Work Text:
Треск горящих в камине поленьев казался непривычно громким — такая тишина царила в доме. Будто глубокой ночью, хотя она и за половину ещё не перевалила. Но тёмные и холодные зимние вечера словно принуждали отправиться спать пораньше, и этому принуждению было трудно сопротивляться, неважно, слуга ты или господин. Или пленник.
Впрочем, Руппи, скорее всего, не спит, снова засидевшись за книгой. И не спит Вальдес — это Кальдмеер знал точно.
Сам он, заложив руки за спину, медленно расхаживал по отведённой ему спальне, скудно освещаемой отблесками каминного пламени и единственной зажжённой свечой. Стоило бы погасить её и лечь в постель, пусть даже быстро заснуть и не удастся; или взять подсвечник и выйти, наконец, из комнаты. Собственная неспособность принять решение мучила адмирала цур зее сильнее ноющего от раны плеча. Эту боль сносить было легче, к ней он успел притерпеться, но нерешительность посещала его редко, и с такой напастью он бороться не привык.
Даже с Вальдесом было проще. «Было бы, — поправил себя адмирал цур зее, — если бы я мог его ненавидеть». Ненависть — простое чувство, понятное и удобное. Нет ничего сложного в том, чтобы ненавидеть противника, который победил.
Ненавидеть не получалось. Кальдмеер сел в кресло, неосознанно ссутулившись, словно на него что-то давило.
Все его друзья погибли в Хексбергском заливе. Военные моряки — ни для кого из них эта битва не была первой, они знали, на что шли.
«И я тоже знал. Думал, что знаю».
Думал, что знает жизнь, знает море, знает себя. И кто же он теперь, Олаф Кальдмеер? Адмирал, потерявший флот, пленный, раненый и растерянный. Что сказал бы Адольф, увидев его в таком смятении?
Кальдмеер почувствовал, что улыбается. Дрянная, должно быть, вышла улыбка, под стать его нынешнему положению. Адольф сказал бы: «Решай. Как скажешь, так и будет, я на твоей стороне». Лучшего друга и пожелать было нельзя.
Вальдес, сын марикьярского рэя и бергерской красавицы, любил шутить о своей противоречивой натуре, состоящей из двух половин — северной и южной. По его словам, они редко приходили к согласию.
Но разве не у всех так? Необязательно быть смешанных кровей, чтобы спорить с самим собой, и выиграть в этом споре невозможно.
В ночной тишине время текло томительно медленно. О том, сколько часов осталось до позднего зимнего рассвета, даже думать было тяжело. Какая-то часть Кальдмеера хотела задуть свечу и лечь в кровать. Можно быть вполне уверенным в том, что до утра его не потревожит ничто, кроме горькой вины и презрения к себе.
Другая его часть хотела совершенно иного. И, что бы он ни выбрал, едва ли сможет примириться с собой.
Кальдмеер безотчётно провёл рукой по шраму на щеке, вздохнул. Поднялся, взял подсвечник с одинокой свечой и, затворив за собой дверь, направился к покоям хозяина дома.
Пожалеть об этом решении, как и о многом другом, он сможет позже.
Завидев клинышек света, падаюший на пол из-за небрежно — или намеренно — приоткрытой двери, Кальдмеер вновь было заколебался. Но он уже устал мучиться сомнениями, и потому, коротко постучав, вошёл, не дожидаясь ответа. Глупо было делать вид, будто он не знает, что его ждут.
— Господин Кальдмеер, — Вальдес шагнул ему навстречу, — как любезно с вашей стороны этим тёмным вечером принести мне свечу.
— Не похоже, чтобы вы в ней нуждались.
Кальдмеер поставил подсвечник на письменный стол и по давней привычке к бережливости на секунду зажал фитиль пальцами, чтобы свеча не горела впустую — комната и без того была освещена достаточно ярко.
Вальдес шагнул ещё ближе, Кальдмеер смотрел на него — небрежно одетого, с растрепавшимися волосами, такого красивого, что сердцу было больно — и не мог насмотреться. Резкие черты худого лица и особенно пристальный взгляд тёмных глаз делали Вальдеса похожим на хищную птицу, кажется, только моргни — и попадёшься ей в когти.
Кальдмеер невольно моргнул, и Вальдес вдруг оказался совсем близко, а Кальдмеер — в кольце его рук.
— Я уже боялся, — горячий шёпот обжигал Кальдмееру ухо, пряди чёрных волос щекотали лицо, — что вы не удостоите меня визитом.
«Я боялся того же». Порой так страшно бывает сделать именно то, что хочется, и чем сильнее хочется, тем страшнее, но в присутствии Вальдеса все его опасения и сомнения развеивались, как дым на ветру. Адмирал цур зее знал, что так будет, и облегчение в его душе мешалось со стыдом, угнездившимся, впрочем, достаточно глубоко, чтобы забыть о нём хотя бы одну ночь.
Кальдмеер положил ладонь Вальдесу на грудь, слегка отстраняя от себя.
— Я принёс вам свечу, — он безуспешно старался сдержать улыбку, — взамен прошу шнурок или ленту. Простите, что обременяю вас этой мелкой просьбой в столь поздний час.
Ответная улыбка Вальдеса сверкнула ярче обнажённого клинка и была столь же опасна.
— Для вас, адмирал цур зее, я найду ленту. Но только потому, что мне нравится исполнять ваши просьбы. Вам стоило бы чаще просить. И чаще улыбаться.
— Не могу обещать.
— Тогда мне придётся принять к этому собственные меры...
Узкую ленту чёрного бархата Вальдес отыскал в одном из ящиков стола, хотя к письменным принадлежностям она явно не относилась, и сжал пальцы Кальдмеера, когда тот попытался её взять. Их взгляды встретились — и Вальдес раздражённо тряхнул головой, пытаясь отбросить в сторону падающие на лицо волосы. Свободной рукой Кальдмеер погладил его по щеке и ниже, лаская шею кончиками пальцев. Когда Вальдес закрыл глаза от удовольствия, Кальдмеер забрал ленту и мягко развернул его к себе спиной. Вальдес не противился, только громко вздохнул.
Намеренно путаясь пальцами в жёстких непослушных волосах, Кальдмеер собрал их в аккуратный хвост. Как ни тешили взгляд вольно рассыпавшиеся по обтянутым белой батистовой рубашкой плечам смолянистые пряди, но целоваться из-за них было совершенно невозможно. А целовать Вальдеса ему хотелось долго.
Кальдмеер обнял его, притягивая ближе, касаясь губами обнажившейся шеи, чувствуя, как участилось дыхание Вальдеса, как учащается его собственное, как жарко становится в комнате. Как всё на свете перестаёт иметь значение, кроме сильного гибкого тела в его руках.
— Господин Кальдмеер, — хрипло проговорил Вальдес, — не соблаговолите ли пройти в спальню и позволить мне снять с вас одежду?
Посередине спальни стояла большая — и, как Кальдмеер уже успел узнать, греховно удобная — кровать с балдахином с раздёрнутыми занавесями, в углах — массивные шандалы с зажжёнными свечами. Не то чтобы это смущало, но Кальдмеер бы предпочёл более привычный полумрак или даже темноту.
Вальдес почувствовал его замешательство.
— Что-то не так?
Кальдмеер покачал головой.
— Ничего. Только... не слишком ли много света?
— Вы думаете? — Вальдес с преувеличенным вниманием осмотрел комнату и решительно заключил, — нет. Не слишком. Определённо не слишком для того, кто имеет удовольствие смотреть на вас. Впрочем, — тут тон его совершенно переменился, стал нежным, дразнящим, — если для вас здесь чересчур светло, это несложно исправить — я могу завязать вам глаза...
— Вот, значит, какие нравы в Талиге? — спросил Кальдмеер, чувствуя, что краснеет — не столько от самого предложения, столько от того, как оно было сделано. Впрочем, Вальдес тоже вспыхнул под его взглядом.
— Я не могу говорить за весь Талиг, да и не желаю. Только не сегодня.
Повинуясь неодолимому притяжению, Кальдмеер привлёк его ближе и поцеловал, и целовал, чувствуя, как Вальдес, выпростав рубашку из штанов, гладит его по спине жёсткими горячими ладонями. Дрожь удовольствия от этих прикосновений расходилась по всему телу, и когда руки Вальдеса скользнули ниже, к ягодицам, Кальдмеер оторвался от его губ и впился жестоким поцелуем в нежное местечко у основания шеи, только чтобы сдержать стон.
Но Вальдес — Вальдес застонал, неожиданно громко, и Кальдмеер непроизвольно отстранился.
Вальдес удержал его, сначала за пояс, потом — медленно распуская завязки пояса, потом — также медленно, осторожно водя мозолистыми пальцами вверх-вниз по его налившемуся кровью мужскому естеству.
Кальдмеер положил руку на запястье Вальдеса, останавливая, и в ответ на вопросительный взгляд пояснил, сам удивляясь тому, что ещё способен внятно говорить:
— Мы с вами в неравном положении.
— О нет, — шепнул Вальдес, — я ещё не у ваших ног. Но раз вы так считаете...
Он положил ладонь Кальдмеера себе между бёдер и прижал сверху своей. Но Кальдмеер и так ощутил, что нужда Вальдеса ничуть не уступает его собственной, и ласкал его через ткань штанов, сжимая и поглаживая возбуждённую плоть и упиваясь тем, как сменяются от удовольствия выражения его лица.
— Я бы хотел, — слова Вальдеса мешались со стонами, — я бы хотел любить вас при свете дня, чтобы целовать вас всего наперегонки с солнцем... Я бы целовал жарче.
Во исполнение своего недавнего обещания Вальдес снял с него одежду, взамен материи покрывая тело поцелуями, но себя раздеть не позволил, и теперь Кальдмеер лежал на постели полностью обнажённым, а Вальдес, склонившийся над ним, был почти полностью одет — он сбросил только чулки и домашние туфли.
— Вы, господин Кальдмеер, достаточно меня измучили. Теперь моя очередь.
— Разве я был жесток?
Кальдмеер протянул руку вверх, и Вальдес прижался к ней лицом — а потом прижал её к постели.
— Хуже — вы были безмолвны. Я простил вам молчание в прошлый раз, но в этот не спущу. Или вам неприятно слушать мои стоны?
Кальдмеер залился бы краской от кончиков пальцев ног до корней волос, если бы уже не пылал от возбуждения.
— Вовсе нет.
Он протянул вверх другую руку, и Вальдес поступил с ней так же, как и с первой.
— Но услышать ваши вы мне не даёте. Мне довелось слышать, как вы стонали от боли, и не смейте этого стыдиться, здесь нет ничего постыдного. Так неужели же не позволите услышать, как вы стонете от наслаждения? Если есть что-то, что я могу сделать для вашего удовольствия, что угодно, клянусь...
— Ротгер.
Вальдес осёкся и замер. Кальдмеер ещё никогда ни видел у него такого выражения лица.
— Ротгер, — повторил он больше для себя, чем для Вальдеса. — Отпустите меня и задёрните, пожалуйста, занавеси. Прошу вас.
Темнота не была полной, с углов на постель падал свет. Вальдес попытался задёрнуть занавеси плотнее, но Кальдмеер его остановил — против уютного полумрака он ничего не имел.
Несколько минут они просто лежали, обнявшись, пока Вальдес не шепнул «Олаф».
Кальдмеер вздохнул. Некоторые вещи очень трудно объяснить. Наконец он сдался.
— Я не могу. Всё время кажется, что услышат.
— Не услышат, — Вальдес поцеловал его в щёку. — Это особняк добротной бергерской постройки, здесь толстые стены. Да и некому услышать, в этой части дома нет других спален, кроме моей, а её отделяет от коридора кабинет. Можно в голос кричать, и всё равно прислуги не дозовёшься. Я проверял.
— Неважно, слышно или нет в действительности, — собственные слова были сейчас Кальдмееру невыносимы. Но Вальдес заслуживал объяснения.— Я не думаю об этом, когда... Просто привык, что нужно быстро, тихо и...
— В темноте, — закончил за него Вальдес. Помолчал. — И что, никогда не было иначе?
«Не так уж много было, на самом-то деле». Мужчины, склонные к гайифской утехе, утоляют своё желание наспех и после делают вид, будто ничего не было, Кальдмеер и сам поступал так же. Но с Вальдесом было совсем по-другому, и несправедливо с его стороны было требовать от Кальдмеера ещё и ещё — адмирал цур зее и так отдал ему куда больше, чем, как ему казалось, он когда-либо имел.
Вальдес будто услышал его мысли.
— Теперь мне хочется ещё сильнее. Не сдерживайтесь, обещаю, вам не придётся об этом жалеть.
«Я не могу».
Но его сжатые губы приоткрылись навстречу нежному, щекочущему прикосновению губ Вальдеса, превратившемуся в страстный до боли поцелуй, превратившийся в два, три, множество поцелуев, спускавшихся ниже, обжигавших шею.
Кальдмеер, тяжело дыша открытым ртом, схватил Вальдеса за плечи, отпустил и сжал в пальцах белый батист, чтобы стащить с него рубашку. Вальдес вытянул руки вперёд и нагнулся ниже, чтобы ему было удобнее, потом откинулся назад, развязывая пояс. Кальдмеер любовался им, приподнявшись на локтях, но, освободившись от одежды, Вальдес немедленно вновь прижал его к постели.
— От вас я сейчас хочу только одного.
— Какая досада, — проговорил Кальдмеер, лаская его взглядом, — потому что я от вас хочу очень многого.
— Мы можем поторговаться.
— Нет, — Кальдмеер обнял Вальдеса руками и ногами, прижимая к себе как мог крепко, дрожа от возбуждения. — Я офицер, а не купец. Я не торгуюсь.
Вальдес застонал.
— Вы рискуете получить больше, чем рассчитываете.
— Я всю жизнь рискую.
Хорошо, очень хорошо, слишком хорошо, так хорошо, что сдерживаться было просто невозможно, и Кальдмеер неосознанно впился зубами в край одеяла.
— Проклятье, Олаф, что же мне с вами делать.
Вальдес отстранился — Кальдмеер не представлял, как он смог остановиться в такой момент.
— Так не пойдёт, повернитесь ко мне, ну же.
Коротко выругавшись, Кальдмеер обернулся к Вальдесу.
— Вы сегодня решительно намерены меня пытать?
У Вальдеса вырвался сдавленный смешок.
— Если вы считаете, что это ад, то мы в нём вдвоём.
— Если это ад, то в нём дьявольски красивые черти, — пробормотал Кальдмеер.
Повинуясь прикосновениям рук Вальдеса, он лёг на спину и раздвинул ноги.
— Что это изменит?
— Вам нечем будет заткнуть себе рот, а я сменю восхитительный вид на корму на не менее восхитительный вид носа.
Кальдмеер бы рассмеялся, но Вальдес вновь вошёл в него, и это было даже лучше, чем в первый раз. Каждый новый толчок отзывался в нём волной всё более сильного наслаждения, и эти волны становились всё чаще, накатывали одна на другую, захлёстывали их обоих с головой.
Стоны Вальдеса, всё ниже и ниже, становились похожи на рычание, и, будто он стонал за них обоих, Кальдмеер безотчётно впился зубами в собственную ладонь, и Вальдес в самом деле зарычал, разрешаясь. Это свидетельство удовлетворенного желания заставило Кальдмеера содрогнуться от удовольствия недостаточно острого, чтобы достичь собственного разрешения, но достаточно явного, чтобы понять, почему его так алкал Вальдес.
— Квальдэто цэра, — прошептал Вальдес, гляди на ладонь любовника с виднеющимися на ней отпечатками зубов, — я сдаюсь. Позвольте мне...
— Дайте мне ещё один шанс, — сказал Кальдмеер и в ответ на непонимающий взгляд Вальдеса добавил, сам не веря в то, что произносит это вслух, — свяжите мне руки.
— Вы шутите, — недоверчиво проговорил Вальдес.
— Я прошу. Второй раз просить не буду.
Кальдмеер закинул руки за голову и закрыл глаза, позволяя Вальдесу связать ему руки поясом — он не знал, чьим, и это его не волновало. Единственное, что сейчас имело для него значение, — собственное возбуждение, так долго не находившее выхода.
И неожиданно ставшее ещё сильнее, когда он почувствовал узел, стянувший запястья.
— Олаф, — позвал его Вальдес, — Олаф, посмотрите на меня.
Кальдмеер открыл в глаза и посмотрел в лицо склонившегося над ним Вальдеса, так похожего на хищную птицу, к которой он неосторожно попался в когти — и ни минуты об этом не жалел.
— Ну же, Ротгер, — Кальдмеер улыбнулся, — вы обещали сделать что угодно для моего удовольствия.
Он вздохнул, когда Вальдес устроился между его ног, и ещё — когда сжал руками бёдра, удерживая их разведёнными, и тяжело и часто дышал, когда Вальдес ласкал его языком и затем ртом — горячо, бесстыдно и так жадно, будто это он сам истомился от жажды наслаждения.
Адмирал цур зее достиг той точки, когда блаженство превращается в муку, и всё же не мог выдавить из себя и эха стона, будто оставшегося последней непозволительной вещью, на которую он не мог решиться. Он дрожал всем телом, и метался бы по кровати, не держи его Вальдес так крепко — но застонать не мог.
— Карьярра!
Вальдес лёг рядом с любовником, обнял и, прошептав на ухо «Прости», одной рукой зажал ему рот, а другой сжал возбуждённую плоть. Этого оказалось достаточно, чтобы Кальдмеер достиг ослепительного разрешения, застонав ему в ладонь.