Work Text:
Над лесистыми склонами медленно плывёт по небу полная луна, серебрит скалы и листья, расчерчивает отведённое для большой охоты пространство резкими тенями. Лес полон шорохов от лап крадущихся тварей и шёлковых заклинательских одежд, звона мечей о когти, ярких вспышек от талисманов и печатей. Но Сичэня всё это ничуть не заботит. Его не заботят никакие вспышки светлой ци, кроме тех, что исходят от него, никакие завихрения тёмной энергии, помимо той, что клубится прямо перед ним, никакие звуки, кроме стонов вздрагивающего под его ладонями а-Яо.
Сичэнь помнит, как боялся первый раз в роли старшего брата сделать не то что больно, хотя бы неприятно. А-Яо боялся лишь, что будут мешаться хвосты: лисья сущность неуклонно обнажается во время парного совершенствования и сплетения рукавов. Старшим братом а-Яо расцветает хвостами, едва соединив тела, и те покачиваются вокруг пушистым ореолом. А как восхитительно чувствительны крупные лисьи уши! Но в роли младшего а-Яо заранее отмёл самое соблазнительное, с точки зрения Сичэня, положение. Увы, уложить а-Яо на спину, смотреть ему в глаза, ласкать словами, руками и губами — в первый раз вышло лишь ненадолго. Очень скоро Сичэнь сам оказался привычно опрокинут на спину, и а-Яо тёрся о него всем телом, пил с его губ излишки ян и шептал, как сильно жаждет чувствовать его внутри. Превращение тогда случилось ещё до единения тел и было приятной неожиданностью: это значило, что а-Яо так распалился желанием, что стал не в силах больше сдерживать рвущуюся наружу лисью суть. Второй приятной неожиданностью было то, что хвосты а-Яо раскачивались не взад-вперёд, а вверх и вниз, щекотно касаясь коленей Сичэня. И ничуть не мешали.
Не мешают они и теперь. Уж точно не больше, чем полы одежд, задранные а-Яо до лопаток. Сичэнь гладит ладонью бархат его кожи, а пальцами другой руки ласкает нежный лисий пух в основании хвостов. Вот он вминается в тёплую кожу пальцами — и а-Яо отзывается гортанным стоном, сладко сжимая его горячим нутром, подаётся навстречу, подставляясь удовольствию. Сичэнь крепко обхватывает хвосты у основания, чуть тянет — и от полного наслаждения стона а-Яо искрит выставленный наспех барьер.
Пора бы уже привыкнуть к тому, что звуки и запахи внешнего мира возбуждают их обоих сильнее, чем шелест простыней и аромат благовоний в спальных покоях, и что опасность быть обнаруженными будоражит кровь и обостряет все ощущения скорее, чем любые игры в уединении дома. И всё же необходимость немедленно возвести заглушающий и отгоняющий зверьё и нечисть барьер, чтобы ничто не мешало сплетению тел, каждый раз застаёт Сичэня врасплох. Особенно сегодня. Ведь к большой охоте он подготовился со всем тщанием: упрочил вязь защитных заклятий на походном шатре, упаковал так любимые а-Яо сладости, взял запасные простыни на случай если а-Яо снова выпустит когти. Даже сложил заранее слова, которыми извинит их поспешный уход. И всё, кроме запасных простыней, пригодилось не далее как вчера. Сладкие поцелуи а-Яо обжигали имбирём и перцем, ладони а-Яо жарко ласкали кожу, сам а-Яо брал его так жадно, будто боялся, что в следующий миг заклинатели бросят пировать и хвастать невзятой добычей, ворвутся в шатёр и отберут их друг у друга. А доведя Сичэня до второго пика, почистил их мягкой волной ци, свернулся под боком, укрыл их обоих сияющими хвостами и заснул, сыто улыбаясь. Так легко, будто они дома, а не в заклинательском лагере. Доверяя Сичэню позаботиться обо всём остальном.
И как же после такого Сичэню могло прийти в голову, что сейчас, едва оказавшись посреди полного нечисти леса и убедившись, что заклинатели и в белом, и в жёлтом рассеялись в поисках добычи, а-Яо прижмёт его к ближайшему дереву и вопьётся в губы поцелуем? И пальцами — в пояс.
А-Яо снова стонет, прогибаясь в спине, поднимается выше по стволу, цепляясь когтями за летящую клочьями кору. Задранные к лопаткам шелка скользят вниз, оседают тяжёлыми складками на нечеловечески изогнутой пояснице.
— Ещё, — просит а-Яо. Сичэнь снова тянет хвосты, и те вспыхивают ярче: а-Яо так близок к пику.
Сичэнь высвобождает вторую руку из-под складок шёлка, гладит подрагивающее под пальцами напряжённое бедро, обводит выпирающую напряжённую мышцу на сгибе у паха, ныряет ладонью ниже. Живот а-Яо непроизвольно пульсирует в такт покачиваниям, в такт тому, как сжимается а-Яо внутри. Если чуть наклониться, можно будет в несколько движений сбить всю сдержанность, заставить а-Яо кричать, изливаясь, но вместо этого Сичэнь выпрямляется и обеими руками тянется к доступным теперь, когда а-Яо прогнулся сильнее, пушистым ушам. Сичэнь не устаёт удивляться их густому мягкому меху и тому, насколько они горячие. И чувствительные.
Едва слышный вдох дразнит резкостью, горячие уши трепещут под лаской, то льнут к ладоням, то дёргаются в стороны. А-Яо дышит мелко и часто — воздух свистит в напряжённом горле, — плотнее подаётся назад, сильнее прогибается, хотя казалось, что сильнее — некуда. Узкие кисти с острыми когтями смещаются и упираются в ствол, почти накладываясь друг на друга, а-Яо запрокидывает голову, и Сичэнь, проведя по внешнему краю ушей к основанию, тянется дальше, обводит кончиками пальцев линию скул, спускается к крыльям носа, касается уголков губ…
А-Яо стонет и резко отталкивается от ствола, подаваясь всем телом назад, соскальзывает на миг, чтобы развернуться. На плечи и бёдра давит знакомая тяжесть, Сичэнь целует сухие от частого дыхания губы, обводит языком заострившиеся клыки. А-Яо стонет ему в рот, отстраняется, прикусив напоследок за нижнюю губу, лижет в нос, целует в лоб, не скрытый лентой, поднимаясь всё выше. Сичэнь успевает коснуться губами мягкой линии подбородка, оставить влажный след на шее, прикусить и потянуть собственную ленту, мягко обёрнутую в несколько витков вокруг горла а-Яо. Дразняще-долго целует ключицы и наконец наклоняет голову, чтобы по очереди коснуться языком нежных чувствительных сосков. А-Яо протяжно скулит, ёрзает, влажно тычась ему в живот, пока Сичэнь обстоятельно посасывает и покусывает его соски, охает, когда Сичэнь сжимает зубы чуть сильнее, и начинает опускаться. Гораздо быстрее, чем поднимался, — Сичэнь едва успевает сдвинуть руки с бёдер а-Яо на талию, чтобы дать больше свободы. А-Яо не нужно помогать руками, лисьей магии достаточно. Он не насаживается, он вбирает Сичэня в себя, в глубину, сочащуюся прозрачной смазкой, которая скользит лучше любых масел и мазей.
Новый поцелуй полон ярящегося тёмного пламени, обжигающе ледяного, жадного до тёплой праведной ци. Сичэнь щедро согревает, внутреннего жара ему давно хватает на двоих. Но сколько он ни отдаёт, темноты не становится меньше. Она клубится внутри и снаружи, силится захлестнуть, и очищать её так, одними лишь поцелуями, лишь единением тел одной единственной пары, — долго и сложно. На этом склоне, и на соседнем — так много тьмы, скопившейся за время, что эта земля была запечатана в преддверии большой охоты. И всю эту тьму а-Яо — нарочно ли, невольно ли — пропускает сквозь себя, чтобы растворить и очистить в свете любви Сичэня.
Сичэню хватает любви и света, но никогда не хватает всего лишь двух рук. Он хотел бы иметь тысячу рук, чтобы ласкать а-Яо везде и сразу: мять напряжённые мышцы спины и бёдер, ласкать порозовевшую грудь, теребить соски, тянуть за хвосты, прослеживать кончиками пальцев черты лица и гладить нежный мех на ушах. Зарываться пятернями в волосы на затылке, запускать пальцы под обвивающую шею ленту, пересчитывать морщинки на поджавшихся ступнях… Но у него только две руки, и одной он обнимает а-Яо за пояс, удерживая задранными полы его одежд, а второй перебирает ему волосы, скользя от затылка к пушистым ушам и обратно.
А-Яо движется на нём размеренно, подчиняя движение ритму дыхания, но дышит при этом всё более резко, а вдохи и выдохи плетут мелодию всхлипов и стонов — всё чаще, всё выше, пока все звуки, вылетающие из его горла, не сливаются в тонкий протяжный вой. Сичэнь перестаёт сдерживаться, заполняя а-Яо горячим семенем и горячей ян, и чувствует, как на живот ему плещет таким же горячим.
От разошедшейся вокруг волны ци лесные тени истончаются и светлеют. Барьер сыплет искрами, и Сичэнь нехотя выпутывает пальцы из тяжёлых волос а-Яо, чтобы добавить барьеру прочности, пусть и ненадолго.
Прильнув к Сичэню всем телом, а-Яо целует его, жарко и жадно, почти рычит, отстраняясь, чтобы глубоко вдохнуть, и просит:
— Ещё!
* * *
Когда они возвращаются в лагерь, луну на небе давно сменило солнце. У клановых шатров шумят: считают и разделывают добычу, в который раз пересказывают свежие истории, обкатывая слова до гладкости. Под общим навесом в центре с одной стороны кого-то пользуют вэньские целители из молодых: всеми лёгкими повреждениями на этой охоте занимаются ученики, и вэньские — самые настырные, остальные уже разбрелись по своим шатрам. С другой стороны навеса устроились несколько заклинателей из Цинхэ — у них шатров нет, это их земля, им до дома рукой подать. Через несколько шагов Сичэнь с удивлением замечает среди серо-зелёных одежд цзянский пурпур, до того скрытый широкой спиной Минцзюэ. И почти тут же Минцзюэ отсылает всех, кроме Цзян Ваньиня, и пока остальные один за другим поднимаются и уходят, Минцзюэ оборачивается и призывно машет Сичэню рукой. Сичэнь вздыхает: отговорок, отчего их с а-Яо затянувшаяся охота была неудачна, он пока не припас.
Но Минцзюэ его и не спрашивает, только суёт в руки миску с дымящимся супом, стоит лишь опуститься на ещё хранящее чужое тепло место.
— Молодая госпожа Цзян передала нам традиционного юньмэнского супа, и он так хорош, что я оставил немного и для тебя.
Сичэнь вдыхает поднимающийся над миской пар и улыбается: перец и имбирь почти забивают аромат мяса. Поблагодарив, он привычно разгоняет ци, уберегая себя от ожога, и принимается есть.
Минцзюэ, усмехнувшись его невозмутимости, обращает внимание на а-Яо.
— Итак. Сичэнь у нас скромный, но что же ты не хвастаешь добычей?
— Мне повезло не встретить на своём пути ни одной опасной твари, — мягко отвечает а-Яо, и Сичэнь слышит его улыбку. — И я был рад узнать, что моих указаний во время подготовки к охоте было достаточно, чтобы никому не понадобилось советоваться со мной или отчитываться именно мне уже во время охоты, что позволило мне использовать освободившееся время для занятий более увлекательных, чем погоня за нечистью по ночному лесу.
А-Яо замолкает и ждёт, пока смысл его слов дойдёт до каждого. Но едва Цзян Ваньинь, сидящий правее от всё так же невозмутимо продолжающего есть Сичэня, набирает в грудь воздух для резкого ответа, Минцзюэ принимается смеяться.
— Только ты, — начинает он, отсмеявшись, — можешь так беззастенчиво хвалиться, что свалил всю работу на гуаншанева наследника, чтобы самому развлекаться! Но ладно. А что же Сичэнь? Уж он-то точно поймал кого-нибудь?..
Сичэнь подцепляет со дна миски последний кусочек лотоса, запивает его остатками бульона и поднимает взгляд. В веселье Минцзюэ слишком много намёка, чтобы его невозможно было уловить.
— Встретил, — кивает Сичэнь. — Только не уверен, кто из нас кого поймал. Бой был очень жарким, мне неимоверно повезло…
Он сдерживает улыбку, но Минцзюэ хохочет за двоих. А потом Сичэнь замечает взгляд Цзян Ваньиня. Полный благоговения и ужаса одновременно. От осознания, что в один из тех промежутков, когда барьер всё же осыпался, а новый он ещё не поставил, их услышал и увидел кто-то кроме ко всему привычного Минцзюэ, Сичэню становится куда жарче, чем стало бы от миски острого супа.
— Благодарю за угощение, — говорит он, оставляя миску к горке таких же, — суп действительно очень вкусный. Однако…
— Его недостаточно, — излишне понимающе кивает Минцзюэ. — Иди к себе, восстанавливай силы. И постарайтесь сегодня вечером явиться на пир не только для того, чтобы сбежать через пять минут.
Вежливость, с которой Сичэнь раскланивается перед уходом, грозит вот-вот осыпаться осколками почище пресловутых барьеров. Ему едва хватает терпения, чтобы, дойдя до шатра, не втащить туда а-Яо, а дождаться, пока тот войдёт сам, и только потом наброситься с поцелуями.
— Этим супом можно убивать, — замечает а-Яо, оторвавшись от его губ, чтобы выпутаться из одежды. Ловко помогает и ему доразоблачиться, под конец привычным движением сдёргивая с головы ленту. Толкает к кровати.
Казалось, после того, как они очистили от тёмной энергии немалый участок леса, а-Яо устал и пресытился и лишь благодаря каменной воле воле вернулся в лагерь своими ногами. Да и сам Сичэнь намеревался добраться до кровати лишь затем, чтобы хоть немного поспать перед пиром. Но вот а-Яо склоняется над ним, наряженный лишь в ленту на предплечье, и Сичэнь подаётся навстречу, подставляясь под ласки и поцелуи.
Возможно, за это следует благодарить вечно жадную до тепла лисью суть. А может, винить излишне любопытного Цзян Ваньиня, которому недостало стыда притвориться, что ничего не заметил. Но всё это — и чужое присутствие, и лисья магия, и даже то, что они оба вырвались от повседневных забот, — лишь предлог. Причина же — любовь. Жаркая и обоюдная.