Work Text:
— Где болит? «Там, где никому не видно», - подумал я. ©Р. Брэдбери
Кто зажёг в тебе свет
Обернётся твоей тенью.
И в ночной тишине Вырвет сердце из груди
©БГ
То, что его план провести тихий приятный вечер с книгой и за чашкой кофе идет по пизде, Питер понял, когда этажом ниже открылись двери лифта и несколько секунд спустя мягко сомкнулись, выпустив в холл кого-то. Этот кто-то никак не мог быть ни соседом Питера, ни гостем его соседей, ни даже случайным бездомным, который зашел помочиться на лестничной площадке. Бомжа не пустила бы охрана. А соседей, кроме, пожалуй, родных калифорнийских тараканов, у Питера не водилось: элитный долгострой на окраине был практически необитаем. Две квартиры на предпоследнем этаже, где заканчивалась лифтовая шахта и где сейчас отирался незваный гость, совершенно точно пустовали. И Питер хотел бы посмотреть на тех отчаянных самоубийц, которые рискнули бы заселиться туда без его горячего одобрения.
Тень сомнения, что неизвестный, возможно, явился вовсе не по его душу, растаяла. Потому что волк, его видавший виды волк, который в последние несколько лет был просто образцом спокойствия и уравновешенности и разве что дзэн-буддизм не проповедовал, почему-то слишком сильно разнервничался. А за ним следом начал нервничать и Питер.
Гость не уходил. Просто стоял там, ниже этажом, в необитаемом пыльном холле. Дышал, думал и наполнял гулкое пространство флюидами собственных сомнений и нерешительности. Чуть помедлив у лифта, он все-таки направился к черной лестнице и начал подъем.
Значит, Питер не ошибся — это к нему.
Следующий этаж высотки был последним. И квартира на этом этаже располагалась одна-единственная. Безраздельная собственность Питера Хейла. Секретное убежище. Тайное логово не вполне зверя и не вполне человека. Тихая, блядь, гавань. О которой, к слову, не знала ни единая живая душа. Кроме самого Питера и его юриста, провернувшего куплю-продажу через цепочку подставных лиц. И вот теперь, видимо, еще одного человека, который явно был уверен процентов на двести, что идёт именно туда, куда нужно.
Питер обреченно вздохнул: плакала его конспирация. Он так дорожил своим уединением и этим местом. Его защищенностью. Его удаленностью от привычных траекторий передвижения стаи. Это была его башня из слоновой кости, черт побери. Здесь он мог быть самим собой. Не сраным патриархом с протекающим чердаком и чудовищной репутацией, которой только волчат пугать. Не зверем, от которого ждут готовности в любой момент примкнуть к стае и лечь костьми за идеи общего блага. Не человеком, которому позволено открывать рот только на собраниях и лишь для того, чтобы изречь очередную мудроту или — в крайнем случае — выдать готовое решение любой проблемы. Просто, блядь, самим собой. Одиноким мужиком сильно за сорок, не обремененным семьей и комплексами, зато обремененным нечистой совестью и лютой бессонницей со всеми вытекающими…
Не вышло. Скоро эта квартира превратится в проходной двор. Точь-в-точь как предыдущая. Стоит прийти кому-то одному — и за ним подтянутся и остальные. И все потому, что у кого-то — и если быть точным, то у одного жадного засранца с юридическим дипломом — теплая вода в жопе не держится. Наверное, не стоило с ним торговаться. Людей, от которых зависят твои тайны, вообще обижать нельзя. Но что уж теперь…
Питер с сожалением отложил увесистый томик «Игры в бисер». Прислушался к звуку приближающихся шагов, раскладывая слитный узор шумов и шорохов на составные части. Анализируя. Сопоставляя. Отбрасывая лишнее. Вновь сплетая воедино. Звериное чутье без промедления выдало картинку. Почти цельную, складную, но без особой конкретики. Мужчина, высокий, худощавый, молодой. Совсем молодой — до тридцати. Стремительный. Порывистый. Энергичный. Сердцебиение мощное, полнозвучное, но немного сбоящее, синкопированное и словно с брачком. Неуловимо притягательное. Чарующе-гипнотическое. То и дело выдающее экстрасистолы.
Он молод и у него аритмия, подумал Питер отстраненно. Аритмия — это всегда ничего хорошего. Особенно — у тех, кто еще не отравлен жирными стейками и пивом. Нервная работа? Хронический стресс? Бешеный ритм жизни, не оставляющий времени на то, чтобы заняться собой? Препараты? Наркота?
Гадать Питер мог бы до бесконечности. Проблема была в том, что бесконечности у него не было. Зато был человек за дверью, и его сердце билось так, словно он смертельно устал. Словно он сидел на таблетках. Словно он был болен или слегка обдолбан прямо сейчас, и что-то во всем этом было такое знакомое, что…
Нет.
Питер окаменел.
Нет.
Слух обострился так, что каждый оттенок, каждый полутон звука стал острым, как бритва. Из вмиг опустевшей головы вымело всё подчистую. Абсолютно всё — кроме этого гипнотического, болезненно знакомого ритма. Словно всё пространство — от нижних слоев земной коры до чертовой стратосферы — принялось пульсировать и сокращаться в такт с мышцей, которой люди издавна придавали слишком большое значение. Питер слушал и не мог поверить своим ушам.
Беспокойная память запустила липкие паучьи лапки в свою обширную картотеку, в тот самый раздел, на котором кривым почерком психопата было нацарапано «Выбрось это из головы, мать твою, Хейл!». И извлекла на свет совершенно идентичную кардиограмму. Победно продемонстрировала ее, как болельщица на трибуне — кусок ватмана с намалеванными на нем неуклюжими сердечками. И безумно ухмыльнулась.
Это сердцебиение было напоминанием о том, что он, Питер Хейл, дважды воскресший из мертвых, — всего лишь забавная зверушка в цирке матушки-природы. Этому сердцу Питер был отдан задолго до того, как оно появилось на свет. Этот ритм цеплял его за нервные окончания. Питер знал его наизусть. Этот ритм вел его сквозь бесконечную ночь посмертия к алеющему горизонту, далекому теплому отблеску, сулящему покой и безопасность. Этот ритм выстраивал хрупкий мостик между двумя мирами. Мостик, способный выдержать только его, Питера, вес — и ни грамма больше.
Это сердцебиение объясняло, почему он, блядь, до сих пор жив.
А потом — до Питера, наконец, докатился запах. Дикий, сводящий с ума коктейль из легких нот можжевельника, лесной земляники, мятной горечи, мыла, чистой кожи и — оружейной смазки и стали. Такой знакомый и неузнаваемый одновременно. Такой… свой.
По горлу прокатилась вибрация.
Питер позволил ей охватить все тело, от макушки — до кончиков пальцев на руках и ногах, и безжалостно задавил усилием воли. Загнал ниже, в грудную клетку, в солнечное сплетение — рычать было бесполезно. Задавать себе дурацкие вопросы — тоже. Как? Почему? Какого черта он здесь забыл? Ответа не было. Ответить мог только тот, кто маялся за дверью и никак не решался постучать.
Если бы он был волком, он бы сейчас захлебнулся в противоречивых сигналах с другой стороны: растерянность, удивление, недоверие, предвкушение.
Счастье.
Вожделение.
Гнев.
Вожделение.
Отрицание очевидного.
Вожделение.
Радость.
Вожделение-вожделение-вожделение.
Но тот, кто стоял за дверью, волком не был. К счастью. Питер был не в своем уме, когда однажды предложил ему укус. И теперь радовался, как ребенок, что этого не случилось. Он, конечно, совершил немало идиотских поступков, особенно — после комы, когда был дезориентирован и слаб. Но этот — конкретно этот! — идиотский поступок играючи побил бы все поставленные питеровым безумием рекорды. Подарок, ха! Такими подарками не стоило разбрасываться легкомысленно. Потому что тот, кто любит тебя сегодня, завтра может возненавидеть. Потому что у любой медали всегда есть обратная сторона. Потому что это не просто дар — это еще и оружие, которое легко можно направить против дарителя. Потому что его гость, будь он оборотнем, уже понял бы — почуял всем своим существом — как велика и безгранична его власть, как остры и смертоносны лезвия в его руках. И как бессилен перед ними тот, чье безумие вложило их в его ладони.
Питер возблагодарил всех волчьих богов за то, что они уберегли его хотя бы от этого. Если уж от всего остального не получилось… Стайлз Стилински не знал, что Питер Хейл принадлежал ему со всеми потрохами с той самой первой встречи в лесу. Стайлз Стилински не знал, что Питер Хейл готов был улечься в пыль у его ног и провести так всю оставшуюся вечность. Он был не из тех, кто стал бы держать в своем доме волчье чучело как трофей.
Он не ударил бы первым.
Но легче от этого не становилось.
Потому что у огромной злобной зверюги, таящейся внутри уязвимого человеческого тела, были свои соображения и планы. Она плевать хотела на желания хилого человечка, на его мужское достоинство, на его чертову гордость и отчаянные попытки сохранить лицо. Она почти спятила от одуряющего запаха, от звука знакомого пульса, от всего того, что было ее по праву, без чего она нестерпимо тосковала так долго. И теперь чертова тварь упивалась ощущениями, купалась в них, ликовала, предвкушающе скулила, радостно повизгивая, и виляла хвостом. Точь-в-точь спятившая от радости псина, почуявшая любимого хозяина.
— Стайлз, — оскалился Питер. — Ну какого же черта…
Волк внутри него нетерпеливо перебрал лапами и с немым обожанием уставился на закрытую дверь. Не желая мучить и его, и себя, и заодно — продлевать агонию Стайлза, который, очевидно, захлебнулся в сомнениях и умер, так и не решившись постучать, Питер отбросил с босых ступней плед и пошел открывать.
***
Стайлз повзрослел.
В последний раз Питер видел его, когда этому засранцу едва исполнилось двадцать. И помнил его в таких подробностях, словно это случилось вчера.
Стайлз… Янтарные глаза. Длиннющие ресницы. Нервные пальцы. По-девичьи нежная светлая кожа. Вечная кривоватая ухмылка. Россыпь родинок на щеках.
Заноза в заднице. Сопливый, дерганый и невообразимо наглый щенок, который с безголовым упорством лез туда, куда не просили, и превращал Питера в генератор противоречивых желаний и одновременно — в сгусток животной ярости из-за полной невозможности с этими желаниями совладать.
Питер обожал его.
Питер его ненавидел.
Питер постоянно был в бешенстве.
А когда развеселые черти сталкивали их лбами, бешенство становилось прямо-таки ослепляющим.
Потому что Стайлз все время пиздел и нарывался. Нарывался и пиздел. Наверное, этому человеческому детенышу просто нравилось ходить по краю. Нравились острые ощущения. Ледяной душок смерти, которым от Питера несло, как из сырого подвала. Стайлз, казалось, ловил кайф от того, что бесил монстра, который отрывал головы и за меньшее, и каждый раз оставался невредим.
Питер пальцем бы его не тронул. Но ему, блядь, хотелось. Хотелось хорошенько оттаскать его за холку, чтобы этот паршивый щенок, наконец, заткнулся на хуй. И это было, пожалуй, самое невинное желание из всех, что обуревали Питера. Потому что иногда — примерно каждую минуту, что Стайлз ошивался поблизости, — ему хотелось загрызть оборзевшего говнюка, обмазаться его теплой сладкой кровью с головы до пят, а холодеющий труп припрятать в каком-нибудь темном чулане. Там, где папаше-шерифу и в голову не придет его искать.
Тот Стайлз бесил неимоверно и одновременно — завораживал. Того Стайлза хотелось скрутить в бараний рог, нагнуть и вылизать в самых труднодоступных местах, а после — порвать на ленты и сшить себе из них одеяло. Того Стайлза безумно, до нервной дрожи, до отказа выдержки и трезвомыслия хотелось всеми способами, которые изобрело человечество, и еще несколькими — до которых пока не додумалось.
Питер полагал, что все прошло. Что время, расстояние и возраст сделали свое дело — и связь ослабела. Что он выгорел. Что он пуст и пригоден лишь для того, чтобы внутри него ютилось эхо тех наполненных горячкой дней. Он читал в книгах, что это возможно. Шансы были невелики — примерно один на миллион. Из этого правила почти не было исключений. Но кто сказал, что именно Питер Хейл не мог бы им стать?
Он не стал.
Потому что при виде Стайлза нынешнего Питера скрутило таким голодным яростным спазмом, такой нестерпимой потребностью схватить, обездвижить и спрятать прямо под кожей, что он едва удержал трансформацию.
Нынешнему Стайлзу исполнилось двадцать девять. Да, Питер считал. Чуть выше ростом, чуть массивнее и тяжелее тело — по-настоящему, осязаемо, по-мужски. Подростковая хрупкость и угловатость утекли из него, осталась только взрослая несгибаемая жесткость и спрятанная под сливочной кожей сталь. Где-то штрихи, оставленные на Стайлзе временем, были совсем незаметными, словно карандаш едва коснулся холста; а где-то он прошелся с нажимом, и линии получились четкие, болезненные, режущие, как бритвенные лезвия.
Невыносимые.
Особенно заметной штриховка оказалась под глазами — тени, залегшие под ними, были темны и густы, делая взгляд еще более пристальным, почти хищным. Чуть менее плотной она была на висках, где темные волосы густо разбавило серебром, и под левой ключицей, где багровел выпуклый след от пулевого. Настолько свежий, что Питер уловил терпкую нотку крови и антисептика в знакомом хвойно-земляничном коктейле, который уже выносил мозг на хрен, как стакан вискаря, опрокинутый натощак.
Стайлзу все это шло. Уравновешенность змеи перед броском. Седина. Шрамы. Он не потрудился надеть футболку с менее растянутым воротом, значит, — не скрывал свои отметины или умел остроумно отвечать на тупые вопросы о том, что это и откуда оно взялось. Впрочем, Стайлз всегда был саркастичным говнюком, не стоило и надеяться, что со временем он стал мягче. Вот только раньше пульки в его арсенале были резиновые, они били ощутимо, иногда даже больно, но никогда — навылет. А теперь — и одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять это, — Стайлз Стилински не разменивался на травматику и всегда носил с собой запасную обойму боевых.
Он больше не боялся ранить.
Он не боялся убивать.
Питер соврал бы, если бы сказал, что никогда думал о том, какой будет их следующая встреча. Каждая божья тварь надеется, пока жива, и Питеру, увы, суждено было проверить этот фундаментальный, мать его, факт на собственной шкуре. Но никогда — и он мог бы поклясться чем угодно — он не думал, что на его пороге однажды вечером окажется незнакомец лицом Стайлза Стилински, но с тяжелым взглядом хищника, в котором его звериное чутье распознает равного.
Убийцу.
Если бы Стайлз был волком, его глаза были бы синими, как васильки.
Это была странная мысль. Она будоражила. Так, должно быть, будоражит волка-отца наблюдение за тем, как матереет самый любимый щенок из последнего помета. Но распробовать ее и насладиться вкусом Питер не успел. Взгляд Стайлза стал совершенно неподъемным. Его качнуло — через порог, в прихожую, неотвратимо, как в танце, в котором он вел, а Питер вынужден был подчиняться и двигаться так, как ему диктовало чужое тело. И через мгновение стремительного отступления Питер оказался прижат к кирпичной стене напротив входной двери и заткнут горячим требовательным ртом.
От контакта в полный рост волк обезумел мгновенно. А вслед за ним повело и Питера. Вся его выдержка, весь чертов контроль — все это выгорало в пепел прямо на его глазах. Питер буквально ощутил, как на животную чашу его внутренних весов, которыми он тщательно вымерял баланс между зверем и человеком, опустилась многотонная гиря, давя жалкое сопротивление той части, которая наивно верила, что цепи прочны, и тварь, которая ими опутана, никуда уже не денется из того сраного подземелья, в которое ее с таким трудом удалось однажды затолкать.
Тело вспыхнуло и загорелось, как в лихорадке. Стайлз чуть наклонил голову, двинул челюстью, захватывая рот Питера по всем правилам ближнего боя. Огладил языком кромку зубов. И они схлестнулись взасос, потому что Питер просто не мог оставить без ответа эту невообразимую наглость.
Стайлз на вкус был как кофе и виски. Как бесконечное ожидание, которое, наконец, завершилось. Как адская мука. Он горел. Особенно раскаленными казались его настойчивые губы, его язык, изучавший рот Питера изнутри, и тиски его пальцев вокруг запястий. Стайлз целовался так, словно рисковал умереть от удушья, если вдруг прекратит. И держался за Питера так, словно за пределами касания не было ничего, кроме смерти. И Питер, уступая его напору, покоряясь бьющемуся в экстазе волку, целовал в ответ и упивался тем, что захлестывало его со всех сторон, текло сквозь него и било наружу, как кровь из вспоротых артерий.
Он отстранился, когда во рту стало солоно. За долю мгновения до того, как полезут клыки. Стайлз отстранился тоже, он тяжело дышал, и глаза у него были темные и совершенно пьяные. Он все еще держал Питера за запястья, но больше не давил — хватка стала мягкой, почти умоляющей. Хватка не победителя, а жертвы, с трепетом ожидающей оправдания или смертельного приговора.
Оба они молчали.
Наверное, это было невыносимо, потому что Стайлз прикрыл глаза, с тихим мучительным стоном уткнулся влажным от испарины лбом в сгиб шеи Питера и замер так. Питер всей кожей ощутил его удовлетворение — Стайлз был именно там, где хотел быть., и делал именно то, что хотел делать. И чертовски радовался, что его еще не прогнали.
— Прости, не удержался, — пробормотал он невнятно. — Врежешь?
Повозился, вжался лбом в висок. Провел кончиком носа по щеке Питера. И, наконец, отстранился окончательно. Они теперь были одного роста. Видимо, чтобы Питеру было удобнее сходить с ума. Он пристально вгляделся в исступленное лицо, пытаясь разглядеть в темных линиях бровей, в созвездии родинок, в мягкости разомкнутого рта зашифрованное послание — то страшное, что привело Стайлза в такое беспросветное отчаяние и вынудило вспомнить о существовании Питера. Но ничего не увидел. Стайлз явно был здесь по своей воле. Он пришел, потому что хотел этого. И он ждал ответа.
— Что-то не хочется, — ответил Питер тихо. — Но я могу, конечно. Тебе стоит только попросить.
Он улыбнулся так нежно и проникновенно, как только мог.
Стайлз вздрогнул.
— Твоей улыбкой всё ещё можно резать стекло.
— А ты больше не пахнешь молоком, — Питер улыбнулся еще шире, еще ласковее, и, не спрашивая разрешения, привлек Стайлза к себе за талию, провел носом по шее — прямо по трапеции, в считанных сантиметрах от проклятого шрама, пахнущего ржавчиной и не до конца пережитой болью. — Раньше ты постоянно пах молоком с клубникой. Этим, сладким, из которого делают коктейли для детишек. Или клубничным мороженым. Разумеется, если убрать из уравнения сочное подростковое амбре. — Какой кошмар, — Стайлз фыркнул и чуть отклонил голову, подставляясь и волку, и человеку, давая себя обнюхать, узнать заново. Изучить. Приручить.
— И чем же я пахну теперь? Если не принимать в расчет амбре мужика, который позавчера выписался из госпиталя, закинулся колесами и сутки провел в дороге.
Питер не стал заострять внимание на очевидном идиотизме такого поведения и на упоминании больницы. И без того было ясно, что со Стайлзом что-то произошло. Что-то жуткое, из-за чего его мир перевернулся вверх тормашками, а мозги переклинило так жестко, что они сочли не абы кого, а именно Питера Хейла, чудодейственным лекарством от всех невзгод. На кой черт задавать дебильные вопросы? Дают — бери.
Питер жадно втянул терпкий аромат прямо с взмокшего посеребренного виска, с гладкой кожи на щеке. Скользнул губами по линии челюсти, дурея от того, каким податливым был Стайлз в его руках. Теперь вёл Питер. Вёл и ловил от собственной власти и от чужого безоговорочного подчинения давно позабытый кайф.
— Ты пахнешь порохом, — прошептал он. Они стояли так близко, что губы Питера двигались, почти касаясь губ Стайлза. — Кровью. Сталью. Оружейной смазкой.
— Издержки профессии.
— Ты пахнешь так, словно на складе боеприпасов кто-то оставил миску со спелой земляникой. И открытую упаковку печенья с шоколадной крошкой. Тебя хочется сожрать, Стайлз.
Питер опасно прищурился.
— Вот сейчас страшно было, — Стайлз прищурился симметрично. Глаза у него были прежние — миндалевидные, золотые, совершенно лисьи. Невероятно красивые. И невероятно хитрые. — Приятного аппетита, волчара.
Робко, словно все еще не веря в то, что ему позволено, он потянулся и погладил Питера по щеке. Почти невесомо, готовый отдернуть руку при любых признаках недовольства. Питер на секунду прикрыл глаза, полностью концентрируясь на тех участках кожи, которых касались кончики нервных пальцев. Он чувствовал себя хрупким, как яичная скорлупа. И уязвимым, как открытая рана.
Словом — хо-ро-шо.
— У тебя такой вид, словно ты сейчас заурчишь от удовольствия, — Стайлз улыбнулся одними глазами. — Как же я скучал, чтоб тебя черти драли, Хейл.
— Обойдемся своими силами, — Питер невероятным усилием воли отскрёб себя от стены. — Ты надолго в Бикон-Хиллз?
— Самолет завтра вечером.
Стайлз вздохнул.
Может быть, Питер отчаянно проецировал, но ему показалось, что в прозрачных глазах напротив мелькнула серая тень тоски.
— Вечность, — он встряхнулся, взял Стайлза за руку, переплетая их пальцы. — Пойдем, душа моя. Сварю нам кофе и организую что-нибудь на ужин. Голоден?
— Как волк.
— О, тут мы похожи, — Питер двинулся по проходу спиной вперед и потянул Стайлза за собой. — Заодно расскажешь, какая муха тебя укусила, и что это всё, — он красноречиво очертил воздух пальцем, — означает. Нет, ты не думай, я не жалуюсь, я был бы распоследней неблагодарной тварью, если бы жаловался на то, что ты, наконец, пришел ко мне и… — Питер посмотрел в темные серьезные глаза и осёкся. — Ладно. Давай начистоту. Я не собираюсь доставать тебя расспросами. Но ты же никогда не доверял мне, Стайлз. Ты бы, скорее, позволил отпилить себе руку, чем доверился мне. Вот в чем правда. А знаешь, в чем еще?
Стайлз заинтересованно выгнул бровь.
Питер продолжил:
— В том, что ты чудесно целуешься. Серьезно, это было настолько охренительно, что моему альтер-эго всю дорогу хотелось порвать на тряпки всех, с кем ты практиковался. Но, понимаешь, Стайлз, мой волк и я это не совсем одно и то же. Его-то все устраивает. А вот я слишком стар, чтобы рехнуться от страсти и трахнуть тебя вместо «здрастьте», вообще ничем не интересуясь.
— Может, тебе стоило бы…
— Не дождешься. Я больше так не поступаю. Азарт пропал.
Стайлз рассмеялся. —
Старичок, — сказал он. — Плакал, конечно, мой фактор внезапности. Ну что уж. Если ты настаиваешь, я готов к задушевной беседе за чашечкой кофе. Но при одном условии: после я все-таки потащу тебя в постель. Надеюсь, для этого ты еще не слишком стар.
— Не беспокойся, малыш, пару раундов выстою, — ухмыльнулся Питер. — А больше ты не осилишь. Не сегодня. Кстати, спешу отметить, что суровая школа ФБР пошла тебе на пользу. Ты научился договариваться.
— Говнюк, — фыркнул Стайлз. — Хорош уже трепаться и давай корми меня. Я умираю с голоду.
***
— …Нас почти всех там и положили, — задумчиво сказал Стайлз. — В каком-то долбаном клоповнике, провонявшем наркотой и дерьмом. Оказалось, один из наших сливал информацию, так что они успели подготовиться.
Его кофе давно уже остыл. После легкого ужина он стал совсем заторможенным. Питер видел, что Стайлз с ног валился от усталости, но не решался его прервать. Стайлз смотрел в сторону, куда-то в темное окно, словно по нему бежала лента телесуфлера с нужным текстом. И говорил, говорил, говорил. Горбился и держался за керамические бока кружки так, словно пытался согреться. Слова лились из него, как кровь из разорванной артерии. И все, о чем он рассказывал, было насквозь пропитано горечью и разочарованием. Хотя по сути — приключившееся с ним было старо, как мир. Заурядно. Банально. Просто очередной Иуда Искариот получил свои тринадцать серебренников, и люди пострадали. Ничего нового под луной.
Питер молчал.
Он не пытался ввернуть сочувственную реплику, сказать, что ему, блядь, очень жаль, что Стайлз угодил в мясорубку. Что Питер всегда умел — так это слушать, внимательно, вдумчиво, создавая у собеседника иллюзию, что он у Питера такой один, самый лучший, самый умный и красивый, и каждое его слово — на вес золота. В основном, конечно, это все было отлично срежиссированным спектаклем. Падкие на лесть, тщеславные человечки велись на эту клоунаду так легко, что позже было смертельно скучно вить из них веревки. Стайлз стал единственным, с кем Питер не играл; кого он по-настоящему слушал и слышал.
— Мой напарник погиб на месте, — сказал Стайлз и подвинул Питеру пустую кружку, без слов прося налить еще. — Его просто изрешетили в мясо. Мне тоже досталось, — он бессознательно коснулся рубца под ключицей, а потом обхватил себя руками, закрываясь. Под его одеждой прятались другие шрамы, Питер их чувствовал так, словно это его шкура была безнадежно испорчена. — Но он успел меня прикрыть. Если бы не он, я бы сейчас на райском облаке беседовал с праведниками о Господе нашем. А так — пара недель в реанимации, и проблем как ни бывало.
Все это было неправильно. Чудовищно, жутко неправильно. Пытаясь совладать с внезапно накатившим бешенством, Питер поспешно занялся очередной порцией кофе. Заученный ритуал — засыпать зерна, налить воды, нажать на нужные кнопки — успокаивал. И хотя язык у него чесался объяснить этому конченому идиоту, что рискуя собственной задницей, он ставит под удар и Питера тоже, что если он сдохнет на очередном своем тупом задании, Питеру придется сдохнуть следом — и уж в его-то смерти ничего героического не будет, ему удалось взять себя в руки. Для этого разговора время еще не пришло.
— Как так вышло, что ты стал оперативником, Стайлз? — спросил он, может быть, чуть более резко, чем планировал. — Если мне не изменяет память, ты всегда предпочитал быть мозгом, а не кулаками.
Питер достал из бара бутылку бурбона, щедро плеснул в кружку. Грохнул ею об стол. Потом подумал немного — и налил себе тоже. Опьянеть он не мог, но вкус алкоголя всегда настраивал его на мирный лад.
Пристальный тяжелый взгляд жег спину между лопатками. Волк в ответ на ощущение лазерного прицела скалился и глухо рычал, ему до звезд перед глазами хотелось оттаскать наглого щенка за холку — снова. И Питер в кои-то веки был с ним полностью солидарен.
— Наверное, хотел быть героем, — ответил Стайлз и усмехнулся. — Мне всегда нравился Бэтмен. А перекладывание бумажек, стратегия, тактика и долбаная аналитика — это же скука смертная.
— Ну да. А подыхать в луже собственной крови, должно быть, охуеть как весело.
— Не начинай.
— Не буду, сейчас — точно нет, — Питер передал дымящуюся кружку Стайзлу, а потом залип, наблюдая, как тот отхлебывает, глотает и жмурится от удовольствия. — Но ты должен пообещать мне одну вещь.
— Я весь внимание, волчара.
— Мне нужно будет кое-что обсудить с тобой. Так, стоп, — Питер мотнул головой, заметив, как вскинулся Стайлз. — Убери это выражение со своего прекрасного личика, душа моя, это случится не сегодня. Может быть, завтра. Может быть, через месяц. Ты просто меня выслушаешь. И примешь к сведению то, что я тебе скажу.
Питер убрал бутылку и, двигаясь мягко и бесшумно, устроился на барном стуле напротив Стайлза в такой непринужденной позе, какую только позволяла чертова хлипкая конструкция.
— И?
— И — всё. Этого будет достаточно. Более чем.
Некоторое время Стайлз сосредоточенно пил кофе и молчал. Хмурился, кусал губы и рисовал пальцем на полированной гранитной столешнице какие-то круги и загогулины. Он был так близко — они почти соприкасались коленями, чтобы дотронуться, достаточно было протянуть руку. И все же — он был далеко. В какой-то своей параллельной вселенной, в которой он все еще оставался один на один со смертью, с болью, с чувством вины за чужую гибель, и конца этому противостоянию не предвиделось.
— Мне кажется, я знаю, что ты скажешь.
— Да неужели?
Стайлз молча кивнул.
— Это взаимно, Питер.
Он соскользнул со стула, подошел вплотную, мягко развел колени Питера обеими ладонями. Скользнул ими по внутренним швам джинсов — выше, к паху. Но остановился в считанных дюймах от стремительно выгорающей границы — собственной, к слову. Потому что Питер точно позволил бы ему всё, что угодно, а не только потрогать себя через штаны. От Стайлза фонило концентрированным возбуждением — терпко и пряно, и Питеру стоило огромных усилий держать себя в руках.
За считанные мгновения до взрыва Стайлз прошептал:
— Знаешь, врачи думали, что я сдохну. Честно говоря, я и сам так думал. Так что в один прекрасный день, когда моя кровь на три четверти состояла из морфина, я решил: если выкарабкаюсь, я исполню самое идиотское свое желание, совершу самые чудовищные глупости, о которых мечтал еще в юности. — Он обхватил обеими ладонями лицо Питера. — Смерть избавляет нас от стыда, от стеснения, от всей этой бессмысленной шелухи, за которую мы так цепляемся, пока целы и невредимы. Пока нам кажется, что впереди у нас вечность.
— Список умирающего, Стайлз? Серьёзно?
Питер подался под прикосновение, едва ощутив, что нажим из ненавязчивого стал требовательным. Облапал обеими ладонями узкие бедра Стайлза, притянул его к себе, сжал и двинулся выше, запуская обе руки под футболку, впиваясь пальцами, словно когтями, во влажную от испарины выемку позвоночника.
— Такое клише, да? — Угол рта Стайлза дернулся. Он смотрел сверху вниз, пока Питер разглядывал родинки на его шее и на линии челюсти, прикидывая, какую из них он оближет первой. — Правда, я до сих пор не знаю, можно ли считать списком одно единственное имя. Как думаешь — можно?
Питер пожал плечами.
— Если бы ты был волком, Стайлз, — произнёс он, — ты бы знал, что у нас по-другому не бывает. Наша зависимость фатальна. А любовь — если это действительно любовь — абсолютно безнадежна. Каждый из нас таскает за собой список с одним единственным именем, и, стоит сказать, что подчас эта тяжесть становится невыносимой.
— Значит, ты…
— Ш-ш-ш, — Питер вжал указательный палец в мягкий рот Стайлза. — Не будем об этом, малыш. Позволь мне сначала исполнить твоё самое идиотское желание. А потом мы поговорим. Обещаю.