Work Text:
2022-07-30 в 11:11
Гость
Цзян Фэнмянь еще в детстве понял: всей его жизни, в полном соответствии с клановым девизом, суждено быть бесконечной чредой преодолений себя и стремлений к невозможному. Матушка, третья дочь столичного чиновника, хотела вырастить из него настоящего благородного мужа, в совершенстве постигшего шесть искусств, изысканного манерами и обликом. Отец же даже спустя годы любил супругу чрезвычайно сильно и омрачать жизнь спором из-за воспитания сына не желал. Цзян Фэнмянь не роптал и продолжал раз за разом из года в год терзать струны ненавистного гуциня, складывать неловкие стихи и пытаться копировать работы именитых мастеров, хотя склонностями к музыке, стихосложению и уж тем более живописи боги его явно обделили. Он мог месяцами разучивать мелодию, стирая пальцы до крови, но выходящие из-под его рук звуки все равно больше напоминали хлопанье деревянных палок, которыми прачки отбивали белье, чем музыку.
Позже матушка, насмотревшись на других супруг глав кланов и их детей, решила, что будущий глава должен быть еще и умелым в управлении людьми, сильным заклинателем, непревзойденным мечником и лучником. Цзян Фэнмянь не спорил, тем более, с оружием он обращался куда успешнее, чем с гуцинем. В отличие от матушки, отец не требовал от Цзян Фэнмяня невозможного, а только грустно сетовал на отсутствие друзей и, вздыхая, просил не расстраивать матушку.
Цзян Фэнмянь, от природы обладая спокойным и беззлобным нравом, никогда не желал кого-то намеренно разолить или опечалить, но что поделать: матушку расстраивала его бесталанность в музицировании, а отец почему-то не считал Вэй Чанцзэ его другом. Но даже без отцовского признания Вэй Чанцзэ с самой первой встречи изменил скучную жизнь Цзян Фэнмяня, словно раскрасил яркими цветами рисунок, сделанный черной тушью.
Вэй Чанцзэ появился в его жизни внезапно и неожиданно: просто однажды, в очередной раз мучая себя и гуцинь, Цзян Фэнмянь краем глаза заметил движение и обернулся – незнакомый мальчишка в простом черном дуаньда сидел возле столика и, накручивая на палец неуместную в своей яркости красную ленту, выгладывающую из копны растрепанных волос, наблюдал за Цзян Фэнмянем. Тогда, растерянный и оглушенный мучительным стыдом, что кто-то посторонний стал свидетелем его столь неуклюжих попыток сыграть одну из любимых мелодий матушки – «Туманную реку», он просто молча сбежал. Затаившись в густом ивняке, Цзян Фэнмянь плескал на щеки теплой и попахивающей тиной речной водой, пытаясь убрать горячую красноту стыда, и мучительно сожалел о своем побеге, недостойном воспитанного человека. Тогда Цзян Фэнмянь думал, что никогда больше не встретит этого мальчишку, но на следующий день они увиделись снова и, неожиданно для самого себя, десятилетний Цзян Фэнмянь обрел друга.
Вэй Чанцзэ никогда не упрекал Цзян Фэнмяня за кошмарные звуки, которыми тот терзал уши окружающих, или за нелюдимость. С ним всегда можно было обсудить недавно прочитанные книги или просто насладиться красотой природы. Он не торопил, а просто уютно молчал рядом, пока Цзян Фэнмянь любовался нежными, сначала розовато-персиковыми, а потом золотистыми рассветными облачками, или искристым блеском мелких порожденных ветром волн среди колышущихся матово-зеленых воронок лотосовых листьев, или строениями Пристани Лотоса, залитыми тревожным оранжево-алым закатным солнцем. Пусть в живописи и поэзии Цзян Фэнмянь по-прежнему был весьма посредственен, но это не мешало ему быть ценителем прекрасного и ощущать душевный трепет от лицезрения восхитительных пейзажей, красивых людей, изящных построек или искусно изготовленных украшений или оружия.
Цзян Фэнмянь мог бы даже назвать Вэй Чанцзэ своей родственной душой, если бы не его ужасная привычка сбегать, как только о нем заходит речь. Из-за этого и родители, и наставники, и даже соученики только недоуменно переглядывались, когда Цзян Фэнмянь упоминал Вэй Чанцзэ, словно тот и не обитал вот уже несколько лет в той же Пристани Лотоса, что и они. В такие моменты Цзян Фэнмянь ощущал себя крайне неловко и каждый раз досадовал на сбегающего Вэй Чанцзэ, из-за которого он выглядел выдумщиком в глазах окружающих.
***
Хоть отец и говорил, что на обучение в Облачные Глубины с Цзян Фэнмянем поедут только его двоюродные братья Цзян Фэнъе и Цзян Фэншу, Вэй Чанцзэ каким-то невообразимым образом умудрился увязаться за ними и просочиться в тщательно охраняемую резиденцию Гусу Лань. Цзян Фэнмянь в очередной раз убедился, что для этого человека словно не существовало запертых дверей и непреодолимых стен: как в детстве он проникал к запертому наказанному Цзян Фэнмяню, так и сейчас оказался рядом, стоило только подумать о нем.
Пусть посещать занятия Вэй Чанцзэ и отказался, называя себя сопровождающим, а не соучеником, но с ним все так же приятно было обсуждать прочитанное, смеяться с чрезмерной строгости многотысячных правил и молча любоваться величественной красотой туманных гор. Жаль только, что никак не удавалось познакомить Вэй Чанцзэ ни с золотистым павлином Цзинь Гуаншанем, который больше интересовался сплетнями, чем учебой, ни с высокомерным занудой Лань Цижэнем, который во всем старался равняться на своего безукоризненного старшего брата. Вэй Чанцзэ с его хорошо подвешенным языком и открытым, незлобливым характером быстро бы стал душой компании, сгладил бы острые углы и прекратил ссоры.
Цзян Фэнмянь хорошо знал Цзинь Гуаншаня еще с детства. С ним можно было довольно приятно обсудить книги, полюбоваться красотой или даже послушать, как тот играет на гуцине, но стоило его задеть — горе высказавшему замечание или осудившему. Цзинь Гуаншань из кожи вывернется, но найдет, чем уязвить в ответ и как отомстить. Лань Цижэнь же словно и не замечал в нем хороших черт: раз за разом обвинял в развращенности и легкомыслии, а Цзян Фэнмяня упрекал общением с недостойным человеком. Вэй Чанцзэ смог бы прекратить эти бесконечные свары, увлечь Цзинь Гуаншаня какой-то из своих многочисленных идей и переспорить Лань Цижэня, воспользовавшись лазейкой в ланьских правилах. Но увы, Вэй Чанцзэ все также мгновенно сбегал, стоило подойти кому-то из учеников или наставников, и был воистину неуловимым, когда Цзян Фэнмянь решал его с кем-то познакомить. Цзинь Гуаншань и так считал дружбу со слугой унижающей достоинство наследника великого клана, а уж искать по всем Облачным Глубинам такого человека уж точно бы не согласился. Лань Цижэнь и вовсе уверял, что никто из чужаков не мог проникнуть в Облачные Глубины, из Юньмэн Цзян прибыло только три человека, и уж точно никто не мог наведываться тайком после заката в выделенный Цзян Фэнмяню домик.
Но Цзян Фэнмяню нравилось в Облачных Глубинах, пусть Вэй Чанцзэ избегал людей, Цзинь Гуаншань все чаще показывал себя змеей в павлиньих перьях, доводя Лань Цижэня и заставляя схватиться за меч, а большинство учеников считали его скучным. Благодаря его прекрасной памяти, усидчивости, терпению, пристойным манерам и спокойному нраву, он быстро стал считаться разумным и благородным юношей, удостаиваясь похвал даже от самых строгих наставников.
***
Цансэ-саньжэнь ворвалась в его жизнь подобно паводку на равнине, который сметает все на своем пути и обнажает ранее скрытое под слоем земли. Была ли она красива? Несомненно: тонкий стан в белых одеждах, блестящие чернильно-черные пряди, обрамляющие нежный овал лица и скользящие по длинной нефритово-светлой шее, розовые улыбающиеся губы, которые то и дело показывались из-под развевающейся на ветру белой полупрозрачной вуали ее бамбуковой шляпы. Но все это, — а также яркие глаза, брови, похожие на листики ивы, и очаровательную маленькую родинку возле уголка глаза — Цзян Фэнмянь заметил потом. Поначалу его просто ошеломило, как легко она волной ци откинула разъяренного духа от них с Вэй Чанцзэ, отчего тот отлетел на добрых два чжана, а потом одним взмахом руки отправила свой меч в полет и поразила его.
Если бы не Цансэ-саньжэнь, то Цзян Фэнмянь и Вэй Чанцзэ могли бы погибнуть на этой поляне, пытаясь удержать духа, пока Лань Цижэнь, согласно правилам своего клана, пытался сначала умиротворить его музыкальными техниками, а не сразу же уничтожить.
Цзян Фэнмянь сам не знал, когда же именно он полюбил Цансэ-саньжэнь. Когда она, подобная богине войны, спасла им жизни? Или потом, когда рассмотрел ее красоту? Или в чайной, где они отдыхали после охоты, а она, уже сняв шляпу с вуалью, пила вино наравне с мужчинами, звонко смеялась и рассказывала о забавных происшествиях, которые случались с ней после того, как она спустилась с горы, где обитала вместе с Баошань-саньжэнь и почти полутора десятками шиди и шимэй? Или когда она говорила о свободе, которую никогда не ощущал Цзян Фэнмянь, опутанный чужими ожиданиями, правилами и обязательствами?
Но, когда бы это ни случилось, он искренне и полностью полюбил Цансэ-саньжэнь, хоть она и видела в нем только друга. И мог ли он осудить Вэй Чанцзэ? Тот, разделяя вкусы и увлечения, будучи почти что его родственной душой, тоже не остался к ней равнодушен. Хоть это и причиняло боль, но Цзян Фэнмянь не желал отдалиться от него или убрать соперника, пусть к сладостному единению их дружбы теперь примешивалась уксусная кислость ревности.
Цзян Фэнмянь впервые в жизни не согласился с матушкой, считающей Цансэ-саньжэнь легкомысленной вертихвосткой, не блюдущей свою честь и не достойной войти в приличную семью. Забыв о воспитании и должных манерах, матушка показала свой тигриный нрав и, не смущаясь слуг и адептов, кричала, что из-за какой-то приблудной девки на Цзян Фэнмяня нашло затмение, что он погубит клан, что с таким главой Юньмэн Цзян будет ожидать только распад и забвение, а ей вообще придется окончить свои дни в нищете и умереть без достойного погребения. Цзян Фэнмянь уже далеко не в первый раз выслушивал сетования матушки, что в нем словно ничего, кроме склонности с заклинательству, и нет от его достопочтенного отца, что не иначе как боги решили наказать ее за пренебрежение родительской волей, дав сыну внешность и нрав ее младшего брата, человека слабого и бесталанного, который только милостью влиятельной родни оставался судебным чиновником.
Но в этот раз все было иначе: это себя Цзян Фэнмянь никогда не мог защитить от матушкиного недовольства, но он не мог допустить, чтобы кто-либо так отзывался о Цансэ-саньжэнь. Слова матушки словно пачкали грязью прекрасную храмовую статую, ведь его возлюбленная была подобна прекрасной небожительнице, а не какой-то низкой, алчной женщине, думающей только о выгодном браке. Поэтому Цзян Фэнмянь решительно ответил матушке, что достойнее девы, чем Цансэ-саньжэнь, он никогда не встречал, и если уж матушка сомневается в его способностях разбираться в людях и найти себе спутницу на пути совершенствования, то утешить ее он ничем не может — если Цансэ-саньжэнь согласится разделить его путь, он совершит с ней поклоны даже без материнского благословенния.
Как ни странно, но в этот раз отец, всегда соглашающийся с матушкой в вопросах воспитания и обучения, был не на ее стороне, полностью одобрив Цансэ-саньжэнь как возможную супругу его единственного сына и наследника.
И даже многие годы спустя, уже женившись на не любящей и нелюбимой женщине, он вспоминал рассказанную отцом историю о трех товарищах, которые, одевшись обычными людьми, путешествовали по Поднебесной. О спасении из рук разбойников юной красавицы, подобной яркой бабочке своей хрупкой смертной красотой, о вспыхнувших чувствах, о свиданиях под сенью старой глицинии, о том, как дева, сговоренная за чиновника из соседнего уезда, согласилась на побег, о поспешном сватовстве и о радости девы, узнавшей, что возлюбленный ее не бродяга или разбойник, не смеющий даже послать дары ее семье, а наследник великого заклинательского клана, породниться с которым великая честь.
Всю свою жизнь отец Цзян Фэнмяня любил только одну женщину, делал все, чтобы она не ощущала себя несчастной вдалеке от столичных развлечений и привычного окружения, берег от клановых дел, позволял жить жизнью обычной знатной дамы, хозяйки большого поместья, которой не нужно было участвовать ни в торговых или охранных делах, ни в найме адептов, ни в обучении. Он даже не вмешивался в воспитание единственного сына, не желая расстраивать супругу.
В этом Цзян Фэнмянь был истинным сыном своего отца: он тоже всю жизнь любил только одну женщину и готов был на что угодно ради ее счастья. Но если с отцом матушка была готова соединить волосы, даже когда считала его безродным разбойником, то Цансэ-саньжэнь не пожелала стать супругой Цзян Фэнмяня. Может, она просто не любила его и считала подарки и стихи дружескими знаками внимания, а может, не хотела со временем оказаться в клетке приличий и поведения, подобающего супруге главы великого клана. Кто знает, что именно послужило причиной. Когда однажды утром покои гостившей в Пристани Лотоса Цансэ-саньжэнь оказались пустыми, а Вэй Чанцзэ не появился ни в тот день, ни на следующий, Цзян Фэнмянь ощутил себя преданным. Вместо пьянящей сладости восхищения, влюбленности, нежной дружбы и взамопонимания остались только горечь одиночества и сводящая скулы кислость ревности. Словно нежное фруктовое вино враз превратилось в уксус, и этот уксус Цзян Фэнмянь был обречен пить до конца своих дней.
***
Даже спустя два года Цзян Фэнмянь не мог смириться с побегом возлюбленной и единственного друга. Неужели они посчитали его настолько мелочным и недостойным человеком, что предпочли покинуть Пристань Лотоса тайком, лишь бы не говорить о своем решении стать спутниками на пути самосовершенствования? Это они поступили подло или он был плохим другом? Отчаянно хотелось увидеть их еще хоть раз, но он даже не знал, где они могли странствовать. Может, они просто шли, куда глаза глядят? А, может, решили посетить родные края Вэй Чанцзэ? Цзян Фэнмянь даже не знал, где это: Вэй Чанцзэ всегда говорил, пусть родом он издалека, но теперь его дом здесь — там у него никого не осталось. Цзян Фэнмянь считал его осиротевшим сыном кого-то из адептов или слуг Юньмэн Цзян, принятым в дом из памяти об отце. Поэтому, не желая бередить душевные раны и напоминать о потере, никогда не спрашивал Вэй Чанцзэ о его родных.
Но, пусть забыть Цансэ-саньжэнь он и не мог, но на взаимность надежды не было. Поэтому Цзян Фэнмянь молча кивнул, когда глава клана Мэйшань Юй после очередного совета подошел к нему и заговорил о том, что даже самые крепкие торговые связи хрупче семейных уз. Юньмэн Цзян нужны товары Мэйшань Юй: тонкая шелковистая шерсть, меха, изысканные сливовые вина и снадобья из горных трав. Пусть отказ Цзян Фэнмяня не разрушит торговый союз, но почему бы и не укрепить его? Пусть любви между ним и дочерью главы Юй не будет, но мало ли браков в Поднебесной строится только на выгоде? Обрадованный его согласием, глава Юй поспешил договариваться с отцом.
Соглашаясь, Цзян Фэнмянь сам не ожидал, что совсем скоро, уже через несколько лун, станет женихом третьей молодой госпожи Юй. Почему-то ему казалось, что сватовство затянется чуть ли не на год, но то ли звезды удачно сошлись, то ли глава Юй подкупил гадателя, но не только обмен письмами и дарами прошел быстро, но свадьбу назначили меньше, чем через две луны.
Матушка была рада. Пусть она, тяжело переносившая позднюю беременность, и не могла в полной мере участвовать в свадебных хлопотах, но эта невеста казалась ей вполне достойной: знала своих родителей, получила приличное воспитание в славящемся суровостью нравов клане, принесла с собой достойное приданое и была дочерью весьма плодовитой главной жены главы Юй. Отец в ответ на это описание достоинств только грустно вздыхал и в очередной раз спрашивал Цзян Фэнмяня, уверен ли он в своем решении, не пожалеет ли потом.
Тогда Цзян Фэнмянь был уверен, что не пожалеет. Но он ошибался: о своем поспешном браке он пожалел уже в следующем году.
Поначалу супруга была ему надежной опорой; поддержала его, когда матушка, несмотря на все усилия целителей и повитух, умерла родами, так не произведя на свет сестру Цзян Фэнмяня. Увы, она была всего лишь простым человеком и лечебные техники, предназначенные для заклинателей, оказались для нее бесполезны. Отец после смерти матушки словно потух: он больше не улыбался, не устраивал шумных пирушек, не наставлял адептов, а проводил все свои дни или перед поминальной табличкой, или на ночных охотах, словно безумец, не рассуждая бросался за каждой тварью и нежитью, о которой доходили слухи в Пристань Лотоса. Когда отец решил отправиться на охоту за легендарным даолао из линчуаньских лесов, Цзян Фэнмянь где-то в глубине души уже знал, что он не вернется живым. Не измученному горем и истощенному беспрестанными ночными охотами заклинателю соревноваться с тварью, уже полтора столетия наводящей такой ужас на жителей Линьчуаня, что эти горы стали почти необитаемыми. Когда израненные адепты привезли тело отца, Цзян Фэнмянь не удивился: это было закономерно. Только пустота в душе стала еще шире: казалось, без Цансэ-саньжэнь, которую он искренне и беззаветно любил; без Вэй Чанцзэ, которого он мог бы назвать родственной душой; без матушки, которая по-своему заботилась о нем; без нерожденной сестры, которой он собирался быть самым лучшим братом на свете; а теперь и без отца, на которого он всегда ровнялся и который при жизни матушки казался неуязвимым героем из сказаний, он остался совсем один. Пустота все ширилась и ширилась, грозясь вот-вот поглотить и самого Цзян Фэнмяня, и ставшую чужой Пристань Лотоса.
Когда адепты сообщили ему, что гулей, на которых они должны были охотиться, истребила заклинательница в белом, в Цзян Фэнмяня словно вдохнули жизнь и надежду. Могла ли это быть Цансэ-саньжэнь? Если да, то почему она была одна? Неужели она ушла от Вэй Чанцзэ? Или овдовела? Пусть Цзян Фэнмянь и не желал другу зла, но от этих мыслей пустота в душе словно стала чуть меньше. Забыв об обязанностях, он стремглав полетел на мече к заводям, где адепты встретили заклинательницу в белом, но там уже никого не было: только помятый аир и валяющаяся под кустом сероватая когтистая рука доказывали, что бой с гулями здесь действительно был.
Цансэ-саньжэнь словно растворилась в воздухе: ее не было ни в одном из ближайших постоялых дворов, и ни в одной чайной ее не вспомнили подавальщики. Судьба снова была не на стороне Цзян Фэнмяня.
Когда через несколько дней в толпе на весенней ярмарке мелькнула бамбуковая шляпа с развевающейся белой вуалью, сердце Цзян Фэнмяня пропустило удар. Неужели она? Неужели им суждено встретиться снова? Он, забыв о должном и подобающем главе клана, расталкивая людей локтями, бросился вдогонку, не отрывая глаз от почти скрывшейся в ярмарочной суете белой вуали. Хватая заклинательницу в белом за плечо, он одновременно обмирал от страха, что обманулся, и трепетал от радости, что Цансэ-саньжэнь снова рядом. Она обернулась и рассмеялась, поприветствовав его так радостно и беззаботно, словно она не убежала с его единственным другом почти два года назад, а всего лишь на несколько дней отправилась на ночную охоту, а теперь вернулась. Хотя чего он ожидал? Только когда люди не хранят память о своих деяниях в сердцах, они наконец чувствуют свободу. Она же всегда любила повторять эту фразу. Ничего удивительного, что действия, отравившие душу Цзян Фэнмяня ревностью, для нее не стоили даже упоминания.
Идя к чайной вместе с Цансэ-саньжэнь, беззаботно расказывающей ему об увиденном в своих путешествиях, Цзян Фэнмянь ощущал какую-то неуловимую странность: что-то в ней изменилось, что-то было не так. Но что? Белые одежды и бамбуковая шляпа с вуалью были такими же, как и два года назад, лицо тоже совершенно не изменилось, даже волосы были уложены все так же. И только когда в чайной вместо своего любимого сливового вина она заказала чай, Цзян Фэнмянь понял, что его насторожило: эта плавная бережность была свойственна только женщинам, внутри которых зажглась искра новой жизни. Подобное он замечал и за носящей сестру матушкой, и за своей супругой.
Цзян Фэнмянь с трудом проглотил показавшийся отвратительным чай: он всегда гнал от себя мысль, что возлюбленная уже познала другого мужчину, но теперь, когда в ее драгоценном дворце укоренилось семя Вэй Чанцзэ, не думать об этом было невозможно. Пусть она и обмолвилась, что, поссорившись с мужем, улетела из Облачных Глубин и теперь собирается снова странствовать дорогами Поднебесной, ничто уже не было так, как прежде.
Цансэ-саньжэнь же, словно не замечая его исказившегося от ревности лица, продолжала рассказывать, как жила некоторое время в Облачных Глубинах, какие там прекрасные туманные восходы, как в конце лета у дома супруги Цинхэн-цзюня двор становится синим от расцветающих горечавок, как в ветреные дни музыкально стучат стебли бамбука в рощах на склонах гор, сколько интереснейших старинных свитков в библиотеке, как от одной единственной чаши вина даже такой зануда, как Лань Цижэнь, становится пылким и яростным.
От этой беседы горечь стала еще сильнее: неужели он был настолько неприятен, что Цансэ-саньжэнь, сбежав, предпочла поселиться в Облачных Глубинах, над чьими правилами всегда смеялась, и довольствоваться компанией Лань Цижэня, которого еще с первой встречи настолько искренне терпеть не могла? Ведь она не только дерзко насмешничала и подшучивала над ним почти за гранью приличий, но и опозорила, сбрив нежно лелеемые Лань Цижэнем усы и приклеив их на огородное пугало. Удивительно, как после такого ее вообще пустили в Облачные Глубины.
Замирая от своей смелости, Цзян Фэнмянь предложил ей поселиться в Пристани Лотоса, но Цансэ-саньжэнь снова отказала, согласившись только погостить несколько дней. В тот миг Цзян Фэнмянь еще не знал, что это ознаменует конец самой возможности на семейное счастье.
Юй Цзыюань не простила ему любви к другой женщине, которую Цзян Фэнмянь даже не прятал где-то в другом городе, а привел в Пристань Лотоса, не смущаясь супруги, которая со дня на день должна была произвести на свет первенца. Ослепленный чувствами Цзян Фэнмянь не сразу понял, что в глазах жены он выглядел порочным и бесстыдным человеком, который, пока она носила его дитя, забавлялся с другой женщиной, а потом и вовсе привел в дом, когда она понесла. Никакие уверения не могли убедить Юй Цзыюань, что Цансэ-саньжэнь носит ребенка не от него, а от Вэй Чанцзэ, который был его лучшим другом. Юй Цзыюань от этих слов бесилась еще сильнее, почему-то пребывая в уверенности, что никакого Вэй Чанцзэ в Пристани Лотоса никогда не было. Не помогало даже то, что Цансэ-саньжэнь и Вэй Чанцзэ покинули Юньмэн задолго до его свадьбы с Юй Цзыюань.
Через два дня Цансэ-саньжэнь снова ушла путешествовать, но брак Цзян Фэнмяня было уже не спасти: супруга ему больше не улыбалась, не пыталась поддержать советами и делом, молча проходила мимо, словно Цзян Фэнмяня теперь не существовало в ее жизни. Казалось, Юй Цзыюань не желала иметь с ним вообще ничего общего, перестав отзываться на «госпожа Цзян» и требуя именовать ее исключительно по родительскому клану – «госпожой Юй».
Возможно, годы любви и заботы могли бы исцелить ее уязвленную гордость и вернуть хоть немного доверия, но через несколько лет, узнав, что знаменитую ученицу Баошань-саньжэнь и еще троих людей растерзали лютые мертвецы поблизости Илина, когда те пытались остановить прорвавшуюся с могильных курганов волну нежити, Цзян Фэнмянь отправился искать дитя возлюбленной, зная только, что это мальчик, которому Цансэ-саньжэнь хотела дать детское имя Ин, а взрослое – Усянь. В результате в Пристани Лотоса появился Вэй Ин, а Юй Цзыюань еще сильнее уверилась в том, что он сын Цзян Фэнмяня.
URL
2022-07-30 в 11:11
Гость
Лань Цижэнь всегда стремился к спокойной и достойной жизни, размеренной, без всяких случайностей и неожиданностей, в мечтах видел себя неспешным и всеми уважаемым старшим наставником, преподносящим мудрость предков ученикам, пока те почтительно внимают каждому ему слову. Но у богов на него явно были совершенно иные планы: в жизни Лань Цижэня то и дело происходили досадные случайности и разного рода неловкие ситуации. Возможно, часть вины лежала и на нем самом: от природы живой и яркий нрав Лань Цижэня умудрялся пробиваться даже сквозь клановые правила и приличия гневом, негодованием и любопытством. Вот зачем совершающему вечерний обход Лань Цижэню понадобилось подкрадываться к домикам приглашенных на обучение наследников Ланьлин Цзинь и Юньмэн Цзян? Снова поддался пагубному любопытству, захотев узнать больше о людях, столь сильно отличающихся от него самого и других адептов Гусу Лань? Он бы прекрасно обошелся и без знания, что один из учеников, сопровождающих Цзинь Гуаншаня, на самом деле переодетая юношей девушка, с которой этот золоченый развратник каждую ночь играет в тучку и дождик, или что Цзян Фэнмянь почти каждый вечер не просто разговаривает с пустым местом, но и наливает для своего несуществующего собеседника чай. Лань Цижэнь был весьма образованным юношей и знал о существовании душевных болезней, но всегда искренне полагал их недугом, касающимся исключительно простых людей, а не заклинателей. Поэтому первым делом он заподозрил, что Цзян Фэнмяня донимает какой-то еще не успевший озлобиться неупокоенный дух. Но ни талисманы, ни безукоризненно сыгранная на гуцине техника расспроса не показали ничего сверхъестественного: Цзян Фэнмянь действительно был безумцем, не различающим настоящее и созданное больным разумом.
Лань Цижэнь прекрасно бы обошелся и без этого знания: его не беспокоили бы навязчивые сны о нефритовых холмах девы из Ланьлин Цзинь и смутная тревога, что любой заклинатель может оказаться безумцем, руководствующимся в своих поступках не должным и правильным, а смутными порождениями помутившегося рассудка. От всего этого Лань Цижэнь только еще яростнее клеймил Цзинь Гуаншаня развратником, негодяем и легкомысленным вертопрахом, а Цзян Фэнмяня раз за разом пытался убедить, что никому не под силу незамеченным проникнуть в Облачные Глубины, что никакой друг не может к нему постоянно наведываться из-за стены.
Лань Цижэня неизменно удивляло, что и Цзинь Гуаншань, тратящий ночи на весенние утехи, собирающий и распускающий бесчисленные сплетни, и немного безумный Цзян Фэнмянь считались вполне достойными молодыми господами, хорошо воспитанными и преуспевающими в науках. Неужели никто не замечал их неправильности? Как два кривых дерева, которые всем почему-то казались ровными и красивыми. Иногда, у Лань Цижэня даже закрадывалась мысль, что это с ним что-то не так, а не с Цзинь Гуаншанем и Цзян Фэнмянем, раз он замечает, а наставники и соученики – нет. Но потом, снова повторив про себя правила, он в очередной раз находил подтверждение недостойного поведения и подлой натуры Цзинь Гуаншаня, после чего, уверившись в правильности своих выводов, на какое-то время успокаивался.
***
Со временем Лань Цижэнь утвердился во мнении, что все его беды происходят даже не из неуемного любопытства, а лишь из посланного богами невезения, а корнем мирового зла являются безумцы и беспутные женщины.
Даже его безукоризненный брат, подобный возвышенному небожителю, оказался беззащитен перед безумием и женским коварством. Убив достопочтенного второго старейшину Лань, дева Ван погубила не только себя, но и брата Лань Цижэня, разделившего с ней вину и наказание, как и полагалось спутникам на пути самосовершенствования, делящим на двоих все жизненные невзгоды и радости.
Но Лань Цижэнь искренне не понимал их мотивов и причин. Почему дева Ван убила старейшину? Пусть она утверждала, что поступила так из мести за наставника, но разве мог столь почтенный и праведный человек как второй старейшина Лань причинить кому-то настолько большую обиду, чтобы ее можно было смыть только кровью? В это же просто невозможно поверить! Получалось, что дева Ван убила достойного человека просто из злобы или безумия? Почему его брат, столь безукоризненный пример для подражания для любого ученика Гусу Лань, одномоментно утратил разум, решив ценой своего доброго имени и свободы выкупить жизнь бесчестной убийцы? Зачем ему понадобилось совершать три поклона с той, что смотрела на него с плохо скрытым отвращением, словно юный адепт на выползшего из воды склизкого и разлагающегося гуля?
Лань Цижэнь не понимал их. Но теперь он знал, что безумцы оказались гораздо ближе, чем он думал: не только в далеком Юньмэне, но и здесь, в самих Облачных Глубинах.
***
Цансэ-саньжэнь была как огонь. При каждой их встрече Лань Цижэнь словно горел заживо от гнева, стыда и неприличнейших плотских желаний. О, теперь он понимал брата, который связал свою жизнь с женщиной, смотревшей на него с плохо скрытым отвращением. Лань Цижэнь и сам желал схватить Цансэ-саньжэнь и запереть в Облачных Глубинах, где весь ее внутренний огонь, вся страсть и ярость будут видимы лишь ему одному.
Впервые в жизни ему не хватало слов в спорах: от ее насмешливых глаз и издевательской усмешки его одолевали совсем не те желания, что подобают достойному молодому господину. Хотелось разорвать ее одежды; связать руки лентой; увидеть, как удивление и страх стирают с лица веселье и насмешку; взять ее прямо там, на месте ссоры, будь это заросшая кустами опушка леса или даже стол в чайной и излиться внутрь ее лона, помечая собой и порождая новую жизнь.
Но несмотря на снедающие его желания, Лань Цижэню почти всегда удавалось ничем не выдать себя, и лишь однажды, когда Цансэ-саньжэнь сбрила ему усы, которые он старательно отращивал для придания хоть какой-то весомости своему возмутительно юному для наставника лицу, он не смог сдержать гнев и бросился на нее с мечом. В этой драке не было и следа достоинства, только ярость и нетерпение сцепившихся животных. И только когда он, обезоружив Цансэ-саньжэнь, прижал своим телом к земле, пачкая травой ее и свои безукоризненно белые одеяния, в ее глазах исчезла насмешка и появилось нечто иное: не удивление или страх, как в мечтах Лань Цижэня, а словно отблеск той же плотской жажды, что снедала его при каждой встрече. Он готов был вечность лежать так, всматриваясь в темнеющие глаза напротив и упираясь восставшим янским корнем в ее бедро, но Цансэ-саньжэнь снова все решила за него, облизнув губы и приглашающе разведя колени.
***
Лань Цижэню казалось чем-то невероятным, что, попутешествовав еще почти луну по Поднебесной, Цансэ-саньжэнь выбрала не влюбленного в нее Цзян Фэнмяня и не осыпающего ее дорогими подарками Цзинь Гуаншаня, а его, простого наставника в Гусу Лань, не веселого или невероятно богатого, а строгого и следующего всем правилам клана.
Но даже совершив с ним три поклона Цансэ-саньжэнь не захотела раствориться в Гусу Лань, посвятив свою жизнь супругу и возвеличиванию ставшего ей новым домом клана. Она не собиралась жить на женской половине и предаваться весенним утехам только в строго определенные благоприятные ночи и часы.
Лань Цижэню теперь был знаком будоражащий стыд, когда женский пион плотно сжимает янский корень, а за хрупкой преградой из кустов азалии по дорожкам ходят ученики, адепты и даже достопочтенные старейшины; или когда Цансэ-саньжэнь играла на его флейте в библиотеке, а по другую сторону стеллажа, на который он опирался спиной, еле слышно шелестели бумагой и постукивали бамбуковыми дощечками свитков читающие ученики.
Но счастье не могло длиться вечно: уже через две луны Цансэ-саньжэнь надоели его вечные попытки призвать ее к соблюдению правил и приличий. Пусть каждая ссора и заканчивалась жарким примирением, но рано или поздно любое топливо прогорает до еле тлеющих углей и золы. Так прогорели и чувства Цансэ-саньжэнь, оставив вместо пламени страсти только пепел скуки и глухого раздражения.
Лань Цижэнь сначала не поверил ушам, когда в ответ на очередные нравоучения Цансэ-саньжэнь сообщила, что завтра же покинет Облачные глубины. Сначала он подумал, что это очередная шутка, попытка вывести его из себя, но в ее глазах не было привычного лукавого веселья, только брезгливость, словно она говорила не со своим супругом, а с отвратительным нищим, которому случайно улыбнулась, а он увязался следом.
Лань Цижэню хотелось подобно брату запереть супругу в уединенном домике, окутать его такой плотной вязью печатей, чтобы она вовек не смогла выбраться, быть единственным человеком, посещающим пленницу. Но он не мог. Дева Ван была преступницей и заслужила свою участь, но Цансэ-саньжэнь не совершила ничего столь ужасного, чтобы Лань Цижэнь был вправе заточить ее. Она всего лишь разлюбила его. Пусть это и причиняло немыслимую боль, но за отсутствие любви не карают.
Лань Цижэню нечего было сказать: чем помогут слова, когда не осталось даже привязанности? Брезгливое недоумение – вот и все, чего он теперь заслуживал в глазах Цансэ-саньжэнь. Он мог только молча смотреть, как белая фигура его теперь уже не спутницы на пути самосовершенствования исчезает в наступающих весенних сумерках.
***
Лань Цижэнь знал, что пребывая в душевном смятении не стоит начинать важных дел и устраивать встреч, дабы не допустить оплошности и не совершить того, о чем позже придется горько пожалеть. Но его семейным долгом было заботиться о невестке, которая стала частью их семьи, пусть брат посетил ее лишь однажды: в их брачную ночь, скрепляя союз и проливая семя, которому суждено было приняться и дать всходы. После этого брат больше не покидал уединения, а Лань Цижэнь проникся сочувствием к молодой госпоже Лань: он подозревал, что если бы она знала, что ее ожидает, то предпочла бы быструю смерть медленному одинокому угасанию с запечатанными меридианами. Поэтому Лань Цижэнь каждый год посещал ее трижды: в первый день нового года, весной, в день ее рождения, и в праздник середины осени.
Цансэ-саньжэнь ушла из Облачных Глубин накануне дня рождения молодой госпожи Лань и, пусть Лань Цижэнь и чувствовал себя совершенно разбитым и уничтоженным, он не мог обмануть надежды во всем зависящей от него женщины, — ведь только в этот день он приносил напоминание о ее родных краях: маленькую бутылочку яблочного вина и свинину, жаренную до красной лаковой корочки.
Лань Цижэнь сам не понял, в какой момент беседы о чувствах и страстях, движущих человеком, начал рассказывать о ране в своей душе, оставленной Цансэ-саньжэнь. А потом чаша с ароматным вином словно сама подвернулась под пальцы.
Пробуждение принесло мучительную головную боль, знакомую по шуткам Цансэ-саньжэнь, веселящуюся от его пьяных выходок, которые сам Лань Цижэнь помнил крайне смутно. Попытавшись подняться, он больно дернул за прижатые чем-то волосы и обернулся, постепенно осознавая весь позорный ужас ситуации: его волосы прижимало обнаженное плечо молодой госпожи Лань, которую он накануне навещал по-родственному.
Лань Цижэня замутило от отвращения к себе: не просто воспользовался страдающей от одиночества женщиной, но разделил ложе со своей невесткой, надел зеленую шляпу на своего же родного старшего брата! Может ли что-то быть худшим преступлением перед долгом и моралью?!
Нежная улыбка проснувшейся невестки угасла, когда она увидела искаженное мукой и раскаянием лицо Лань Цижэня.
Он молча оделся и покинул ее домик, понимая, что случившееся уже не изменить, и ему остается только молиться, чтобы семена его преступления не упали в плодородную почву.
***
Жизнь в очередной раз подтвердила, что боги глухи к его молитвам: молодая госпожа Лань понесла. Сообщая брату о рождении ребенка, Лань Цижэнь видел, что тот все понял, — не покидая затвор он никак не мог зачать супруге сына. Когда на вопрос об имени ребенка брат устало смежил веки и произнес: «Выбери сам», стало очевидно, что и тайна отцовства ему известна.
Лань Цижэнь назвал дитя Лань Чжанем, Лань Ванцзи, словно желая уберечь его этим именем от мирских забот, которые принесут ему только страдание, ведь его карма и так отягощена грехом родителей.
***
Было тяжело воспитывать собственного сына, считающего отцом другого, но Лань Цижэнь уже давно решил: раз уж боги щедро отсыпали ему столько страданий при любом близком общении с женщинами, то ему стоит забыть о любви и страсти и посвятить всего себя заботе о клане и наставлениям для юношей.
***
Когда на обучение в Облачные Глубины прибыл наследник Цзян в сопровождении первого ученика Юньмэн Цзян, Лань Цижэнь не мог сосредоточиться ни на одном из занятий, пытаясь найти в Вэй Усяне черты или Цзян Фэнмяня, сыном которого тот был по некоторым слухам, или свои. Но Вэй Усянь был словно возродившейся в мужском теле Цансэ-саньжэнь: в нем видны были только ее черты, ее нрав и ни капли кого-то другого. Пусть сам Вэй Усянь и считал своим отцом друга Цзян Фэнмяня, Вэй Чанцзэ, но уж Лань Цижэнь-то точно знал, что никакого Вэй Чанцзэ никогда не существовало. Так что или Цзян Фэнмянь не признал сына, или Цансэ-саньжень унесла в своем чреве дитя, зачатое ими во время одного из их безумств.
***
Когда Лань Цижэнь заметил взгляды, которые Лань Ванцзи бросал на Вэй Усяня, его гнев в ответ на насмешки, он похолодел: слишком уж это все было ему знакомо. Это пламя уже не остановить.
О, теперь он мог только молиться, чтобы судьба как можно быстрее развела их в разные стороны: Вэй Усянь мог оказаться его сыном, и тогда его дети, сами того зная, поддавшись страсти, совершат один из отвратительнейших среди непростительных грехов – вступят в кровосмесительную связь.
***
Но боги были глухи к его мольбам.
URL