И я благодарна вам за то, что вы не пытаетесь кокетничать со мной. Что пытаетесь «не замечать» моей инаковости, что вам с ней… интересно?
— Мне с тобой хорошо, — отрезает Госпожа с угрюмой, недовольной укоризной. И Серас стыдно, что она в ней сомневалась: воистину, кто еще может признаваться в любви ко всему потустороннему?
Она, лишь она одна…
«Неудивительно, что Хозяин так в нее влюблен», — слышит Виктория голос Бернадотте, и лишь ласково улыбается.
Пип сказал ей однажды — я сразу это понял. Между любовниками всегда есть эта пошловатая нотка, от нее не уберечься, сквозит напряжением, попытками «не выдать лишнего». Между ними было его обожание. Оно было таким огромным, таким яростным, что комнату распирало. Стоило ей появиться рядом с ним, и всем становилось не по себе. Все мы, такие жалкие и бесполезные, становились вдруг в его глазах опасными, потому что могли покуситься на единственную драгоценную для него жизнь. И неважно, что это будет — пуля, поцелуй или неуместная шуточка. Все, что не восторг и обожание — недопустимо. Даже безразличие.
Да, вторит ему Серас, укладывая Госпожа на спину, ладони под ее острые, напряженно выпирающие сквозь кожу лопатки. Особенно сейчас, без одежды — она нежная. Она почти уязвимая, если не знать, какой она бывает сильной. Она вдохновляюще отважная. Глядя на нее хочется стать таким же. Хочется защищать, завоевывать и оберегать. Обнаженная, почти слепая без своих очков, она редко, с какими-то всхлипами дышит.
Ей, кажется, страшно.
Сколько раз она отдавалась ласкам Виктории. Интегре привычны влажные от слюны и соков пальцы Виктории между ее ног. Ей привычен ее проворный язык между грудей, в ложбинке пупка, между бедер. Виктория легко находит ритм, что так нравится ей (ритм ее дыхания), когда она приникает низом живота к ее бедру, когда трется о нее всем телом, когда целует жадно и напористо, когда их языки переплетаются. Для Виктории это настоящее пиршество. Вампирское восприятие острее человеческого, вкус Госпожи, ее запах, ее стон — все звучит для нее одной, будоражит ее. Серас не так важно собственное удовлетворение — оно наступит в любом случае. Для нее, одинокой девчонки «со специфическими вкусами», вечно окруженной симпатичными однокашницами, болтающими только о мальчишках и фантазирующих об их задницах и членах, не было ничего привычнее угрюмого ежевечернего онанизма. Наспех выдуманные фантазии, попытки стерпеть внимание мальчишек, про которых она врала, будто бы те ей нравятся и которых одноклассницы пытались ей «сосватать». Гложущее, отчаянное, неприкаянное одиночество.
Рядом с Госпожой, с ее щедро протянутой, жесткой от гарды меча ладонью, не могло быть и речи об угрюмости. Госпожа стеснялась порой собственной неопытности и неловкости. Она даже делала ей больно иногда — резкими, неумелыми движениями. Но она умела чувствовать ее. Она была пылкой, желавшей обоюдного удовольствия, лишенного этого «господского» эгоизма. Ее губы, ее язык были напористыми и нетерпеливыми. Она приникала к Виктории ртом и пальцами, будто бросая ей вызов, будто опасаясь, что не сможет доставить ей удовольствие, а потому напирая все сильнее, все резче. Как тебе это? А вот это? А если я буду мурлыкать в процессе? Серас в ответ на ее старания беззвучно посмеивалась. Прикусывала губы. И поощрительно гладила ее по волосам.
Госпожа бывала с ней разной, очень разной. Порой даже злой, когда ей казалось, будто стоны Виктории и ее рваное дыхание — слишком «показные». «Не пытайся мне льстить, когда это неуместно», — так она высказалась в тот раз, сурово зыркнув на Серас прямо поверх ее же лобка, и Виктория хохотала почти до слез.
Но никогда Госпожа не боялась, даже когда все было «по-настоящему», как сама она, робко, почти по-девичьи, говорила. Когда сама, поддавшись пылкости момента, почти до боли насаживалась на пальцы Виктории, подставляя свою грудь ее поцелуям. Для нее это было самой серьезной данью их отношениям. Даже если кровь при этом они не проливали — каждый раз Серас была очень, очень аккуратна и нежна.
«По-настоящему будет теперь», — думает Серас. И тоже начинает бояться.
Не потому что теперь у них будет в распоряжении член — какая глупость, если бы он был им нужен, они раздобыли бы его уже на второй день, какой угодно формы и расцветки. «По-настоящему» — потому что теперь речь шла о последствиях. Потому что они вторгались на территорию той магии, которая тем притягательнее, чем страшнее — ведь она соединяла их с Той стороной.
Забыться. Раствориться в пустоте, но не исчезнуть — стереться из прошлого, будущего и настоящего, перестать быть во всех временах и измерениях. Их не-жизнь — подобие, обманка, субстрат из вечного ничто, что порождает саму тень, оборот жизни человеческой, мертвой без нее, несуществующей, ведь для тени нужен человек. Нужно солнце. И Виктория видит его, пока целует госпожу, пока прижимается грудью к ее груди. Живот к животу, лобок к лобку, сплетение бедер и крепко стиснутых пальцев. Сердце Госпожи разгоняет ее собственное, и в этом поцелуе Серас жмурится так крепко, так больно, что за смеженными ее веками разгорается бело-желтое марево. Вспышка — темнота.
Тень. Пустота. Место, в котором исчезает звук, в котором гаснет тихий, едва уловимый стон из ее приоткрытых губ.
В этой пустоте, в средоточии ее личного Ничто, теперь живет Пип Бернадотте. И когда солнце гаснет — она протягивает руку и чувствует его пальцы на своих. Она может представить их, она помнит их единственное прикосновение. Она готова была убить за это прикосновение — и убила, так они и связаны теперь, через кровь и тоскливые, несбывшиеся мгновения вместе. Он часть ее — далекая и близкая, самостоятельная и бесполезная. «Ничего не бойся, красавица моя», — шепчет он полушутя, пока ее губы вторят то же самое Госпоже. Она никогда не видела Капитана обнаженным. Смешно, но прежде обнаженное мужское тело казалось ей скорее уж отталкивающим. Она никогда не фантазировала о нем. Она изучает его с пугливым интересом, и насколько она кажется опытной и всезнающей для своей Госпожи, так и она перед ним, перед своим (во всех смыслах) мужчиной кажется перепуганной и робкой.
— Потрогай, — звучит он ласково, хрипловато, — потрогай, он не кусается.
Серас чуть хмурится от натуги. Нужно не просто потрогать, но вообразить себе для начала то, к чему предстоит прикоснуться. Он подталкивает ее память. Сообщает ей детали (стыдно-то как!) на ухо, пока она сама творит из пустоты то, чем он был (остается) когда-то. В отличие от нее, он не стесняется вовсе. Сообщает, что яйца на ощупь прохладные. Что волосы жесткие, с рыжеватым отливом, что нравилось всем его девицам, а его самого порядком бесило. Он не был обрезан — и это казалось очень странным всем его американским пассиям. А насчет размера — «О, черт, красавица моя, мне ужасно хочется тебе приврать лишний раз, но не будем». Виктория прыскает ему в плечо — черт! Это забавно, но он ведь прав. Сегодня им это нужно не для бахвальства. Представь себе свою ладошку. Да, вот ее, подрагивающую, узкую и такую сильную. Ее хватит. Ее будет в самый раз. И это будет почти правдой, да-да. Не спеши.
От страха и двойного вожделения у Виктории перехватывает дыхание. Телом она с ними обоими, с теми людьми, ближе которых она не знала, ради которых бьется ее мертвое сердце. Ни секунды она не будет колебаться, если их не станет — она прожила в одиночестве всю свою жизнь, и лишь Господин, больше, чем Отец ее, подарил ей в посмертии смысл Служения. Эта связь прочнее уз Семьи, она больше, значительнее, ведь для нее нет никаких преград. Она может считать Госпожу свою Матерью, а может — Женой. И Дочерью. Их связывает переменчивая, амальгамная алхимическая гермесова связь, и она перетекает через каждый знак калейдоскопа. Серас ищет нужные ей — Дороги и Тропы. В ее рассудке, в ее крови, есть тонкая алая нить, что ведет к ее Господину.
Госпоже она объясняет просто — «Я знаю, что он вернется». На уровне ее тела, на уровне ее рассудка, это как пульсирующая в ее теле артерия. Она — его, вся кровь, что он ей отдал в день Становления, все еще принадлежит ему. И она может…
Она думает, что может. Призвать его. Или расшевелить. С ее стороны — он будто бы спит. И в этом сне ее сил недостаточно, чтобы пробудить его ото сна, но Госпожа… она сможет. Виктория уверена.
Она шепчет Госпоже»: «Не бойтесь». Еще: «Я люблю вас». И: «Простите меня». Интегру (она никогда не сможет назвать ее по имени, нет, нет…) колотит крупная дрожь. Она не до конца понимает происходящее, хоть и связана с ними (Всеми тремя) узами кровной связи. И это хорошо. Она ведь человек. Ей не нужно до конца понимать вампиров и их слуг. Нельзя понимать их.
И пока Виктория успокаивает ее, ласково целует в шею и в грудь, бодает ее в висок и готовит, как может. Сама она боится не меньше. Инстинктивно она поворачивается к Пипу спиной: так ей отчего-то спокойнее. Безопаснее. Его тело, наспех слепленное из их общих воспоминаний, кажется ей непривычно твердым после мягкого, уютного и теплого тела ее Госпожи. Он прижимается к ее спине, и Виктории приходится опереться о пустоту, будто о стену. Дыхание у ее уха и плеча. Крепкое, уверенное прикосновение к талии — он держит не ее, он держится сам. Серас выдыхает — подается спиной назад. Вот он, этот самый член, «размером с ее ладошку», который она буквально вылепила для них всех, который ей хочется еще раз потрогать. Чтобы обвыкнуться. Чтобы приноровиться. Прикосновение получается сухим, каким-то тревожным, и Пип аккуратно поправляет ее: «Не так». Он будет чуть влажным. И гораздо более твердым. Он будет послушным твоим пальцам. Он будет думать за меня и за тебя, и это самое неприятное в этом процессе. Как собака на поводке, которая тянет тебя вперед всей силой. Здоровенный такой кобель.
Серас тихо смеется. Ей очень, очень приятно от его шуток, от его ласкового, терпеливого голоса. Ей почти не больно, когда он оказывается внутри нее — такой, каким она хочет его чувствовать. Твердый, заполняющий до упора, почти до боли, и она пытается уловить это самое почти. Пьянящее ощущение завершенности, окончательности их связи — этого, наверное, ей так сильно не хватало. И даже этого сейчас недостаточно, этого мало. Виктория обливается потом, почти роняет голову. Пот льется по вискам на грудь, заливает ее глаза, ей хорошо и больно, ей чудовищно, невыносим хочется движения, хочется, чтобы он так же держал ее за талию, притягивал к себе до упругого, влажного шлепка этих самых прохладных яиц о ее бедра, хочется, чтобы это было сперва медленно и тягуче, а потом все быстрее и быстрее, чтобы ее кровь горела в жилах…
Кровь. Ей нужно думать о крови, что прольется сегодня. Ей нужно думать о крови, что взывает к ней с Той стороны.
Кусая губы, призывая его тонким шепотом подождать, подождать еще секундочку, еще чуть-чуть, Виктория погружается еще глубже того слоя подсознания, где она распласталась вместе с капитаном Бернадотте о невидимую стену, где он впервые, по-настоящему, берет ее, пока она берет свою Госпожу. И в этом всем есть еще одна, тоненькая, пульсирующая красная ниточка. Тело ее меняется. Принимая своего Капитана изнутри самой себя, Виктория пытается…
Ей кажется — это будто чихнуть. Нестерпимый зуд, от которого иначе не избавиться, но — вывернуться. Тело наизнанку. Как и чих, это совсем не больно, а скорее очень, очень приятно. Несравнимое чувство облегчения. Серас тянет руку внутрь самой себя, хватает эту красную нить и изо всех сил тянет ее. Трясет. Вспоминает что-то из совсем позабытой жизни: когда в воскресенье она подкрадывалась к спящему папе и, ухватившись обеими руками, хватает его за плечо и изо всех сил его трясет, чтобы он проснулся и поиграл с ней.
Чтобы он проснулся.
Она знает, что он не услышит по-настоящему. Что он не вернётся вот так — просто. Иначе хватило бы и одного простого зова. Нет, нужно нечто большее. Жертвоприношение. Кровь — всегда все дело в ее крови, так и есть. И чем глубже она погружается, чем яснее вырисовывается в глубинном мраке (там, где их всех никогда не было) его плечо…
Тем яснее тяжесть ее тела, зов воплощения. Ей тягостно и приятно, в этом самом ожидании звонкого высвобождения. Это происходит в один миг.
Вот Серас делает вдох
(Пип кусает ее за плечо, дергает ее бедра на себя, проникает в нее так глубоко, что выбивает из горла стон)
(сумрак обретает форму, и ее Господин, не просыпаясь, будто тролль под горой, шевелится в своем сне, отвечая на ее зов)
(Госпожа прижимается к ее животу ближе, еще ближе, готовится к тому, чего не понимает, но что интуитивно предчувствует)
Все узлы завязаны на ее теле и рассудке. И когда Серас, переполненная всеми этими чувствами, надрывно, почти с болью, выдыхает, тело ее — уже не ее в полной мере. Странно веселящее ощущение — вот она буквально моргнула, а у нее появился член. Он в ее подрагивающей от вожделения руке. Он такой, каким она его придумала для себя и для нее… и в то же время — не ее. Он настолько же реален, насколько иллюзорен — она вынула его из глубин своего тела, взбудораженного фантазиями и внутренними переживаниями. Он откликнулся на ее зов (боже, как глупо это звучит!)
И он не принадлежит Пипу Бернадотте. И принадлежит ему. И является ее частью Все эти состояния перетекают одно в другое
(Дочь, Любовница, Мать)
И Госпожа все-таки не удерживается от удивленного, почти перепуганного всхлипа, когда она чувствует это призрачное, но горячее, влажное прикосновение.
— Потрогайте, — хрипло шепчет Виктория с мужскими интонациями (чьими?). — Он не кусается.
Она не уверена до конца, как им пользоваться.
(Пип Бернадотте подсказывает ей — изнутри, и ей кажется, что она должна подарить Госпоже эту боль, ведь слаще ее нет ничего)
Он помогает ей. Направляет. Ей кажется, будто его твердая, но ласковая, покрытая веснушками рука берет ее (не ее) член в руку. Крепко сжимает пару раз с характерным глуховатым шлепком. И…
Какой бы ни была она подготовленной, как бы Серас ни старалась — Интегре больно. Ей больно настолько, что каждое ее (их) движение выжимает из ее глаз слезы. Она часто и мелко дышит сквозь зубы (как при родах), мечется под ними и кричит. Виктория двигается. И чувствует чужим рассудком.
(это сон, сон блаженный, сон желанный, где он, в пустоте, что рождает желания, что пожирает их, со своей Госпожой, что возникла с ним рядом, и в этом сне ее рука сжимает до боли, почти до пробуждения, его плечо, и он рядом с ней, он в ней, как мечтал когда-то, он шепчет ей что-то ободряющее и нежное, он рядом, совсем близко, и он хватается за нее, подминает под себя, обнимает ее до обморока — только руки его отчего-то тонки и нежны, и сам его голос — незнакомый и легкий, почти девичий всхлип)
Все это оборвется, когда спящий великан перевернется на другое плечо. А Виктория, вышибленная из собственного тела избытком чувств, потеряет сознание прямо на своей Госпоже.
Она скажет ей робко, с надеждой: говорят, вампиры все-таки могут иметь детей. Если верить старым восточным сказкам. Да, я знаю про курс вампирологии вашего дражайшего дедушки, но разве будет настоящий ученый полагаться на сведения, которые поступили из одного только источника?
А что если…
Госпожа привела ее в чувство с трудом. Она успела избавиться от окровавленных простыней до ее пробуждения — чтобы не будоражить лишний раз, так она сказала. Викторию это покоробило (будто она какое-то животное, что не умеет держать себя в руках!), но она смолчала. В конце концов, ее затея была… болезненной. Это самое мягкое, что можно было сказать. И в чем-то грубая. Почти жестокая. Госпожа хотела поплакать — Виктория чувствовала запах непролившихся слез. Но им это нужно было, потому она и не выгоняла Викторию из спальни, не так ли? Потому она говорила с ней, пусть и слегка заикаясь от волнения.
«Предупреждай меня в следующий раз», — скажет она. Будет говорить, что Виктория слишком ее убаюкала. Загипнотизировала, можно сказать. С твоей стороны это было почти что подло — Серас остается лишь пристыженно опустить голову.
В свое оправдание она может сказать лишь: «Я верю, что это сработает».
(«Вы знаете это, потому что чувствовали его»)
И Виктория — тоже. Тугое, наполненное семенем чрево, кульминация, высшее телесное удовольствие, что можно представить — о, боже! Как мужчины это выносят! Там, где женщина может получать удовольствие раз за разом, они будто выключаются, бр-р-р.
До чего странное было ощущение.
— Вы сказали — «В следующий раз»? — все-таки решается она переспросить.
Ее Госпожа прикусывает губы. Виктории почти жаль, что она пропустила момент ее осознания. Хочется верить, что она не убежала немедленно в ванную комнату, чтобы… ох, это было бы ошибкой.
Нет, Виктория представляет, как Госпожа подносит руку к своим бедрам. Как прикасается к ним, а потом, переборов первый инстинктивный страх непонимания, укладывается на спину. Обнимает свои колени и притягивает их к груди, баюкая их, словно…
— Да, — кивает Виктория, чуть слышно рассмеявшись. — Да, эти легенды не врут. Я чувствую.
— Я хочу знать наверняка, — этим ее словам недостает привычной жесткости, но Виктории приятно их слышать.
Она (они) готовы помогать ей (им) справиться с этим. У Виктории захватывает дух от одной перспективы: как справиться Господину с громким, двойным зовом взывающей к нему крови? Она представляет себе, как Госпожа взлелеет в своем теле плод, дивный плод, чудесный. Виктория поможет ему появиться на свет. Сделать первые шаги. А потом отведет его к гробнице в подвале, позволит прикоснуться к нему — и тогда он точно услышит и вернется…
Но даже не это главное. Главное — помочь Госпоже справиться с той пустотой, что раздирает ее изнутри. Это будет не так просто — судя по напряжению (и по тому, что у Серас кровь пошла носом), не каждая такая попытка увенчается успехом. Но они будут пробовать до тех пор, пока не получится.
Сколько бы времени это ни заняло — всем им, объединенным кровью, не занимать упрямства. И разве может быть цель приятнее и лучше?
Виктория тихонько зовет ее: «Госпожа», — и тянется с постели поцелуем, на который Интегра отвечает не сразу. Надо попросить ее бросить курить. И в принципе следить за своим здоровьем.
Ее ладони обхватывают лицо Серас.
Если ее голова и может кружиться сильнее, то лишь от того чувства благодарности, которое Госпожа передает ей через этот поцелуй.