Work Text:
Цзинь Гуанъяо приходит в себя постепенно. Сначала он понимает, что дышит. Вдох, выдох. «Я жив?» — удивляется он, и густая темнота перед глазами становится прозрачнее.
Затем приходят звуки.
— Ты ведь не собираешься держать его здесь? — спрашивает кого-то невидимого невидимый же Лань Ванцзи.
Цзинь Гуанъяо делает над собой усилие и продолжает дышать ровно. Не стоит показывать, что он очнулся. Его положение и так хуже некуда: он ранен, полностью в чужой власти, у него нет правой руки…
Хотя подождите. Локоть правой руки прижимается к его талии. Как такое может быть? Это сон? Предсмертная фантазия?.. Преисподняя?
В преисподнюю бы не пустили Лань Ванцзи.
— Ты знаешь другое подходящее место? — мягко возражает человек, которого тоже бы выгнали из нижних миров взашей.
— Диюй? — отвечает Лань Ванцзи без раздумий.
Цзинь Гуанъяо не может не присоединиться к беседе.
— Вы удивитесь, достопочтенный Ханьгуан-цзюнь, — говорит он, открывая глаза, — но я сам только что обдумывал именно этот вариант.
Голос слушается плохо, звучит хрипло, как воронье карканье. Прежний Цзинь Гуанъяо сгорел бы со стыда за столь отвратительную манеру речи. Новый Цзинь Гуанъяо опозорился так основательно и глубоко, что ему плевать.
Братья поворачиваются к нему одновременно, одинаково прекрасные, одинаково неземные. На лице младшего тут же проступает отвращение. Лань Сичэнь остается печальным и отрешенным.
Цзинь Гуанъяо несколько мгновений жадно вглядывается в его черты в поисках малейших признаков презрения (он знает эти признаки лучше чего-либо другого) и, не найдя, закрывает глаза.
В его обстоятельствах нелепо чувствовать столь острое облегчение по такому незначительному поводу. Но Цзинь Гуанъяо чувствует именно облегчение, сладкое и затапливающее.
Лань Сичэнь по-прежнему не презирает его. Может быть, ненавидит, но — не презирает.
Братья Лань между тем продолжают спорить. Цзинь Гуанъяо не вслушивается, но Лань Ванцзи упорствует, кажется, впервые в присутствии Цзинь Гуанъяо возражая старшему брату. Интересно, что его так возмутило? Неужели Лань Сичэнь притащил этого злодея в Гусу?
А ведь в Гусу есть подходящее место для преступника, вспоминает он. Если его догадка верна... Разумеется, Лань Ванцзи в бешенстве.
Но неужели Лань Сичэнь… Цзинь Гуанъяо смеется. Казалось бы, обстоятельства не располагают, но ведь это очень смешно, правда?
Братья мгновенно прекращают спор. Видимо, прикидывают, насколько основательно он тронулся умом.
Цзинь Гуанъяо открывает рот, чтобы сказать Лань Ванцзи что-нибудь о доме его матери. Что-нибудь очень вежливое и убийственное. Выразить сожаления или принести извинения — он будет импровизировать, подыщет самую мерзкую формулировку на ходу. Но Лань Сичэнь едва заметно шевелит губами, и губы самого Цзинь Гуанъяо намертво склеиваются.
Знаменитое заклинание закрытого рта, понимает Цзинь Гуанъяо и смеется снова.
***
Он приходит в себя от того, что его раздевают. Мягкую глубокую ауру того, кто к нему прикасается, он узнал бы при любых обстоятельствах.
— Эргэ? — зовет он и открывает глаза.
Лань Сичэнь не говорит: не называй меня больше так. Но и не отзывается привычной улыбкой на зов.
— Я должен осмотреть твои раны, — у него чужой, бесцветный голос. — Если это причиняет боль, скажи мне, я дам тебе обезболивающий отвар.
— Никакой боли, — улыбается Цзинь Гуанъяо. — Только наслаждение.
Лицо Лань Сичэня каменеет еще больше.
— Твои прикосновения, — зачем-то поясняет Цзинь Гуанъяо, — Я не мечтал ощутить их когда-либо вновь. Тем более настолько интимные.
Лань Сичэнь прикрывает глаза, как от острой боли. Как будто Цзинь Гуанъяо ударил его.
— Твое положение плачевно, Цзинь Гуанъяо, — все тем же бесцветным тоном замечает он, — Мир заклинателей жаждет твоей крови. Единственный человек, на защиту которого ты можешь расчитывать, — это я. Тебе не стоит вести себя со мной неосмотрительно.
— Ах, эргэ. Ты не лишил меня своей защиты из-за всех моих страшных преступлений. Неужели лишишь из-за одной глупой шутки? В это трудно поверить.
Они встречаются взглядами. В глазах Лань Сичэня такая боль, что Цзинь Гуанъяо прикусывает язык.
— Я прячу за дерзостью отчаяние, — произносит он быстро. — Прости меня, я больше не скажу ни слова.
— Не стоит называть меня «эргэ», — говорит Лань Сичэнь то, что должен был сказать с самого начала.
Теперь больно уже Цзинь Гуанъяо. Но, разумеется, никто здесь не станет его жалеть.
Лань Сичэнь распахивает его нижнее платье, обнажая правое плечо. А затем приходит боль — ровно там, где прошелся меч Лань Ванцзи.
Цзинь Гуанъяо обещал молчать, поэтому не кричит и даже не стонет. Только до крови закусывает губы и зажмуривается.
Когда боль, наконец, становится тише, его щеки мокры от слез.
— Я же просил сказать мне, если будет больно.
Лань Сичэнь берет его за подбородок и вытирает слезы рукавом. В этом жесте так много заботы, что Цзинь Гуанъяо рыдает, уже не сдерживаясь.
Лань Сичэнь хмурится. Тянется за чашкой, которую поставил на столик у кровати.
— Не прошло? Выпей!
Губ Цзинь Гуанъяо касается фарфор, и он узнает запах. Снимающий боль отвар, сколько раз он пил его из рук эргэ на неудачных ночных охотах?
— Спасибо, глава Лань, — говорит он, мстительно используя титул. — Но боль, которая заставляет меня лить слезы, не снимается вашим отваром.
— Разве ты не сам себя погубил? — спрашивает Лань Сичэнь, но чашку убирает.
Цзинь Гуанъяо качает головой.
— Нет. Но я не жалуюсь. Просто пытаюсь увильнуть от твоей… простите, вашей, глава Лань, горькой настойки.
Лань Сичэнь хмыкает, печально и, кажется, невольно.
— Лань Сичэнь. Можешь называть меня «Лань Сичэнь». Этого будет достаточно.
Он встает, и сердце Цзинь Гуанъяо сжимается.
«Не уходи! — хочет он крикнуть. — Побудь со мной еще немного!»
Ему снова хочется плакать. Хочется спросить жалкое: «Когда ты придешь опять?» Хочется вцепиться эргэ в рукав.
Он слышит, как Лань Сичэнь делает несколько шагов. Но не уходит. Останавливается. Несколько секунд между ними тишина, а затем на Цзинь Гуанъяо льются звуки флейты.
«"Очищение сердца"? — не верит Цзинь Гуанъяо своим ушам. — Эргэ, ну, что ты за человек?»
Он бы рассмеялся, но Лань Сичэнь вкладывает в звуки всю свою силу, и сопротивляться мелодии невозможно. Цзинь Гуанъяо затапливает светлое, нежное и глубокое чувство.
Эргэ любит его. Все можно исправить. Он, Цзинь Гуанъяо, — чистый, хороший человек. Все образуется.
Он не замечает, когда «Очищение сердца» переходит в «Покой».
Во сне он улыбается.
***
Он просыпается от боли. Широко распахивает глаза и утыкается взглядом в темноту. «Ночь, — думает он с отчаянием, — и я один. Небеса, как же мне это выдержать?»
Болит не только плечо. В груди, куда вошел меч Лань Сичэня, будто проворачивается раскаленный железный прут.
Цзинь Гуанъяо ерзает и скулит, но кричать не решается.
Он слышал, что от боли умирают, но не уверен, что это тот случай.
«А может, и недурно было бы умереть», — думает он, когда новая волна мучений обрушивается на него. И снова жалко, как истерзанная собака, скулит.
Над ним светится талисман, но Цзинь Гуанъяо не может разобрать знаки. Возможно, талисман сохранит ему жизнь. Если повезет — еще и рассудок…
Двери раздвигаются, кто-то быстро входит в павильон.
Щелчок пальцев — и воздух мягко озаряется голубоватым свечением. Заклинание клана Лань, Цзинь Гуанъяо часто видел его на ночных охотах с Лань Сичэнем.
Но с ним сейчас не Лань Сичэнь.
— Пей!
Лань Ванцзи поднимает его голову за волосы, в губы упирается чаша со знакомым отваром.
В этот раз Цзинь Гуанъяо не надо уговаривать дважды. Он торопливо глотает, пока чаша не пустеет полностью.
Боль отступает почти мгновенно. От облегчения по щекам Цзинь Гуанъяо текут слезы.
— Лань Чжань, — Вэй Усянь появляется из темноты как демон ночи. — Это не терпело до утра?
— Нет.
Лань Ванцзи убирает чашку и садится рядом. У него вид человека, который собирается сидеть здесь долго, и Цзинь Гуанъяо начинает нервничать.
— Давай просто уберем его… — Вэй Усянь тянется к талисману, который больше не светится.
Лань Ванцзи перехватывает его за запястье:
— Нет!
Вэй Усянь недовольно поджимает губы.
— Но ты устал! Господин Цзинь не стоит того, чтобы ты не спал ночами!
— Я забочусь не о нем.
— Если этот талисман призван оповещать о моем… недомогании, — вмешивается Цзинь Гуанъяо, — то его действительно стоит убрать. Никому не будет лучше, если я доставлю еще больше проблем. Боль же не настолько ужасная, чтобы я не мог ее терпеть.
Последнее утверждение далеко от правды. Но зарабатывать еще большую ненависть этих двоих неразумнее, чем напроситься на пытку.
— Вас не спросили, — огрызается Вэй Усянь. — Лань Чжань, ты ведь не собираешься дежурить здесь вечно?
— До утра, — отрезает Лань Ванцзи, и Вэй Усянь скучнеет.
— Если уважаемый Цзэу-цзюнь так любит мучить себя, кто я, чтобы ему мешать. Но мучить еще и тебя я не позволю, — ворчит он, послушно садясь рядом.
— Это не мучение. Иди спать.
— Без тебя? Ха! — Вэй Усянь недовольно крутится на месте, затем пробует снова: — Давай снимем талисман? Лань Чжа-а-ань! А утром повесим обратно, Лань Сичэнь ничего не заметит!
— Если он умрет, брат бросится с обрыва.
Лань Ванцзи произносит это так же безэмоционально и уверенно, как и все остальное.
— Цзэу-цзюнь отлично летает, — бормочет Вэй Усянь и умолкает.
«Как же быстро ты сдался», — недовольно думает Цзинь Гуанъяо. Теперь, когда боль утихла, присутствие этих двоих… обременяет.
Он пробует пошевелить левой рукой, и, к счастью, она поддается. У него даже получается выпростать ее из-под одеяла и потянуться к талисману.
— Я сам его сниму, — говорит он вежливо. — Вся ответственность будет на мне.
Увы, к талисману он не может притронуться.
— Ваши духовные силы запечатаны, — поясняет Вэй Усянь.
— Цзинь Гуанъяо, — оживает Лань Ванцзи. — Не двигайся.
Цзинь Гуанъяо собирается опустить руку, но замечает кое-что и замирает с поднятой над лицом рукой. Сползший рукав оголил предплечье, и в голубоватом свете освещающего заклинания видно: его запястье обмотано тонкой светлой лентой.
Игнорируя резь в груди, он подносит руку к глазам и несколько мгновений рассматривает полосу ткани, охватывающую руку. По белому полотняному полю бегут едва заметные облака.
Лань Ванцзи крепко берет его за запястье и заставляет положить руку на постель.
— Будешь вредить себе, сыграю «Покой».
— Да, да, сыграй ему «Покой», Лань Чжань, пожалуйста! И пойдем уже спать!
— Как это понимать? — спрашивает Цзинь Гуанъяо у Лань Ванцзи. — Кто из клана Лань повязал мне свою ленту?
— Что значит «кто»? — фыркает Вэй Усянь. — А то вы не знаете? Подождите! Вы не знаете? Лань Чжань, Цзэу-цзюнь что, соврал? Цзэу-цзюнь? Соврал Совету? Лань Чжань, ну, что ты молчишь?
— Я не знаю.
Когда Цзинь Гуанъяо снова смотрит на Лань Ванцзи, пальцы того уже лежат на гуцине.
«Вот и обещанный "Покой"», — думает Цзинь Гуанъяо без особого сожаления.
И действительно, знакомые усыпляющие звуки заполняют павильон.
— Не спрашивай брата, — слышит Цзинь Гуанъяо перед тем, как заснуть.
— Да понял я, — усмехается Вэй Усянь. — Но вы, Лани, те еще фрукты, оказывается.
— Вэй Ин, — строго произносит Лань Ванцзи, и приходит тишина.
***
Аура эргэ. Теплая, спокойная, целительная. Цзинь Гуанъяо трется лбом о ладонь, которая легла ему на лоб. Ладонь тут же исчезает.
— Прекрати.
Цзинь Гуанъяо открывает глаза. Вокруг снова светло. Талисман по-прежнему висит над ним. Там, где ночью сидел Лань Ванцзи, замер Лань Сичэнь.
— Насколько же ты приятнее своего брата, Цзэу-цзюнь, — говорит Цзинь Гуанъяо, зачем-то вслух.
Лань Сичэнь хмурится. Он бледен и изможден, сдвинутые брови окончательно придают его лицу страдальческий вид.
У Цзинь Гуанъяо, самого безжалостного злодея мира заклинателей, сжимается сердце.
— Почему ты упомянул сейчас Ванцзи? — хмурится еще сильнее Лань Сичэнь. — Он был здесь?
— Да. Просидел всю ночь.
Цзинь Гуанъяо не собирался это говорить. Но слова слетают с языка сами.
— Ванцзи был здесь ночью? С какой целью?
— Я так понял, его призвал талисман... — предполагает Цзинь Гуанъяо, показывая глазами наверх. — Мне было больно. Видимо, этот талисман настроен на...
— Но этот талисман должен был призвать меня! Почему…
На лице Лань Сичэня на мгновение появляется недоумение, а затем он качает головой:
— Вэй Усянь...
— О! Кажется я только что сдал тебе твоего братца с его любовником, — произносит Цзинь Гуанъяо снова без всякого своего желания.
«Что я несу? — думает он недовольно. — Зачем я это несу?»
— Кстати, тебя я им тоже сдал. Прости.
Лань Сичэнь удивленно поднимает брови.
— Ночью я увидел кое-что на своей руке, — продолжает Цзинь Гуанъяо, будто кто-то очень словоохотливый говорит его ртом. — Твою ленту, если быть точным. Не сдержав себя, я необдуманно выказал удивление. Чем, в свою очередь, крайне удивил моих посетителей. Я так понял, история, которую рассказал им ты, мое неведение исключала. Верно?
Лань Сичэнь встает и поворачивается к нему спиной. Солнечный свет играет в его полураспущенных волосах и заставляет сиять серебряную заколку.
— Я сказал это всем главам орденов, — говорит он без выражения. — Что мы партнеры по парному совершенствованию. Что наш союз был заключен по всем правилам после смерти твоей жены. И что ты не носил ленту только потому, что мы договорились держать наши отношения в тайне, пока не улягутся беспорядки.
— Ты совсем умом тронулся, Цзэу-цзюнь? Зачем ты погубил свою жизнь?
Цзинь Гуанъяо закусывает губу, но поздно. Необдуманные слова вылетают изо рта сами с самого момента его пробуждения.
Лань Сичэнь поворачивается к нему. Его лицо светится чувством, которое Цзинь Гуанъяо не улавливает вполне точно. Гнев? Боль? Отчаяние? Все-таки гнев?
— Моя жизнь была бы погублена, — говорит Лань Сичэнь, и голос его звенит, — если бы ты умер от моей руки, страшной смертью, и обрел не менее страшное посмертие!
— Я бы справился с этим!
Цзинь Гуанъяо не хотел повышать голос, но у него сегодня что-то с выдержкой.
— С чем именно? С чем именно ты бы справился, А-Яо?
— Со всем перечисленным, — твердо поясняет Цзинь Гуанъяо. — Я не боюсь ни смерти, ни преисподних. Мне было немного обидно за то, что ты не сдержал свое слово. Но с этим я бы тоже справился.
Лань Сичэнь смотрит на него, не отрываясь, и медленно качает головой.
— А-Яо. Неужели люди правы, и ты безумен?
— А-Яо, — повторяет Цзинь Гуанъяо мечтательно. И снова закусывает губу. Вот этого точно не надо было говорить.
Лань Сичэнь вздрагивает и снова сдвигает брови. Кажется, «А-Яо» сегодня больше не будет.
— Я пришел, чтобы поделиться с тобой духовной силой, — сухо говорит Лань Сичэнь, — Так же, как и вчера, будет больно. Поэтому — выпей.
— Этот отвар скоро потечет у меня из ушей, — ворчит Цзинь Гуанъяо.
Да что с ним сегодня такое? Почему язык не держится во рту?
Он послушно выпивает чашу до дна.
А потом несколько мгновений испытывает только блаженство. Лань Сичэнь распахивает его одежды, долго и аккуратно трогает плечо. «На мне его лента», — вспоминает Цзинь Гуанъяо. Но, к счастью, не успевает сказать это вслух: пришедшая все-таки боль выметает все мысли из головы.
Когда боль уходит, в ушах Цзинь Гуанъяо все еще звучит собственный крик.
— Прости, — Лань Сичэнь опускает глаза. — Это не должно быть пыткой. Я не наказываю тебя.
— Вот уж последнее, в чем бы я тебя заподозрил, — усмехается Цзинь Гуанъяо, переводя дух.
Лань Сичэнь все еще держит ладонь на его плече.
— На мне твоя лента, — говорит Цзинь Гуанъяо. И проклинает себя, когда тот отдергивает руку.
— Лани выбирают спутника один раз в жизни, — продолжает Цзинь Гуанъяо, повышая голос, холодея от того, что несет. — Сколько раз я напоминал себе это, когда хотел тебя поцеловать? Я двенадцать лет ходил вокруг тебя кругами и не решался приблизиться. Потому что, ну, как же можно, он же не такой, у него же на всю жизнь, и уж точно ты, Цзинь Гуанъяо, не вариант! И, смотрите-ка, вдруг оказалось, что вариант — именно я! Зачем ты угробил свое будущее, эргэ? Даже я не посмел его угробить! Зачем ты так поступил с собой?
Последние слова он уже кричит.
Лань Сичэнь смотрит на него, широко распахнув глаза.
— Что это за представление? — произносит он наконец. — Зачем ты говоришь мне все эти нелепицы?
— И чем же сказанное мной нелепо? — взвивается Цзинь Гуанъяо. — Такой ничтожный человек, как я, не может любить и желать блистательного Цзэу-цзюня? Но разве запрещено ничтожным людям мечтать? И разве хоть раз я осквернил тебя непристойным вниманием?
Лань Сичэнь качает головой.
— Нет. Ты никогда не проявлял ко мне внимания, о котором сейчас зачем-то говоришь. Ты был женат и счастлив в браке...
— Я бы убил ее, дай ты мне хотя бы малую надежду!
Лицо Лань Сичэня каменеет.
Цзинь Гуанъяо в ужасе зажимает себе рот. Такого... он не мог сказать Цзэу-цзюню добровольно. Очевидно, на него наложено заклинание!
Лань Сичэнь обводит взглядом пространство вокруг и уходит из поля зрения.
— Это талисман правды, — говорит он удивленно откуда-то сзади. — Кто его здесь закрепил?
— Вэй Усянь, — говорит Цзинь Гуанъяо с ненавистью. — Кто еще?
— Я ставлю на Ванцзи.
Лань Сичэнь снова появляется напротив. В пальцах он сжимает сложенный вдвое лист желтой бумаги.
— Я знаю, как работают такие вещи, — говорит он задумчиво. — Должно быть, для тебя мучительно настолько терять над собой контроль. Прости.
Цзинь Гуанъяо молча закрывает глаза. Вчера казалось, что чувствовать себя еще более жалким он просто не сможет. Но он, как обычно, недооценил свои сомнительные возможности.
— То, что ты сказал сейчас, — тихо продолжает Лань Сичэнь, — обескураживает.
— То, что я готов был убить Цинь Су?
Лань Сичэнь вздыхает.
— Это тоже.
Точно. Цзинь Гуанъяо же только что обнажил главный нарыв своего черного сердца.
— Убей меня, — говорит он горестно. — Или я уничтожу твоего брата и Вэй Усяня. Дождусь, пока вы все потеряете бдительность, и страшно отомщу. Люди всегда теряют бдительность, рано или поздно, нужно только уметь ждать.
— Цзинь Гуанъяо. Я же сложил талисман так, чтобы он перестал работать.
Это, конечно же, игра раздраженных нервов. Не мог же Лань Сичэнь действительно улыбаться.
— Мне больше нечего терять, — поясняет Цзинь Гуанъяо.
Лань Сичэнь садится на край его постели.
— На самом деле, тебе есть, что терять. Твои преступления повергли мир заклинателей в смятение. Глава Не жаждет твоей смерти, чем более ужасающей, тем лучше. Главы прочих орденов тоже не настроены оставлять тебе жизнь. Мне отдали твое тело только потому, что, во-первых, не верили, что тебя еще можно спасти. А во-вторых, никто не захотел со мной сражаться, особенно после того, как Ванцзи встал на мою сторону, а за ним — Вэй Усянь. Только поэтому ты до сих пор жив. Так что ты — пленник Глубин надолго. Пожалуйста, не ссорься ни со мной, ни с Ванцзи, ни с Вэй Усянем.
Цзинь Гуанъяо усмехается.
— Тебе ли не знать, каким безупречно вежливым я могу быть. Кстати, как тебе мое истинное лицо, не смягченное ласковой угодливостью?
Лань Сичэнь вздыхает.
— Признаюсь, я много думаю о том, каково твое истинное лицо. И не нахожу ответа. Не уверен, что тяжкое поражение, унижение и плен помогают человеку обрести себя. Ненависть искажает черты не хуже ласковой угодливости.
— А если ненависть искажала мои черты с младенчества? Если она впиталась в мою кровь с раннего детства и нас больше не разделить?
Лань Сичэнь смотрит на него пристально. В его лице нет гнева, только внимание. Кажется, он и правда пытается понять… Что ж. Цзинь Гуанъяо ему объяснит.
— Помнишь нашу первую встречу? — спрашивает Лань Сичэнь.
Этого вопроса Цзинь Гуанъяо не ждал. И, честно говоря, трогать сейчас их прошлое, наполненное лишь восторгом и прекрасными мечтами, ему не хочется.
— Почему ты спросил?
— Потому что тогда я не видел в тебе ни капли ненависти. И если позже я был слишком влюблен, чтобы замечать что-то, кроме твоих многочисленных достоинств, то в первую встречу я не был предвзят…
«Предвзят, может, и не был».
— Помнишь тех крестьян, что встретили нас, когда я вел тебя к себе? У тебя открылась рана, и они могли заметить кровь…
— Помню, — кивает Лань Сичэнь. — Ты тогда вернулся, чтобы узнать, успели ли они заподозрить нас, и заверил меня, что опасности нет… Подожди! Ты… убил их тогда?
— Да.
Цзинь Гуанъяо не думал, что когда-нибудь расскажет об этом.
Лань Сичэнь качает головой.
— Значит, я был слеп с самого начала.
— Их могли допросить, — перечисляет Цзинь Гуанъяо. — Они могли услышать о награде, обещанной за тебя, и сложить два и два. Они могли рассказать о тебе в таверне, а кто-то третий — уже Вэням. Риск был слишком велик.
— Полагаю, бессмысленно упоминать, что убийство невиновных не оправдывается такими вещами?
— Бессмысленно, — соглашается Цзинь Гуанъяо. — И только потому ты сейчас жив.
Лань Сичэнь кивает.
— Оказывается, ты сделал для меня гораздо больше, чем я знал. Убийство троих — предприятие не только безнравственное, но и опасное.
— Не такое уж и опасное, — Цзинь Гуаъяо пожал бы плечами, не опасайся он новой вспышки боли, — если знать на кого свалить. Тогда в округе свирепствовала шайка разбойников. Обчищали прохожих до нитки и перерезали горло. Увидев таких мертвецов, все говорили: ах, когда же этим бесчинствам положат конец! Так что я еще и разжился небольшими деньгами. Тебе ведь надо было купить лекарства, а в лавке мне платили совсем немного. К слову, я еще один раз ограбил и убил человека — когда тебе потребовалась новая одежда.
— О небеса! — Лань Сичэнь прикрывает ладонями глаза. — Не так она была мне и нужна!
— Да ну? Шел бы через посты Вэней в одежде с бурыми пятнами? Кровь, как ты помнишь, не отстиралась до конца. А потом, твоя одежда была не местного кроя, а искали именно чужака!
— У меня были деньги!
— Совсем немного для дальней дороги, да еще через посты, где драли за проход втридорога! Разве стал бы ты сам грабить прохожих, кончись у тебя деньги? Можешь не отвечать, мы оба знаем ответ! Ты голодал бы, тебе нечем было бы откупиться от вэньских солдат, пожелай они поживиться, и ты, быть может, попался бы, решив заработать услугами заклинателя!
— Я бы точно не стал представляться заклинателем. Если бы дорога привела меня к нужде, я постарался бы найти простую работу.
— Ну, разумеется! В простой работе ты же необычайно хорош! — желчь, которая много лет изливалась лишь на других — и то обычно только перед самой их смертью — впервые обратилась к Лань Сичэню. Это было горько, но и приносило облегчение, как приносит иногда при отравлении рвота.
Лань Сичэнь внезапно улыбается.
— Упрек попал в цель.
— Я хотел лишь сказать, что, устроившись на «простую работу» и показав нанимателям ту, уж прости, беспомощность, что демонстрировал мне, ты бы точно вызвал подозрения! Только очень знатный господин, достигнув зрелого возраста, мог оставаться в настолько полном неведении о том, что люди делают каждый день! А зачем знатный господин, надев бедное платье, бродит без денег? Даже идиот догадается, что он в бегах!
Лань Сичэнь задумчиво кивает.
— Сам бы я не одобрил ни одного из твоих решений. Но, возможно, ты прав, и не появись тогда в моей жизни тот, кто смотрит на вещи иначе, я не выжил бы.
— Ну, вот ты и признал, что убивать иногда бывает необходимо! — усмехается Цзинь Гуанъяо.
— Мне не надо объяснять необходимость убийства, А-Яо, — Лань Сичэнь снова произносит «А-Яо», и Цзинь Гуанъяо старается никак на это не реагировать, чтобы не спугнуть. — Я убил в своей жизни много людей. Больше, чем ты, полагаю. Но эти люди нападали с оружием в руках.
— Ну, а я всегда старался убивать безоружных, — заявляет Цзинь Гуанъяо прямо в его прекрасное благородное лицо. — Не так много у меня сил, чтобы позволять врагам воспользоваться своими.
Лань Сичэнь кивает снова.
— Коварство — оружие слабых. Это я тоже могу понять, А-Яо. Но как ты мог убить своего собственного сына? И… дагэ?
Цзинь Гуанъяо морщится.
— Я долго не мог решить, что делать с А-Суном. Рыдал по ночам, если хочешь знать, рвал зубами подушку. Но я был напуган. Мне казалось, стоит внимательно взглянуть А-Суну в лицо, — и все станет ясно про мой брак… Наверное, я ошибался и мог поступить иначе. Пожалуй, это единственное преступление, о котором я сожалею!
— А дагэ?!
— Вот о чем не сожалел ни мгновения!
Лань Сичэнь встает.
— А почему, собственно, я должен сожалеть? — повышает голос Цзинь Гуанъяо. — Он оскорблял и избивал меня. Публично унижал, разрушая все мои попытки хоть немного упрочить свою репутацию. А сколько раз он просто пытался меня убить без суда?
— Дагэ не стал бы тебя убивать!
— Да что ты говоришь? Сам-то веришь в свои слова? Если да, то ты просто не хочешь взглянуть на вещи честно! Если бы ты не боялся правды, если бы понял всю силу моего ужаса, может быть, тогда ты смог бы меня защитить! Может, тогда и Не Минцзюэ был бы жив!
Конец фразы Цзинь Гуанъяо уже выкрикивает. Он так зол, что даже боли больше не чувствует. Ярость клокочет в нем, не умещаясь в его слабом беспомощном теле.
— Так это я виноват в твоих злодеяниях? — холодно спрашивает Лань Сичэнь.
Он всегда любил Не Минцзюэ! Он всегда любил Не Минцзюэ больше Цзинь Гуанъяо! Возможно, даже в том самом смысле!
Цзинь Гуанъяо открывает рот, чтобы что-нибудь сказать. Неважно, что, лишь бы Лань Сичэню стало больно. Цзинь Гуанъяо знает его уязвимые места, он мог бы ударить прицельно…
Вместо слов ярость выходит из него мучительным кашлем. Рот отчего-то наполняется кровью, ее ни выплюнуть, ни сглотнуть, и кашель, как назло, не проходит, и Цзинь Гуанъяо захлебывается, тщетно пытаясь дышать.
***
Он приходит в себя в объятиях Лань Сичэня, лежа на животе, навалившись на него сверху. В кольце сильных рук почти спокойно. Почти хорошо.
Лань Сичэнь дышит ровно и глубоко. Он... спит?
Цзинь Гуанъяо пробует приподняться, и, к его удивлению, у него это получается. Ему как будто бы даже стало лучше.
Очень хочется рухнуть на постель, но он, дрожа, удерживается на локте. Белые одежды Лань Сичэня на груди обильно залиты кровью. Между бровей — глубокая морщина, под глазами круги, кожа, обычно сияющая совершенством, неприятно, болезненно бледна. Вряд ли хоть кто-нибудь сейчас назвал бы этого человека первым из самых красивых господ.
«Возможно, ему больше никогда не быть первым из самых красивых господ, — думает Цзинь Гуанъяо. — Кажется, я сломал и его красоту тоже, вместе с его безупречностью и всей жизнью».
Подобная мысль должна пугать, но Цзинь Гуанъяо чувствует глубокое злое удовлетворение. Не у одного него сломали все, что он имел!
Жаль только, что поплатился именно тот, кто был меньше всего виноват...
«А впрочем, почему только он? — силы оставляют Цзинь Гуанъяо, и он падает на постель рядом с Лань Сичэнем. — Поплатились многие. Вэнь Жохань. Эта скотина — мой отец. Не Минцзюэ. А уж шушеры, что скалила зубы за моей спиной, я передавил без счета».
Цзинь Гуанъяо улыбается. Искренне, от всей души.
«А ведь я действительно чудовище».
Он рассматривает эту мысль, как незнакомый любопытный артефакт, с разных сторон. Взвешивает на внутренних весах. Он готов признать ее истинной. Весь мир считает его тварью из преисподних, неужели, теперь и он сам присоединится к ним?
И никто не замолвит за него хотя бы одно доброе слово?
— Эргэ! — зовет он тихо. — Неужели даже ты теперь ненавидишь меня?
Когда он говорит «эргэ», Лань Сичэнь вздрагивает. А потом горестно, протяжно стонет.
— Нет! — шепчет он быстро и сбивчиво. — Нет! А-Яо... Не уходи... Потерпи немного... А-Яо, пожалуйста, потерпи... Я сейчас... Сейчас станет легче... А-Яо...
Он бредит? Слышать это жутко.
Цзинь Гуанъяо больно шевелиться, и приподняться на локте снова получается не сразу.
Лань Сичэнь мечется перед ним во сне — в подозрительно, пугающе глубоком сне — и ему снятся кошмары.
Цзинь Гуанъяо делает еще одно усилие и прижимается губами к его виску.
— Я здесь, эргэ, — говорит он отчетливо. — Со мной все хорошо. Не волнуйся.
Лань Сичэнь обрывает свое тревожное бормотание на полуслове. Затем всхлипывает и окончательно затихает. Его лицо постепенно расслабляется, становясь из напряженного просто несчастным.
Его несчастье больше не радует. Напротив, рвет сердце. Мгновение Цзинь Гуанъяо раскаивается, горячо и бесплодно, за свои недавние мысли, за брошенные в сердцах обвинения, за каждую рану, что он нанес.
Он осторожно ложится снова, так, чтобы положить голову Лань Сичэню на плечо. Правая рука не слушается его, но левой он может погладить ладонь Лань Сичэня, сплести их пальцы.
А потом он зажмуривается и молча, не вздрагивая, чувствует, как слезы текут по его лицу. Потому что все кончено. Все разрушено. И ничего не исправить.
***
Он приходит в себя от бесцеремонных прикосновений. Кто-то раздевает его, совсем не так бережно, как Цзэу-цзюнь. Ощупывает грудь и плечо. Пробегается пальцами по неизвестным точкам, уверенно, будто играет на гуцине хорошо знакомую мелодию. Каждое прикосновение ощущается остро и глубоко, будто чужие пальцы не просто касаются кожи, но проникают внутрь.
Эту энергию, мощную, тревожащую, неспокойную, конечно, ни с чем не спутаешь.
— Чему я обязан вниманием старейшины Илина? — вежливо спрашивает Цзинь Гуанъяо, открывая глаза.
— Смотрю, все ли с вами в порядке, — холодно откликается Вэй Усянь. — Цзэу-цзюнь сказал, что вчера вам стало хуже. Пытаюсь понять, что пошло не так.
— Почему Цзэу-цзюнь обратился к вам? — удивляется Цзинь Гуанъяо.
— А кто по-вашему собирал вас по кускам?
Вэй Усянь распахивает его одежды полностью. Трогает своими пугающими пальцами живот.
Цзинь Гуанъяо чувствует себя таким открытым и беспомощным, что ему хочется кричать.
— Что вы делаете? — цедит он вместо этого.
Вэй Усянь больше ему не отвечает.
— Что скажешь? — Лань Ванцзи появляется рядом из ниоткуда.
Вэй Усянь оставляет, наконец, Цзинь Гуанъяо в покое.
— Все с ним отлично. Лучше, чем было. Цзэу-цзюнь вообще в своем уме? Столько духовных сил тратить!
— Нет.
Лань Ванцзи мрачно вздыхает.
— Брат сказал, у него горлом шла кровь
— Может, и шла, — пожимает плечами Вэй Усянь. — Но сейчас он выглядит как насосавшийся комар, и все у него отлично.
— Замечу, — вмешивается Цзинь Гуанъяо, — что, несмотря на мою очевидно черную душу, немощь не дает мне никакой возможности отнимать у Цзэу-цзюня духовную энергию насильно. Так что хотя бы это не ставьте мне в вину.
Вэй Усянь смотрит на него непривычно строго.
— Вы пытались остановить Цзэу-цзюня?
— Я был без сознания! И если бы я знал, как остановить Цзэу-цзюня, я бы сделал это! Но правильно ли я понимаю, вы и сами не знаете, как подобное провернуть?
— Вэй Ин, — говорит Лань Ванцзи недовольно.
Вероятно, это означает «Хватит болтать с этим отбросом, пойдем, займемся чем-нибудь поинтереснее».
Вэй Усянь кивает ему и склоняется к Цзинь Гуанъяо.
— Так что произошло вчера?
— Я сильно разозлился, — смиренно перечисляет Цзинь Гуанъяо. — И довольно громко кричал. Не знаю, что из этого привело к неприятностям.
— Вы кричали на Цзэу-цзюня? — удивляется Вэй Усянь.
«После всего, что он для вас сделал?» — читается на его лице.
— Кажется, я сказал именно это, — невозмутимо подтверждает Цзинь Гуанъяо.
Вэй Усянь неприязненно морщится.
— Знаете, если ваша злоба вас убьет, я, пожалуй, не стану плакать.
Цзинь Гуанъяо улыбается ему, широко, тепло и доброжелательно.
— Если даже старейшина Илина возмущен моей безнравственностью, я воистину на вершине темной иерархии. И как тут обойтись без злобы?
***
Через четыре дня у него получается сесть в кровати. Правая рука по-прежнему не слушается совсем. Но болит теперь не только у плеча, но целиком, до кончиков пальцев. Вэй Усянь называет это хорошим признаком, но Вэй Усянь может и издеваться.
Кроме Цзэу-цзюня и старейшины Илина к Цзинь Гуанъяо теперь часто наведывается незнакомый адепт Гусу Лань, строгостью и неприступностью напоминающий Лань Ванцзи. Теперь уже он обрабатывает раны, поит отварами и ставит иглы.
Лань Сичэнь обычно приходит с утра. Придирчиво осматривает Цзинь Гуанъяо. Спрашивает о самочувствии и играет на Лебин.
Иногда мелодии знакомы Цзинь Гуанъяо, но чаще — нет. После визитов Цзэу-цзюня ему всегда ощутимо легче.
Вэй Усянь, напротив, приходит по вечерам. Не раздевая, бегает по телу Цзинь Гуанъяо своими быстрыми, как насекомые, пальцами. Его прикосновения по-прежнему ощущаются будто глубоко под кожей, и это довольно жутко.
С Цзинь Гуанъяо больше никто не разговаривает. Даже Лань Сичэнь, задав привычные вопросы, спешит отойти от постели и взяться за Лебин.
Впрочем, Цзинь Гуанъяо и сам не горит желанием вступать в беседу. С Вэй Усянем и незнакомым лекарем ему и говорить-то не о чем. Что до эргэ… Тот выглядит по-прежнему ужасно, и кажется милосердным позволить ему прийти в себя.
Иногда Цзинь Гуанъяо рассматривает ленту на левой руке. Никто не предложил ему ее снять, хотя его нижние одежды уже дважды меняли.
Глядя на тонкое полотно, вышитое еле заметным облачным узором, он повторяет про себя вещи, к которым сложно привыкнуть.
Эргэ пришел к нему на помощь, зная обо всех его злодеяниях.
Эргэ встал между ним и всем заклинательским миром и дал понять, что будет сражаться с теми, кто попытается забрать его жизнь.
Эргэ пожертвовал ради него своим добрым именем и своим будущим.
И наконец, рассуждая об их прошлом, эргэ сказал: позже я был слишком влюблен. Кажется, он этого даже не заметил.
Впрочем, он употребил прошедшее время, напоминает себе Цзинь Гуанъяо, чтобы не размечтаться окончательно. Сказал «был влюблен», а не «влюблен».
И все равно каждая из этих, новых, мыслей льет на разодранное в клочья сердце Цзинь Гуанъяо целительный бальзам.
В другие моменты он впадает в уныние. Тогда он часами перебирает в голове длинный перечень своих потерь. Его поражение настолько абсолютно, настолько унизительно, что подняться снова уже не представляется возможным. Рожденный на дне, он никак не может примириться с мыслью, что на дне и умрет. Что там же и проведет оставшееся ему время.
***
Через две недели он впервые встает с кровати.
Ходить трудно и сидеть долго тоже трудно, но он все равно каждый день добирается до окна и сидит неподвижно, рассматривая сад.
Вокруг дома растет горечавка. Цзинь Гуанъяо всегда нравились эти цветы.
Через три недели он впервые шевелит пальцами правой руки. Вэй Усянь радуется, как ребенок.
— Лань Чжа-а-ань! — кричит он. — Ты только посмотри, что у меня получилось! Я бесподобен, скажи?
Лань Сичэнь, осмотрев его руку, впервые за долгое время улыбается. И впервые снимает с другой руки Цзинь Гуанъяо ленту.
— Я постираю, — говорит он, — и верну.
— Ты не умеешь стирать, — усмехается Цзинь Гуанъяо.
— Умею.
Таков их первый за долгое время личный разговор
***
Лань Сичэнь приносит ленту на следующий день. Молча опускается на колени. Неспешно и аккуратно обматывает запястье Цзинь Гуанъяо. Его лицо при этом ничего не выражает, а взгляд опущен. Но его прикосновения очень нежны.
Цзинь Гуанъяо смотрит, не отрываясь, на его длинные пальцы, ловко и осторожно затягивающие узел.
— Прости, — говорит Лань Сичэнь, закончив и опустив руки, но так и не поднявшись с колен. — Я должен был спросить разрешения хотя бы сейчас. Но я…
— Я бы разрешил, — перебивает его Цзинь Гуанъяо. — Даже стал бы настаивать.
Лань Сичэнь поднимает на него глаза.
— Это не приступ великодушия, — невозмутимо поясняет Цзинь Гуанъяо. — Это предъявление прав.
— Предъявление прав? — медленно и удивленно повторяет Лань Сичэнь.
— Конечно. Я твой спутник на пути совершенствования. Уверен, что у меня есть права.
Лань Сичэнь смотрит на него мгновение, затем уверенно кивает и садится рядом.
— Ты имеешь право на уважение, — начинает он перечислять. — На почтительное обращение, соответствующее твоему высокому положению в ордене. На удовлетворение всех нужд, которые я признаю безопасными. На суд в Гусу Лань, хотя это и очень сомнительное право. Наш дисциплинарный кнут — совсем не то, чего я для тебя желаю. Поэтому я приложу все свои дипломатические усилия, чтобы этим правом тебе воспользоваться не пришлось…
— Этот Гуанъяо имел в виду права другого рода.
Лань Сичэнь растерянно умолкает. Он действительно не понимает? Или… нечего понимать?
Настроение тут же портится.
— Кажется, теперь уже я забыл кое-что уточнить, — признает Цзинь Гуанъяо, меняя тон. — Эта лента на моей руке — просто формальность? Ты не собирался всерьез…
На этот раз перебивает обычно терпеливый Лань Сичэнь.
— Эта лента было способом тебя спасти! Конечно, я не имел никаких иных помыслов!
— Это прискорбно, — говорит Цзинь Гуанъяо.
Лань Сичэнь задерживает дыхание. А затем опускает взгляд.
— Это может поменяться, — говорит он тихо. — Если ты захочешь этого.
— Я хочу этого уже долгое время. Очень долгое. Однако важно также и то, чего хочет глава Лань.
— Годы назад я мечтал услышать от тебя подобное, — Лань Сичэнь все еще не поднимает глаз. — Я даже думал о признании, но ты женился, и я счел это ответом. Сейчас же…
— Перегорело? — уточняет Цзинь Гуанъяо беззлобно.
— Перегорело? — Лань Сичэнь качает головой. — Нет. Но сейчас внутри меня полыхают сразу два пожара.
— Злишься, — кивает Цзинь Гуанъяо. Это нетрудно понять.
Лань Сичэнь отворачивается и смотрит в окно.
— Никогда не думал, что способен на такой сильный гнев, — говорит он тихо. — Ничто его не берет. Ни музыка, ни медитации, ни холодный источник.
Раньше Цзинь Гуанъяо от подобных слов стало бы грустно. Но сейчас он чувствует лишь ничем не оправданный приступ веселья.
— Знаешь, помогает убить обидчика, — предлагает он. — Мне почти всегда помогало. Может быть, без «почти».
— В Гусу Лань запрещены убийства.
Лань Сичэнь улыбается? Он принял игру?
— Это затруднение не сложно обойти.
— Тем, кто попытается его обойти, придется иметь дело с Шоюэ.
— Как удобно я устроился, — усмехается Цзинь Гуанъяо.
— Да уж, — мрачнеет Лань Сичэнь. — Отверженный. Всеми презираемый. Без имущества, духовных сил и каких-либо прав за пределами этих покоев. Со страшными ранами, которые неизвестно когда закроются. Ты устроился просто замечательно, что и говорить!
«Интересно, — думает Цзинь Гуанъяо, — Если я его сейчас поцелую, какова вероятность, что он отшатнется? А какова — что ударит меня по лицу?»
Телесные наказания в Гусу, насколько он знает, разрешены и используются повсеместно.
— Если убийство тебе не по вкусу, можешь ударить меня, — предлагает он осторожно, на пробу. — Или высказать мне все свои упреки. Я приму твой гнев и не затаю зла, клянусь.
Лань Сичэнь, наконец, поворачивается к нему.
— Я никогда не захочу тебя ударить, А-Яо. Что до горьких злых слов… Твое здоровье не позволяет мне проявлять несдержанность.
— Но разве ты только что не проявил несдержанность, в красках описав мне всю ничтожность моего положения? И ничего, шаткое здоровье этого злодея выдержало.
Он улыбается, не может не улыбаться, и губы Лань Сичэня вновь тоже трогает улыбка.
— Эти слова покажутся тебе ласковыми, вздумай я и в самом деле высказать все, что лежит у меня на сердце. Но я не хочу больше ранить тебя, А-Яо. И поэтому удержу упреки и жалобы внутри себя.
— Плохая стратегия, эргэ. Как человек, который с детства глотал жалобы и упреки, осмелюсь утверждать: это — яд.
— Если лечить боль убийствами, а не размышлением, — строго возражает Лань Сичэнь.
Он только что сам сетовал, что размышления не помогают, и Цзинь Гуанъяо мог бы на это указать. Но он не хочет победы в споре, он хочет другого.
— Однако наш разговор ушел в сторону, — говорит он и со значением гладит ленту на запястье. — А я, между тем, хотел бы высказаться ясно. Я люблю тебя, эргэ. Мне больше не нужны талисманы правды, чтобы открыто заявлять об этом. И, нет, это не братская любовь, даже не думай пытаться понять меня подобным образом.
Лань Сичэнь опускает ресницы и поднимает их вновь.
— Я тоже люблю тебя, А-Яо, — произносит он тихо, не отрывая взгляда. — И ты представить не можешь, как странно мне говорить это «тоже».
Цзинь Гуанъяо пожимает плечами.
— Мы идиоты, чего тут не представить. Все мои злодеяния удались преимущественно потому, что люди идиоты.
— Какое же ты все-таки ядовитое существо, — качает головой Лань Сичэнь, но в его глазах — только нежность.
Цзинь Гуанъяо улыбается шире.
— Да, я такой. Ты поцелуешь меня — такого?
Ресницы Лань Сичэня снова дрожат.
— Если ты хочешь.
Цзинь Гуанъяо позволяет улыбке стать хищной.
— Страшно сказать, сколько уже лет.
Он тянется к чужим губам первым. И торжествует, когда Лань Сичэнь вздрагивает от первого влажного прикосновения.
«Еще посмотрим, что будет через пять лет, — думает он, кладя руку на затылок Лань Сичэня и проталкивая язык ему в рот. — Тем более — через десять».