Лисий взгляд

by lubasha_bye, WTF BoZhan Pacific Dream 2024 (BoZhan_Pacific_Dream)

Summary:

Отправиться на поиски мифического лисьего камня было глупо, даже смертельно глупо, однако избежав опасности, Ван Ибо считает, что ему крупно повезло, и он отыскал желаемое. Только он не подозревает, насколько его намерения и действительность далеки друг от друга, и что ему придётся столкнуться с кем-то более упёртым, чем он. Исполнять чьи-то мечты — это то же самое, что стараться залезть в чью-то голову, и никогда не предугадаешь, чем всё это обернётся. Самое главное, не доверять лисьим глазам — а то пропадёшь.

Notes:

Работа посвящается самой лучшей команде BoZhan Pacific Dream и всем, кто познакомится с этой историей. Приятного чтения.

Высвобожденная ветка хлестанула по щеке. Ощутимо. И отрезвляюще. И даже натянутая на лицо маска не спасла от удара — кожа горела.

«Наверняка останется след».

В голове совсем немного прояснилось, но Ван Ибо не сбавил темп. Шёл размашисто, торопясь. Его кровь горячилась только при одной мысли о волшебном камне, спрятанном где-то в этом лесу.

«В треклятом лесу», — внезапно подумалось, когда резиновый сапог застрял под очередной корягой, и Ван Ибо, схватившись за ветки, по инерции двинулся дальше и чуть не разбил лицо об шероховатую древесную кору. Ладонь, выставленная вперёд, спасла от сотрясения и разбитых очков, зато загудела от боли, пронзающей до самого плеча.

Лес точно был странным. Он словно заманивал всё глубже в чащу и в то же время отталкивал, не позволял пройти. Тропинки петляли, путались, деревья выныривали своими толстыми корнями из-под земли, цеплялись друг за друга в крепком рукопожатии, создавая настоящие лесные заросли. В сгустившейся меж ветвей темноте мелькали яркие точки — светлячки, они кружили, подлетали ближе, вились возле лица и не скрытых под перчатками пальцев, касались обнажённой плоти и… обжигали её. Словно маленькие воплощения Ди-тая¹, которые обозлились из-за прихода человека и теперь подгоняли его повернуть назад.

— Говорил же мне Ван Хай, — пробубнил Ван Ибо, спуская шапку практически на глаза, поправил маску и капюшон и стиснул кулаки, но правая рука его уже почти не слушалась, не сгибалась в пальцах. — Надо же было мне забыть перчатки, а?! Изыдите, гуи²!

Он взмахнул рукавом, отгоняя светлячков от лица и снова споткнулся.

— Если так не хотел меня пускать, тогда и книги свои не оставлял бы на виду, и свои записи тоже, — распалялся он, наступая на очередную ветку и с удовольствием слыша её хруст. — А лучше поменьше бы рассказывал о своих проклятых камнях!

Когда Ван Хай услышал о его желании найти камень, то попытался сделать всё, чтобы Ван Ибо не разузнал больше: подговорил Сяо Жу не удовлетворять любопытство юнца, не рассказывать о его местонахождении и тайне в нём хранившейся. Догадывался ведь, что заинтересует его всё это, заманит, заведёт…

Дядя всю жизнь изучал камни. Любил камни. Драгоценные, полудрагоценные — казалось, его интересовали даже затвердевшие смолы. Родители Ван Ибо разделяли его страсть: мама занималась огранкой самоцветов, а отец торговал ими, поэтому большую часть детства он так или иначе провёл рядом с бездушными минералами, пытаясь разгадать и проникнуться семейной любовью к ним.

Только однажды он воспылал их увлечением, осознал, почему они были так влюблены в ювелирное дело, всего лишь увидев в дядином альбоме зарисованный лисий камень. Ведь он мог исполнять настоящие человеческие желания!

И с тех пор он жил этим. Искал старые книги и рассыпающиеся древние трактаты, вымучивал ответы от Ван Хая и Сяо Жу, и ему приоткрылась правда. Легенда, в которой он узнал, что отыскать камень можно только с чистыми помыслами и добрым сердцем далеко на севере, у самой холодной реки, пройдя перед этим несколько испытаний на прочность, честность и веру. Всё это было нужно, чтобы душа хули-цзин³, спящая в глубине, соблазнилась бы невинностью и вышла из своего заточения.

Отыскать этот лес оказалось не так-то просто. Несколько раз Ван Ибо оказывался в обычной чащобе, без признаков какого-либо волшебства, и только отправившись далеко на северо-запад от семейного аула, к реке Хуэйчуань, он понял, что наконец-то отыскал лисью колыбель.

Ван Ибо успел продрогнуть, поэтому туже застегнул куртку и затянул за завязочки капюшон. Из-за частого дыхания запотели очки, из-за близости реки по земле стелился туман, поэтому он слабо видел, куда наступал ногой. Но он не собирался сдаваться.

А потом из леса гурьбой вышли… они. Настоящие гуи. С головами и без, с неестественно светящейся белым или зелёным обвисшей кожей, с большими животами и маленькими ртами, безволосые и с длинными грязными волосами, волочащимися по земле. Они топтались в компании и поодиночке, выползали без руки или ног, хромая или подпрыгивая, надвигались полчищами, не прячась за стволами деревьев.

Долго смотреть на них было невозможно, но и увести взгляд в другую сторону было не по силам. Внутри всё обмерло от страха, и лишь усилием воли Ван Ибо удалось отвернуться и побежать. Он не оглядывался. Слышал позади только топот погони, крики и визг, нечеловеческие вопли, которые достигали его, оглушали, и казалось, что гуи уже наступали ему на пятки. Он мчался, мечтая обратиться диким зверем, встать на четыре лапы, нестись подальше от ужаса этого леса и никогда больше не возвращаться. И сам испугался этого желания. Он же был всего лишь человеком.

«Какую ужасную ошибку я совершил», — успела промелькнуть мысль, когда Ван Ибо не смог поднять ноги, опустил взгляд, и сердце заколотилось чаще.

Он увяз в болотине.

Душа словно рухнула в пятки, а потом всколыхнулась и ударила в виски. Всё поплыло на мгновение в черноте, и тогда Ван Ибо обернулся.

— Они… уже здесь, — сорвалось с губ, когда мертвенная рука вцепилась в рукав.

Закричать у него не получилось, Ван Ибо только беспомощно раскрыл рот и дрожа втянул воздух, когда в полы куртки вцепилась ещё одна.

Он шагнул назад и попытался оттолкнуть ближайшего гуя: ладонь лишь завязла в его мерзком теле. Левый сапог не поддавался, и потянув сильнее, он вытянул ногу из обуви и завалился назад в стоячую воду. И весь мир будто исчез, когда от удара спёрло дыхание, и он не успел ни вдохнуть, ни выдохнуть.

«Что…» — мысли не формировались во что-то осознанное, потому что всё сковал один только ужас. Повезло, что тело отозвалось без лишних раздумий, оттолкнулось ногами от илистого дна, и Ван Ибо вынырнул, хлебнув болотной воды, затем откашлялся и смог вдохнуть. Он вскинул голову и моргнул в попытках разглядеть надвигающихся гуев, но те будто замерли в нерешительности. И тогда безмерный страх стал вырываться, обрёл голос, и Ван Ибо ему подчинился, схватил камень и бросил в неживую толпу, закричав:

— Что, твари болотные, не достался я вам? То-то же!

Услышав его голос, гуи рванули вперёд, отчего сердце снова сделало кувырок. Ван Ибо, передвигая ногами, отплыл назад, перевернулся на колени, отыскал в иле ещё камень, швырнул его, схватил ещё и сжал его в ладони, порезавшись о края. Спотыкаясь, он неловко поднялся и побежал. Точнее поковылял, потому что без сапога вяз в болотной жиже, пропитывающей носки влагой, пробираясь холодом выше и выше. Но теперь он вопил, не замолкая, выкрикивал оскорбления и проклятья. В особенности кляня себя за то, что хотел достичь невозможного, мечтал отыскать хули-цзин и загадать желание, а так глупо погибнет вдалеке от дома, от родных, в болотине от когтей и зубов гуев.

Какая ирония, до этого он даже не верил во всю эту нечисть.

 

Он открыл глаза и уставился на мягкие стены юрты, на которых играло светом пламя очага. Без спешки оно формировалось в раскрытые пасти то с одной стороны, то с другой, огненные ветви качались, убаюкивали. В нос ударил стойкий запах овчины, кипящего жира и мяса. Он сел, потирая лицо и зевая, и неспособный сейчас высиживать долго на заднице повалился обратно на одеяла. Всё казалось сном. Дурным или хорошим, он ещё не рассудил. Но после долгой ночи, в которой он совсем на чуть-чуть повстречался с собственной смертью… хотелось верить, что это был не сон, и он жив.

— Проснулся? — сбоку появилось лицо с тёмными глубокими глазами, волосы сверху так и топорщились из двух туго сплетённых кос, а бусины зазвенели, когда девочка наклонила к нему голову. — Найнай⁴, он проснулся!

Ван Ибо потрепал сестрёнку по голове, и тогда она прильнула к нему, требовательно сжала губы.

— Фэнь-Фэнь, не донимай мальчишку, — разнёсся строгий зычный голос по юрте, — не видишь, не в себе он.

— Ты не в себе? — круглое лицо казалось округлилось ещё больше, и глаза стали огромными как две луны, что рассмешило Ван Ибо. Он закивал. — Он не в себе, найнай.

Женщина пробормотала что-то на другом языке, к которому он уже давно привык, но несмотря на то, что причудливый набор звуков забавлял его, учиться ему он и не думал, боясь, что тем самым вызовет только злых духов. Он не знал родной язык Сяо Жу, но понял по тембру, что женщина недовольна. Поэтому отнёсся с опасением, когда она подошла ближе и сунула внучке в руки пиалу. Пар так и вился над странной мутноватой жидкостью. Ван Ибо догадывался, что это было такое.

— Лучше напои его. Глядишь, и силы прибавится.

Схватившись за маленькую ладошку, Ван Ибо приподнялся, подтолкнул под спину подушку и увидел уже только, как Сяо Жу вернулась к очагу в середине юрты.

— Спасибо, лао⁵ Сяо, спасибо, Фэнь-мэй⁶, — сморщившись, он принял от сестрёнки пиалу с напитком, зажмурился и сделал глоток.

«Какая гадость».

Соль и молоко с жиром осело на языке. Звонкий переливчатый смех Ван Мэйфэнь раздался над ухом, отчего резко заболела голова. Даже не виски или затылок, а область над переносицей, словно у него поднялась температура. Он прислонил горячую пиалу ко лбу.

— Найнай, найнай, ему не нравится твоё варево.

— Да помолчи ты, — фыркнул Ван Ибо и накинул на неё одно из одеял, — и без тебя голова трещит.

Девочка хохоча выползла и точно также на карачках выбралась из юрты. Её смех продолжал звучать в воздухе, словно стенам нравилось хранить эту невинную детскую радость. Ван Ибо не мог скрыть улыбки.

Которая быстро погасла, когда Сяо Жу подала снова голос.

— Ну и что, нашёл свой камень самоцветный?

— Нет, лао Сяо, не нашёл.

— Погрустнел голосом, слышу. Что, гуев на пути встретил? Говорила тебе, время неправильное выбрал, летом, летом надо бы. Гуи, они что? Наедаются по весне да по осени, на зимовку брюхо набивают, ведь в холода где найти себе ещё людей глупых? А тут и само мясцо пришло, притопало на двух ноженьках, неужели упустили бы?

Женщина обернулась. На её лице, покрытом морщинами и оспинами, словно разгладилась кожа от озорства, что зажглось откуда-то изнутри, засверкало в глазах, совсем как у убежавшей внучки.

— Не верил, — указала она на правду, взмахнув полотенцем, что висело у неё через плечо.

— Не верил, — выдохнул Ван Ибо и, забывшись, снова глотнул варева из пиалы, да так, что тошнота подкатила к горлу. Откашлявшись, он добавил: — Но это и не важно. Нет в лесу лисьего камня, выдумки всё это.

— Что, руки уже опустил? — теперь Сяо Жу повернулась к нему всем телом, её бусинки на повязке через лоб забренчали при движении, она оправила подол длинной юбки и хмыкнула. — Сдался так просто. Эх, дети. Хотите многого, а не получив на блюде, воротите сразу нос.

— Я и не хотел, чтобы всё было так просто, — возмутился Ван Ибо.

— А что? Напугался?

— Напугался, — он отставил пиалу в сторону, сложил руки на коленях и тяжело выдохнул. — Мне кажется, что я должен был умереть, там, в лесу. Может, это всё сон? — он обвёл рукой юрту, женщину, указал на себя. — Вот это всё — сон?

Сяо Жу подошла к нему, скованно опустилась на колени, постанывая, пока левое колено наконец-то не согнулось, и ласково посмотрела на него: не сверху, не снизу — прямо, как на равного себе.

— А ты хочешь, чтобы это всё было сном?

— Я боюсь этого, лао Сяо.

Она коснулась его волос, лба, потрепала по плечу, и по телу Ван Ибо разлилось тепло, загорелось в области сердца, что он снова закашлялся.

— Ну-ну, не умер ты, спасли тебя сыновья мои, у болотцев сыскали тебя.

— Они меня искали?

— Я их послала. Тревожно вдруг стало, — Сяо Жу прикрыла глаза, и их озорной свет погас, постарело её лицо. — Не прогадала, как видишь. Лошади их принесли вас, спасли копыта быстрые, сумели сбежать от гуев-то.

— Да! Папа их всех — раз-два — и распугал! — пискнула Ван Мэйфэнь, влетая в юрту со всей ватагой младших детишек, визжа и крича набросилась на Ван Ибо первой. — Получай, злой гуй. Победим тебя и вознесёмся на небеса. Но сначала отыщем все твои конфеты.

Пиала опрокинулась под их ногами, и отвратительный напиток разлился по одеялам. Ван Ибо даже не успел среагировать, и только почувствовал теплоту от него у самых ног. Сяо Жу удобнее расположилась на коврах и с улыбкой наблюдала за тем, как ему пришлось серьёзно строить оборону от малышей, когда их маленькие ручонки полезли по его карманам в поисках конфет, но вместо них вытаскивали наружу набор ручек, блокнот, носовой платок и смятые листы. Даже если бы конфеты в этот раз и были, он бы не позволил братьям и сестрам их есть. Напитавшись болотной водой они вряд ли пришлись бы им по вкусу. Норовя забрать у Ван Юйлуна блокнот, он упустил из вида Ван Цзяли, которая защекотала его вместе с сестрой-близняшкой Ван Ху. Не успел он отругать последнюю за укус чуть выше локтя, потому что пришлось сжать челюсти посильнее, так как малышка Ван Юнь вцепилась в его отросшие волосы и дёрнула, что он даже испугался, что останется лысым.

— Ибо гэгэ⁷, где наши конфеты?

В этой мешанине вдруг раздалось громкое «ой».

И сразу всё стихло.

Ван Ибо вытянул шею и увидел, как малыш Ван Шэнь пытался собрать из-под ног брата и сестёр осколки. И у него перехватило дыхание.

В ладошках и на полу были рассыпаны части того камня, который он отыскал в мутной болотной воде и сунул за пазуху, в надежде им отбиваться от гуев. Камень как камень, но расколовшись, он заблестел ярким цветом, и у Ван Ибо загорелись глаза. Взбудоражилось всё тело в желании поскорее вернуться домой.

Ван Шэнь, когда у него не получилось собрать все кусочки, запрокинул голову и запричитал:

— Ибо гэгэ злится на Шэнь-Шэнь, Шэнь-Шэнь не хотел.

Ван Ибо замахал руками, но было уже поздно. Ван Юнь, глядя на брата, заплакала следом, и как он не пытался сгрести их к себе ближе и утянуть в объятья, гладя по голове и успокаивающе прося не плакать, уверяя, что он не злится — это не помогало. И тогда у Сяо Жу лопнуло терпение, и она рявкнула:

— Успокоились, ваш Ибо гэгэ не злится! А если вы соберете все осколки, ещё и научит вас кататься на лошади. Научишь? — строго спросила женщина, прищурив взгляд, и Ван Ибо поспешно закивал.

Дети замолчали. Ван Цзяли радостно пискнула и рванула собирать разбросанные блестящие части, ведь покататься на Травинке было мечтой каждой сестры и брата семейства Ван, пока им не исполнилось восьми лет. Ван Ибо присоединился к ним, чтобы всем вместе быстрее собрать.

Однако мысленно он уже был далеко: в подвале своего дома, крохотной комнатке, сделанной специально для изучения самоцветов ещё его родителями, и глядел через линзу на срезы, изучал его внутренние переливы.

В том, что он отыскал лисий камень, он даже не сомневался.

 

Травинка была той, с кем он прошёл весь путь: от раннего детства и первых воспоминаний и до нынешнего времени. Он наблюдал за её рождением, рос вместе и обучался верховой езде тоже с ней. По мнению старших он дал такой умной лошади совершенно глупую кличку. Пусть её возраст уже приближался к пятнадцати годам, она всё ещё была бодра и активна, словно буйная трава, росшая на больших равнинах и взбирающаяся даже на подошву гор, несмотря на низкие температуры и скалистый склон. Ван Ибо похлопал её по морде, когда они доскакали до окраины посёлка, несмотря на то, что спина и ягодицы после поездки отваливались. Травинке повезло выжить в недавней разразившейся войне, возможно, только благодаря кочевому образу жизни их большого семейства, когда Сяо Жу со всеми детьми ушла с одной единственной юртой далеко-далеко, в самые недра гор, в самое недоступное место. Умение содержать овец, в большей степени необразованность и забота о младших помогли им выстоять в самое голодное и страшное время, когда пришлось разлучиться с родителями и всем тем, к чему они привыкли. Ван Ибо уже был достаточно взрослым, чтобы оценить проявленную жертвенность, только это не помогало справиться с тоской по маме с папой. Травинке повезло больше, чем им.

— Ты, правда, считаешь, что нашёл лисий камень? — соскочив с коня, Ван Хэпин хмуро взглянул на Ван Ибо из-под бровей, чем напомнил своего стоящего позади и гладящего по гриве бурую лошадь отца.

Они оба были одеты в простецкую рабочую одежду, удивительно чистую. Да и лица были вымыты до блеска, вот что значит, собрались на рынок. Ван Ибо раскрыл ворота и загнал вовнутрь Травинку.

— Лисьего камня не существует, — фыркнул он, снимая с лошади седло и уздечку, а в ясли добавляя нового сена. Травинка ткнулась ему в шею мордой, пощекотала дыханием и поспешила к кормушке, и он провожал её взглядом, не желая смотреть на брата. — Но что-то в найденном камне есть…

Мешочек, подвязанный к ремню штанов, притягивал его. Звал. И у него не получалось сопротивляться зову. Он приплясывал, стремясь скорее оказаться в одиночестве и посвятить всё внимание осколкам.

— И из-за этого снова рисковать? Не верить, не знать, но прыгать в опасную расселину. Когда-нибудь из-за тебя и шуфу⁸ на нас снова начнут охотиться и тогда точно отыщут. Ради какой-то безделушки хочешь отдать на растерзание семью?

Ван Ибо закрыл стойло и запер на щеколду. Обошёл брата, кивнул, прощаясь с дядей, и когда мальчишка повернулся следом, толкнул его в грудь, несильно, но чётко обозначая его место. Ван Хэпин словно позабыл, с кем разговаривал, и ударил в протест, и его ещё по-детски круглое лицо полыхнуло от гнева.

— Прекратите, — Ван Юн сделал шаг вперёд, готовый разнимать их, и его Дымка тоже занервничала, заржала.

Ему пришлось сжать кулаки, чтобы не нарваться на драку с собственным братом.

— Я спасаю семью. И не смей мне угрожать сестрами и братьями, я боюсь за них не меньше твоего. И вообще, — он развернулся к нему спиной и помахал рукой, — я не просил провожать до дома, мне не пятнадцать. Лао Сяо отправила вас на рынок, посмотри на своего отца — ты его задерживаешь. Лучше бы о голодных сёстрах своих подумал, а не о каких-то глупых сказочках. Так что бывай.

И не обращая больше внимания на продолжающееся возмущение Ван Хэпина, он подскоками подбежал к покосившейся калитке, промчал через весь двор мимо клумб с увядшими цветами и с трепетом ступил в дом.

В этих стенах всё ещё угадывалось присутствие родителей, и Ван Ибо втянул воздух полной грудью, сожмурил веки, чтобы не нагнать слёз. Он скучал по ним. Очень скучал.

Он прошёл в маленькую комнатку с поломанной детской кроваткой, в которой он спал и видел невинные сны до трёх лет, сдвинул обломки в сторону, чтобы скатать ковёр и приоткрыть люк в подвал. Он так делал и не раз даже после смерти родителей, но вдруг, глядя в пустую темноту перед собой, он ощутил небывалую печаль.

Приходилось прятать такое сокровище! Уголок чудес, в котором творилась настоящая магия, не та, что была в лживых мифах и легендах. А самая настоящая!

Рванув дверцу, он открыл себе проход, свесил ноги и спрыгнул на пол, игнорируя деревянную лесенку. И привстал на цыпочки, чтобы закрыть люк. Тьма приняла его как родная, что не особо ему было по нраву, поэтому он вытащил из кармана спички и свечи, зажег одну из них. Запрыгнул на табурет, стоявший прямо перед ним, у большего стола, который в полумраке казался таинственным, полным различных секретов и диковинок. Разгоняемая слабым мерцанием темнота пряталась среди вещей, куталась в простыни от света. Ван Ибо разместил свечу на блюдечке, покрытой воском настолько, что её невозможно уже было сдвинуть с места, отыскал стеклянный купол и накрыл свечу — из-за рассеянного света стало чуть светлее.

Стянув простыни и взметнув пыль, он подтянул чемоданчик, щёлкнул замком и извлек из него лупу и несколько пинцетов, с полок, расположенных прямо над столом, достал чашки Петри и несколько колб, пробирки, ступки и кристаллизатор. Чихнув, он почесал нос и отцепил от ремня мешочек. Верёвочка не поддавалась, и он пытался подцепить ногтями, но ничего не получалось, тогда он рванул зубами. Наконец-то осколки высыпались в чашку Петри, поблёскивая в свете. Взяв пинцет, Ван Ибо подхватил один из кусочков и приблизил к глазу, рассматривая камешек через лупу, наставляя разными гранями под пламя свечи.

Полосчатых наслоений не было заметно, и мелкозернистой структуры тоже. Свойственной жадеиту холодности и тяжести он не почувствовал, а ещё камень был почти прозрачным, совсем не походя на сердолик. Ван Ибо отложил лупу и потянулся за скальпелем, но так с протянутой рукой и замер.

Свеча таяла за стеклом, и её огонь плясал на стенах. Он даже не заметил, как остался маленький огарок. Он нагнулся к самодельному светильнику, чтобы заменить свечу, как позади раздались мягкие шаги. Словно кто-то тихо подкрадывался сзади, осторожно ступая по земле босиком.

А потом нечто пушистое дотронулось до бедра и соскользнуло вниз.

 

Подобрав ноги и обнимая их за колени, Ван Ибо опустил взгляд, а затем обернулся — в тёмном помещении он был один. Он нагнулся ниже, чтобы заглянуть под табурет и, не обнаружив никого живого, поднялся и оглядел землю. Следов не было. Даже маленьких лапок возможных крыс.

«Откуда здесь могут взяться крысы?..»

Он, задумчиво поглядывая то вправо, то влево, вернулся к лестнице и, поднявшись на пару ступеней, толкнул люк и высунул голову. В этот же момент на макушку опустилась рука. Ван Ибо опешил и ступил обратно вниз, чуть не ударив дядю по голове деревянной дверцей, которую придерживал до этого локтем.

Но тот успел подхватить её и улыбнулся.

— Ну что, ты, правда, нашёл его?

Раскатистый голос Ван Хая мурашками прошёлся по коже, Ван Ибо сглотнул и облизал пересохшие губы.

— Я…

— А Ван Хэпин сказал, что нашёл, — дядя перевернулся, спустил ноги, показывая руками, чтобы племянник отодвинулся, и стал спускаться. — Я их встретил по дороге, они отправились на рынок. Давай шустрее, Ибо, не спи, подвинься и позволь мне скорее взглянуть на то, что ты отыскал!

Наверно, Ван Ибо точно также выглядел для остальных, когда вдруг подумал, что нашёл лисий камень: взбудораженным, с горящим взглядом и торопливостью в словах. Казалось, он всё больше становился похожим на дядю, с которым жил последний год.

Но вместо того, чтобы пройти мимо него сразу к столу, Ван Хай ухватил его за руку, развернул к себе, потянул за щёку и повертел его головой, разглядывая лицо из-под очков.

— Вроде цел, только вот тут, похоже на ожог,  — дядя дотронулся до виска, что Ван Ибо дёрнулся, и мужчина усмехнулся. — Ну что ж, без боевых шрамов ты не ушёл.

— Это всё Ди-тай.

— Ну да, кто же ещё-то.

— Ещё и гуи.

Ван Ибо вырвался из хватки и подтолкнул мужчину вперёд, замерев за его спиной и набирая больше воздуха в лёгкие. Он вдруг заметил, что занервничал.

— И даже гуев встретил? Что, узнал, наконец, что такие живут с нами совсем рядом?

— Я до сих пор не верю, бобо⁹. Что повстречался с ними лицом к лицу. Они хватали меня… за одежду, за руки…

Дядя занял своё место на табуретке, повернулся к нему и пристально поглядел снизу-вверх.

— Юн-гэ тебя первым увидал, а потом и я тебя в темноте разглядел. Ты был белым, словно овечья шерсть, даже губы будто бескровными стали. Гуи за нами следовали до самой переправы.

— Ты испугался?

— Конечно. Такую толпу выманить… что ты там такого сотворил, чтобы они за тобой погнались-то?

Ван Ибо зажмурился.

— Я не знаю. Мне кажется, будто я побывал в длинном странном сне. И он всё не кончается. До сих пор не верю, что все эти легенды — правда.

— Ну-ну. Стоять твёрдо — это достойно, но отрицать очевидное — глупо. Сейчас глянем на твой камушек и узнаем, нашёл ли ты своё дерево лангань¹⁰. Тогда-то и поверишь, сон это, миф или всё же правда.

Дядя возвратился к главному. Ван Ибо ничего не оставалось, как следить за чёткими манипуляциями уверенных рук, и напряжённо молчать. Внутренности будто свернулись в один тревожный ком и встали в горле. Руки не лежали на плечах дяди спокойно, мяли одежду, цеплялись за неё, оттягивали. На глаза упала чёлка, и он со вздохом завёл её за ухо.

Ему очень хотелось, чтобы найденный камень оказался лисьим. И не хотелось тоже. Где же та золотая середина, о которой ему рассказывала Сяо Жу в долгие ночи без сна? Он жаждал загадать желание, всего одно, но такое важное, так почему же ему хотелось бежать без оглядки?

Снова почувствовав чьё-то присутствие, он обернулся и прикусил губу, когда понял, что всё это были лишь его внутренние страхи.

«Это нервы. Успокойся, успокойся же!»

Он поменял свечу под стеклом и вернулся за дядину спину, так впился в его плечи, что Ван Хай вздрогнул, но привыкшие пальцы пинцет не выпустили, осколок остался зажатым между браншами.

— Что, нервничаешь? Ты уже успел взглянуть, да?

— Да, — омертвевшими губами прошептал Ван Ибо, сглотнул и уже увереннее произнёс. — Да, но это не жадеит и не сердолик.

— Верно, — в голосе дяди послышалась гордость. — Но это и не лисий камень.

На него словно потолок рухнул. Сломались деревянные подпорки, сбили его с ног, опрокинули на лопатки. Да ещё и землёй присыпало. Ещё раз сглотнув, он переспросил:

— Не… лисий?..

— А ты уже губы раскатал, — хохотнул Ван Хай, развернувшись к нему, сжал чуть посильнее пинцет, и камень стал крошиться. — Его нахождение на нашей территории удивляет, но это всего лишь янтарь. Взгляни.

Ван Ибо забрал у него лупу и, взяв со стола другой пинцет, подхватил ещё один осколок и стал его пристальнее разглядывать.

— Неровность цвета, вкрапления, хрупкость. А теперь потри его о кусочек шерсти, — Ван Хай протянул ему маленький шерстяной квадратик, и он послушно обтёр одну из крохотных граней. — Понюхай. Чуешь? Пахнет смолой. Если тебе не достаточно и этого — доставай стакан и плесни в него воды, проведём опыт.

— Не надо.

Ван Хай, привставший и потянувшийся к полкам за новой посудой, удивлённо оглянулся на него и приподнял бровь.

— Не надо?

— Это не лисий камень, так к чему уже эти проверки? Без надобности, — Ван Ибо отмахнулся и вмиг стушевался.

«Не он».

— Но…

«Это был не он».

— Ты возьмёшь меня с собой на пастбище? — перевёл он разговор.

Ван Хай усмехнулся, перестал копошиться над столом, поставил колено на табуретку и скрестил руки. Глаза под стёклами очков заблестели.

— Ой, не умеешь ты проигрывать, Ибо, ой, не умеешь. Я вижу всё по твоему лицу, давай, дуй домой, в кровать, и отдыхай. Завтра пойдёшь, когда с обидой справишься.

Он не отрицал, потому что дядя был прав: в груди застыла какая-то детская обида. Пусть его путешествие к реке Хуэйчуань было полно опасности, и он там чуть не погиб, пусть то, что он нашёл камень было чистой случайностью, до того это было просто и нелепо, но всё же он надеялся, что ему повезло. Только нет, нет, нет.

Это не был лисий камень, и всё, что он сделал, было зря.

Ван Ибо даже не посмотрел на склонившегося над столом дядю, крутанулся на пятках и вылез из подвала.

Все его усилия были бессмысленными. Глупыми. Ван Хэпин был прав — он занимался только тем, что из-за безделушки чуть не пожертвовал семьёй.

Домой он не пошёл, потому что там была вездесущая Ван Лу, которая в отличие от своей мамы не дала бы ему прохода. А ему всего лишь хотелось завалиться на кровать и проспать целую вечность. Поэтому он из маленькой комнаты перешел в другую, родительскую, на обмякших ногах приблизился к кровати и упал на неё плашмя, подминая под себя одеяло и подушки.

Постель оказалась не такой уж холодной и пыльной, как он предполагал, но какое было его удивление, когда рядом с ним что-то злобно тявкнуло и вцепилось зубами ему в руку!

 

Тёмно-карие глаза смотрели на него с неимоверной усталостью и даже досадой, и Ван Ибо как-то не сразу сообразил, что на него глядит настоящий дикий зверь. Он подскочил, встряхнул рукой в попытке расцепить животную пасть. Пушистое тельце оказалось лёгким, а острые зубы всё равно не разжимались, поэтому лисица потянулась следом, когда он наконец-то принял горизонтальное положение и затряс рукой активнее. Маленькие задние лапки заскребли по простыне, стараясь не свалиться на пол, но всё же упали, заволоклись, царапая уже половицы. Вцепившись в морду, Ван Ибо попытался оттянуть хоть немного верхнюю челюсть и был готов бороться дальше, если это не поможет, но пасть раскрылась на удивление просто, и рыжая тушка распласталась и замерла под ним.

Он отшатнулся и подтянул ноги обратно на кровать. Он запаниковал. Пусть его образованность была далёкой от удовлетворительной, однако опыт твердил одно: дикие лисы переносят бешенство. Так погибла его маленькая сестрёнка. Он открыл было рот, чтобы позвать на помощь, да так и застыл — бросив испуганный взгляд на животное, он не заметил, чтобы оно двигалось. Повертев головой, Ван Ибо снял с ноги ботинок, осторожно опустился ниже и тыкнул в лисий бок, откидывая от себя подальше, проверяя, не умер ли зверь случайно. Лисица поддалась, перевернулась кверху лапами, замолотила воздух и недовольно зафырчала. Казалось, нападать она точно не собиралась.

Разувшись до конца, он взял ботинки в руки для защиты, перескочил через животное, бочком, бочком прошёл от кровати дальше, задом вышел из комнаты и позвал Ван Хая, поглядывая в родительскую комнату. Но откликнулась ему только тишина. Лисица продолжала лежать.

Он оставил обувь у входа, зажал рану ладонью и, постоянно вертя головой, успокаивал себя тем, что зверь его не преследовал. Он заглянул в детскую, убедился, что дядя уже ушёл — вход в подвал был закрыт ковром и обломками кровати.

«Даже не попрощался», — расстроено подумал Ван Ибо и, стараясь не сильно паниковать (а паниковал, страшно паниковал), ринулся на поиски аптечки, которая по его памяти хранилась в одном из нижних ящиков кухонного гарнитура. Во всяком случае, раньше. Или это его уже одолевали ложные видения.

Вроде бы нужный шкафчик встретил его пустотой, и у Ван Ибо перехватило дыхание. Страх обнёс голову. Он рванул соседнюю дверцу и облегчённо выдохнул, поняв, что воспоминания спутали его. Выдернув пыльную сумочку-аптечку со своего места, он, неуклюже орудуя левой рукой, открыл молнию и высыпал содержимое на стол.

Не слишком обнадёживающе.

Зато Ван Ибо нашёл антисептик и обрадовался.

Он почти вскрыл пузырек зубами, когда припомнил основное правило при укусе бешеного животного: для начала рану нужно было промыть с мылом. Но у раковины даже маленького обмылка не оказалось, поэтому, чертыхаясь, он просто подставил руку под кран и включил воду. Пусть хотя бы так слюна смылась. Хоть немного. Совсем чуть-чуть. Ван Ибо хныкал и ощущал головокружение, когда наблюдал, как кровь смешивалась с водой, обнажала рваные края небольшой раны. И ещё одной рядом — две отметины, словно знак его скорой смерти от собственной бестолковости. Клыки вошли не слишком глубоко в кожу, но задели какие-то сосуды: кровь сочилась и сочилась. Подтянув к себе ближе пузырек с антисептиком, он вскрыл его и залил всю ладонь его содержимым, сжимая зубы, чтобы не завопить, и ударил здоровой ладонью о край раковины.

«Лиса точно бешеная», — пронеслось в мыслях. «Нетипично себя ведёт, будто мертвая. Как гуй — вроде не живая, а всё равно двигается. Может, она дух? Или помирать вздумала, мышцы все забило, потому и спряталась в нежилой дом в поисках последнего пристанища. Нет. Нет… и это тоже кажется странным, сейчас в доме столько запахов: мой, Ван Хая, около дома, наверно, пахнет лошадьми, Ван Хэпином и его отцом, но может у неё нюх отбило? А что если она забрела сюда ещё до того, как я пришёл?»

Он снова чертыхнулся. Громко. С надрывом. Достал перекись, которой оставалось на донышке флакончика, оттянул кусочек ваты от крохотного комочка, смочил в жидкости и приложил к ране. Жмурясь, закусывая губу, он терпел эту боль и не мог думать, что делать дальше. Кровь пенилась, а в голове в панике метались решения. Скрыть факт укуса и надеяться на чудо? Рассказать и попытать счастье в больнице? Но и при таком варианте он мог не выжить. Значит, в лесу смерть лишь дала ему продышаться несколько часов, чтобы забрать всё равно его жизнь?

Дождавшись, когда рана немного просохнет, он затянул её бинтом и, прижимая к груди ладонь, вернулся в комнату. Увидев лису, мёртвым пластом растянувшейся на кровати родителей, он возмущённо зашипел:

— Иди отсюда! Пошла вон! Чего ты снова в кровать забралась, она, что, твоя?! А я тебе скажу, чёрта с два! Тебе медом там намазали или как?! Выметайся, я сказал!

Лиса даже ухом не повела. Внешне она не выглядела бешеной: хвост лежал рядом, оборачивая светлым кончиком одну из лап, шерсть лоснилась и переливалась, с пасти не текла слюна… да и её спокойствие не давало причин для паники. Однако Ван Ибо не мог расслабиться, он искал какой-то подвох.

— Ждёшь удобного момента, чтобы наброситься? Угадал? Брысь отсюда! — он замахал в попытках запугать лису резкими движениями, повысил голос и ещё раз повторил, но всё было бестолку.

Зверь не смотрел в его сторону, со спины казался беззащитным и совсем маленьким, и только мерно вздымающаяся грудь выдавала, что он был ещё жив. Ван Ибо закусил губу, борясь с приступом жалости.

Он поднял ботинок, приготовился бросить его по остову кровати, чтобы стук спугнул лисицу, но передумал, сделал шаг вперёд, решив угрозой надвигающейся опасности сыграть на животном инстинкте. Зверь вдруг поднял голову, уставился на него своими глазками, что внутри всё обмерло. Ван Ибо остановился с занесённым ботинком.

Лиса почти как человек вздохнула и скованно, несколько раз падая и поднимаясь, встала на дрожащие лапы. Ван Ибо шарахнулся в сторону, но зверь лишь кубарем скатился с постели, проковылял мимо и исчез за пределами комнаты. Выскочив за ним следом, Ван Ибо осталось только убедиться в том, что лисица действительно ушла.

Его несколько удивило, как та в таком жалком состоянии смогла открыть и тихо закрыть скрипучую дверь, и на всякий случай приблизился, подтолкнул её поплотнее. Он вернулся в родительскую комнату, где упал на кровать, успел только выдохнуть и уговорить себя, что всё в порядке, и мгновенно уснул.

 

— Се Юнь, Се Юнь, — на руках плакал маленький рыжий клубок, и Байли Хунъи, старающийся закутать его тельце верхними одеждами, был уверен, что его ладони стали влажными больше от лисьих слёз, чем из-за тающего на тёплой шерсти снега.

Он поднял меховой воротник выше, чтобы ветер не нагонял внутрь снежинки, и продолжил идти сквозь бурю. Городские дороги, вымощенные плитами, должны были скоро показаться, Байли Хунъи уже видел тёмные силуэты домов на горизонте. Ещё немного… Он прибавил шагу, хотя по наметённым сугробам в новых сапожках, больше на несколько размеров, идти ему приходилось тяжко. Если он не поспешит…

Байли Янь точно будет в ярости, если он продолжит медлить. Отец мечтал сделать из обоих сыновей чиновников, поэтому возлагал надежды как и на старшего, так и на младшего. Вечерние уроки были священной обязанностью, а Байли Хунъи уже достаточно сильно запаздывал.

Холод беспощадно драл кожу, руки щипало от холодного ветра, и вместо того, чтобы согреть их в одеждах, он теснее прижал к себе клубок, закрыл рукавом мордочку от нового порыва.

— Потерпи ещё немного, — шептал он, перебегая по мостовой на другую сторону реки, стуча подошвой сапог по замёрзшим камням.

— Се Юнь, Се Юнь.

Тёплый мокрый нос тыкался в грудь, хули-цзин мочил слезами его одежду, но жаловаться Байли Хунъи даже не думал. Почему-то он не смог поступить иначе, не смог оставить умирать бедное существо в холоде и одиночестве. Перед глазами всё ещё стояла картина: алые брызги на белом снегу. Может, именно его плач заманил Байли Хунъи так далеко от привычных городских улочек? Этот тихий печальный голос, зовущий кого-то другого, затронул его маленькое сердце и заставил выйти из дома в бурю?

Взбегая по ступеням через главные ворота, он прошмыгнул через внешний двор под носом у охраны, пробежал через внутренний двор к восточному флигелю и нырнул в темноту своей комнаты. Оставляя некрасивые мокрые следы на полу, он дошёл до кушетки, выпутал зверя из одежд и уложил его на собственную постель.

— Тихо, тихо, — напевал он, гладя хули-цзин по шерсти, пока тот только стонал и снова называл другое имя. — Я о тебе позабочусь. Обязательно поставим тебя на ноги. Пока отогревайся и устраивайся здесь, я скоро вернусь.

Он случайно провёл по мягким векам, и зверь вздрогнул, но Байли Хунъи уже отвлёкся на одежды, снимая и раскладывая расшитый шелковый халат, шубу и стеганые штаны на скамье. Он привёл в порядок запахнутый халат и шан¹¹, поправил взмокшие волосы на лбу, убрав их назад, переобулся на выходе в более лёгкую обувку и поспешил на встречу с учителями. Тотчас вернулся, чтобы захватить кисти и тушь, и бросив в последний раз взгляд через полупрозрачную перегородку, поспешил выбежать из комнаты.

Вернувшись ближе к полуночи в свою комнату, уставший от переизбытка общения и знаний, Байли Хунъи отослал прислугу, не желая принимать ванну. Не торопясь разделся в темноте при слабом лунном свете, слишком замученный, чтобы зажигать свечи и благовония, сложил вещи одной аккуратной стопкой и забрался на кушетку, вздыбив пуховое одеяло и позволив телу упасть на перины. Сжавшись клубком, а после резко выпрямившись, он перевернулся на спину, вдохнул глубже и распробовал привкус крови на губах.

Лицо, руки, нижние одежды, казалось, пропитались чем-то влажным, ткань прилипла к телу, будто мокрому от пота. Байли Хунъи сел и обмер, потому что почувствовал лапы на обнажённой из-за задёрнутой штанины ноге, а затем взметнул одеяло и проговорил едва слышно:

— С этими занятиями… я совсем позабыл про тебя.

Байли Хунъи от усталости за день и правда позабыл о найденном за городом хули-цзин, и теперь весь сон и вбитые в голову за вечер знания улетучились, словно пар над пиалой с чаем. Его интересовал этот зверь. Его происхождение, его существование. У скольких людей он украл душу и сколько у него было хвостов, и он, Байли Хунъи, станет следующей жертвой? Это было гораздо увлекательней, чем закостенелые правила счёта, бесконечные иероглифы и не меняющийся ход истории. Хотя ладно, последним он интересовался более охотно. Он поджал ноги и погладил лиса между ушей, и тот отзывчиво поднял мордочку к нему.

— Где твои раны? Где ты сумел так пораниться? — задавал вопросы он, исследуя шерсть и кожу под ней, аккуратно расплетая спекшуюся кровь на шерстинках. Он вовсе не ждал ответа, но молчать с живым существом тоже не мог. — Я и не представлял, что так близко от города могут водиться хули-цзин… тебя привлёк холод? Так далеко на юг?

Его удивило, когда лис медленно качнул головой, толкнулся в его руку, подставляясь под ласку. Или ему в темноте показалось? Байли Хунъи хотел заглянуть в лисьи глаза, но зверь уже спрятал голову в одеяло, закрываясь от него. И тогда он не стал отвлекаться, обулся, оделся и отправился к прислуге, чтобы попросить нагреть воды.

Он обнаружил, что раны на теле хули-цзин всё ещё кровоточили, и поэтому нужно было безотлагательно их обработать, чтобы не внести в них заражение. Служанки справились быстро, и он, притоптывая ногами в нетерпении, выхватил таз с водой прямо из рук одной из них, попросил ещё тряпки и целебные снадобья, отмахиваясь от встревоженных взглядов, и так вернулся в комнату.

Отставив таз, он плотнее прикрыл двери. Зажёг свечи и, шагнув за перегородку, он позвал хули-цзин, но сам себя и оборвал на полуслове, ошеломлённо уставившись в сторону своей постели.

Из темноты с блестящими в свете свечей глазами на него глядел мальчишка, худой до невозможности, с костлявыми руками и ногами, абсолютно обнажённый. И он будто вовсе не стеснялся этой наготы: зачесывал длинные волосы за ухо, расставив широко ноги.

Сглотнув, Байли Хунъи переставил таз на табурет, двинулся по инерции к кушетке, открыл рот, чтобы задать какой-то бессмысленный вопрос, не решился, покраснел и отвернулся.

— Смоешь... кровь… смоешь кровь сам, хорошо? Полотенца оставлю здесь, — слова почему-то давались трудно и, собрав свою высохшую одежду со скамьи, он разложил тряпки, склянки с травами и снадобьями на их месте.

И спрятался за ширмой, тяжело дыша.

Одно дело — бедная раненая зверушка, нуждающаяся в помощи, в ком-то, у кого не было как у неё лап, другое — настоящий человек, мальчик, с которым Байли Хунъи вряд ли найдёт общий язык. Он уложил палец на пульсирующую вену кисти, закрыл глаза и, прижимая стопку одежды к груди, стал отсчитывать ритм, пытаясь успокоиться.

«Он сожрет твою душу!»

Байли Хунъи был не из пугливых, несмотря на свой юный возраст, но голос, зазвучавший в голове, будто по затылку ударил чем-то увесистым — до того страшно стало.

«Он принесёт беду. Этот лис пожрёт всю семью и меня заодно!»

Он закусил губу. Ритм сердца участился.

— Пожалуйста… помоги мне…

Хриплая просьба прозвучала почти над самым ухом, но Байли Хунъи настолько растерялся, что ладони его ослабли, и одежда упала в ноги. Он шумно задышал.

— Поможешь? Дитя. Ты же смышлённое дитя, значит, поможешь?

От придыхания между словами мурашки бежали по коже, дыбом становились волосы, и внутри было лишь одно желание — делать всё то, о чём просил хули-цзин.

 

Ван Ибо разбудил собственный чих. Поджав колени и не открывая глаз, он почесал бедро и утёр нос, мечтая перекатиться на другой бок и уснуть снова. Он выставил руку в поисках одеяла, чтобы накинуть его на себя и перевернуться, но нащупал только что-то шерстистое и плотное, тёплое и приятное, зарылся в него пальцами и прижался носом. И только через мгновение он осознал, что это была не подушка.

Раскрыв глаза, Ван Ибо так и окаменел с рукой вверх, теперь уже боясь пошевелиться. У его лица, на краю подушки, лежала, свернувшись клубком, вчерашняя лиса. Её мордочка оказалась у самой щеки, именно коснувшийся нос отрезвил его и вырвал из полусна. Вокруг прикрытых век кожа была тёмной, и сначала Ван Ибо подумал, что зверь поглядывает на него втайне, решает, когда оскалить клыки и вонзить их в податливую плоть. А потом заметил, что только длинные усики подрагивают от дыхания, да спина вздымалась и опадала, и больше лисица не двигалась.

Первой реакцией было оттолкнуть зверя коленом или локтем, сбросить с постели, и Ван Ибо сжал одеяло, готовый им защищаться от острых зубов. Но даже когда он двинулся, чтобы занять самую лучшую позу для максимального удара, то даже не замахнулся.

По коже побежали мурашки.

«Разве тебе не страшно?»

«Страшно».

«Так давай! Нужно избавиться от неё, она может переносить какую-либо заразу. Ты хочешь умереть?!»

Несмотря на рациональные доводы в собственной голове, в груди разливалась только жалость. Зверь, этот дикий зверь, пришёл в его дом, не побоявшись людей, раз за разом забирался в его постель и требовал внимания. Ведь он же так требовал внимания? Может… ему была нужна помощь?

Ван Ибо наклонился, оглядывая шерсть на морде, затылке, ушах, спине, хвосте. Она казалась чистой: ран не было видно, также как крови или её спёкшихся ошмётков — цвет был совсем не тусклым. Лиса внешне не выглядела больной или раненой. Да, тощая, можно сказать, слишком тощая, что он даже подумал: если дотронулся бы, то почувствовал рёбра?.. Ван Ибо поддался искушению, и когда ладонь почти опустилась на лисью голову, зверь утробно зарычал. Он испуганно убрал ладонь.

«Не стоит её трогать».

Осторожно приподнявшись, Ван Ибо прошмыгнул в изножье кровати, слетел на пол почти на четвереньках и отскочил подальше — мало ли. Но лисица лишь лапами перебрала и свернулась ещё более тугим клубком.

— Кошмар какой-то…

Он подобрал обувь, прошёл к комоду и, кидая в сторону кровати постоянно взгляды, стал переодеваться. Что-то загудело под лопаткой, когда он заправлял футболку в штаны, встревожило, стоило натянуть свитер. У Ван Ибо не получалось мыслить здраво, вопросы крутились и крутились в голове, он пытался перебирать их, вытягивая самые важные, однако они снова выскальзывали, терялись.

Он заключил, что стоило сначала позавтракать, а уже после серьёзно думать, что делать со странным животным. Рыская на кухне, он неожиданно нашёл запрокинутую к самой стенке верхнего ящика банку консервов и вскрытый пакет с рисом, с парой крупинок на дне, на вид без какой-либо плесени или жучков. Прожив детство в более скудных условиях, он обрадовался неимоверно, поставил небольшую кастрюлю под раковину, высыпал в неё рис и стал промывать крошечные белые зерна под струей, пока слитая вода не показалась ему прозрачной. Налив ещё, он поставил кастрюлю на чугунную поверхность и вышел во двор, чтобы отыскать дрова. В какой-то момент он запереживал, что их больше не осталось: в утренних потёмках высматривать поленницу было достаточно трудно, но в конце концов он её отыскал, вынул пару дровишек и вернулся в дом.

Плита зажглась без проблем, и несколько мгновений он ждал, когда чугун прогреется, приложив к нему замёрзшие ладони, а когда немного отогрелся принялся за жестяную банку. Открывашки в ящиках не нашлось, поэтому Ван Ибо стал вскрывать рыбные консервы ножом, но тот постоянно соскальзывал, и он пару раз порезал пальцы. Ойкая, дуя на ранки и прослеживая, как через них просачиваются капли крови, он почесал другую ладонь под бинтом и застопорился, вспомнив вчерашний укус.

Всё это время он не слышал боли.

Хотя ещё вечером ему казалось, что она была настолько невыносимой, что и на утро рука продолжит ныть. Ван Ибо размотал бинт и не увидел под ним ничего, кроме собственной кожи.

Следов укуса просто не было.

Он осел на стул, осмысливая происходящее.

«Откуда же тогда?..»

Тут громыхнула входная дверь, и Ван Ибо почти подскочил на месте.

— Ван Ибо! Долго мне тебя ещё ждать? Прости, конечно, но ленью ни риса, ни мяса не заработаешь. Или ты хочешь жить впроголодь или ложиться спать на голодный желудок?

Ван Хай появился на пороге кухни. Он сдвинул набок шапку и, приподняв брови над дужками очков, осуждающе зыркнул на своего племянника. А затем его взгляд стал мягче.

— Ты… лучше себя чувствуешь? Домой не приехал, остался тут ночевать, в холоде, и голодный, наверно. Что-то ты бледный какой-то.

Ван Ибо медленно кивнул головой и поднялся ему навстречу, с лёгким недовольством принимая его внимание, когда дядя стал осматривать его со всех сторон, трогая щёки, лоб, плечи.

— Всё в порядке, я поесть собирался, видишь, как старался применить все твои навыки? — показав израненные пальцы и помахав ими, Ван Ибо налил воды в ещё одну утварь и затушил огонь в печи. — Пойдём.

— Может, ты всё-таки поешь? Цзецзе¹² твоя лепёшки мне с собой дала, мне принести?

— Нет аппетита, идём.

Про лисицу, занявшую его постель, он рассказывать не торопился, одел верхнюю одежду и сапоги и вышел вместе с дядей во двор. Влажный воздух проник внутрь через расстёгнутую молнию, и Ван Ибо поёжился, закутался теплее, пока выгонял Травинку из стойла и дал ей время поприветствовать молодую Искру дяди. Осмотрев свою лошадь со всех сторон, он закрепил седло и вскочил в него. Обтерев нос, с которого начало течь, он последовал за Ван Хаем и прогундосил:

— Кажется, скоро закончится наше спокойствие на пастбище.

— Да, зима уже почти наступила, — наклонившись к холке, дядя потрепал свою лошадь по морде, успокаивая, потому что она оступилась о камень и слегка взбрыкнула. — Зимний период самый сложный. Мы договорились с господином Чэнь, что приобретём немного овса на этот период. Ван Юн и Шэнь Пинтин уже оценили запасы сена. Должно хватить. Поголовье-то обмельчало.

— Господин Чэнь нам овёс, а мы ему что?

— Мясо, шерсть. Возможно, молоко. Стандартные просьбы, ничего необычного.

— Подожди, — Ван Ибо приструнил Травинку, чтобы она пошла вровень с Искрой, и уставился на дядю широко раскрытыми глазами. — Шерсть — ладно, но мясо? И даже молоко? У нас половина поголовья погибла в прошлом году, ещё несколько десятков погибло летом, и у нас не получилось восстановить его количество до новой зимы и ещё неизвестно будет ли молодняк, а ты уже мясо распродаёшь? А нам чем питаться предлагаешь? Или ты решил попросту избавиться от всего стада?

— Ибо…

Он громко выдохнул и прикрыл на секунду глаза. Ещё раз выдохнул. Погладил Травинку между ушами, потому что она заволновалась от его повышенного голоса.

— Хорошо. Да. Мне не хватает опыта. Скажи это уже вслух.

— Ты молод, это точно, но совсем не глуп. Ты переживаешь, нервничаешь, отвлекаешься. Сейчас что для нас важно? Выжить зимой. Нам, лошадям, овцам. Чтобы последние не болели, нужно немного поступиться там и поступиться здесь, обеспечить им полноценный рацион. Мы не останемся без мяса, обещаю тебе. А ты… ты сможешь пообещать мне больше не верить в сказки и не рисковать своей жизнью? Чтобы этой зимой мы не потеряли кого-то снова?

Грудь полыхнуло гневом. Ван Ибо вспомнил разговор с Ван Хэпином, его упрёки, в которых правды он не видел, а теперь ещё и дядя к нему присоединился. Разве он не радел за будущее семьи? Неужели его настолько безрассудным видят родные?

Он поджал губы и отвернулся. Хлестанул поводьями и помчался вперёд.

— Ван Ибо!

— Я не хочу разговаривать о том, что и так понятно. Нас ждёт работа, поэтому прибавим ходу.

 

Он снова вернулся в дом родителей, попрощавшись с дядей на достаточно натянутой ноте. Не то, чтобы он обиделся или был зол, нет. Что-то влекло его обратно, в покинутый на много лет дом, место, в котором свои последние дни доживали его мама и папа перед тем, как умереть от руки других людей.

Его звал голос, то тихий, то звонкий, иногда множившийся, и звучавший знакомо, словно песня или мелодия, которую он мог слышать раньше. Из-за этого внизу живота появилось какое-то тягучее чувство, как позыв к новому и неизведанному, и оно проникло в сердце, засело крючком, и от него красной нитью протянулось через всё тело. Он не дрожал, только внутри всё просилось назад, к той странной лисице.

Поэтому он не сопротивлялся, когда Травинка уверенно понесла его в другую сторону. А ведь пару дней назад он не мог представить себе, что в скором времени сможет вернуться в старый родительский дом… Даже не просто вернуться, а чтобы его так сильно туда влекло…

Загнав лошадь в стойло, он расседлал её и убрал из яслей верхний слой промокшего сена, взъерошил чуть-чуть и похлопал Травинку по крупу, когда она с любопытством повела мордой.

— Давай завтра возьмём немного нового сена для тебя, а?

Лошадь взмахнула хвостом, и Ван Ибо ещё раз её похлопал, прощаясь. Закрыл стойло, прошёлся по внутреннему дворику, сбивая с сапог первый выпавший снег, положил ладонь на ручку двери и покрылся ледяным потом, допустив в голову мысль, что лиса всё ещё могла находиться в доме.

«Не может же она всё время здесь провести, да?..»

Уличная темнота столкнулась с тьмой, напавшей из приоткрытой двери, и Ван Ибо, дрожа, зажёг спичку, а затем и свечу. Крадучись, выставил свет перед собой и двинулся в сторону родительской спальни. Половицы скрипели под ногами, действовали на нервы, и Ван Ибо сглотнул перед тем, как шагнуть в комнату.

Пламя плохо разгоняло ночь, и на какую-то долю секунды ему показалось, что пространство перед собой зажглось от тысячи мелких огоньков, и он моргнул, прогоняя наваждение. Но свободную руку всё-таки убрал в подмышку, сгорбился и прошептал про себя:

«Это всё усталость. Здесь нет никаких духов, нет гуев. Никого нет».

Он вглядывался до боли и то ли огорчённо, то ли облегчённо выдохнул, когда сделав ещё несколько неторопливых шагов вперёд, увидел лисицу, завернутую в его одеяло. Точнее он углядел только кончик её мордочки и пушистый хвост, торчащих из-под ткани.

— Ты всё ещё здесь.

Ван Ибо рассмеялся, натянуто и нервно, поставил свечу на тумбу рядом с кроватью и уставился на этот клубок из одеяла и меха, прислушиваясь к дыханию. Но слышал только своё, тяжёлое и прерывистое. Чего он боялся, если зверь не собирался причинять ему вреда? Ему почудилось… или в эту секунду что-то мелькнуло? Зубы? Настороженный взгляд?

— И что мне с тобой делать? Знаешь, спать с лисами я не собираюсь.

Он проворно приблизился, натянул одеяло до конца, подхватил на руки, стремясь как можно туже затянуть ткань вокруг тела животного, чтобы пастью и лапами зверь не смог до него достать. Казалось бы, он должен был сопротивляться, норовя выбраться из западни и укусить, вцепиться когтями и драть, драть, драть, вырывая свободу, только тот даже не тявкнул. Ван Ибо ещё раз убедился в том, что надо избавляться от умирающей лисы во что бы то ни стало.

Сжав губы, он дотащил свою ношу до входной двери, коленом подтолкнул её и вытряс одеяло на улице. Он давил жалость при виде того, как лисица неловко упала на лапу, прочертила землю носом и почти сразу поднялась.

— И не смотри так, — укорил он зверя, хотя тот даже не глядел в его сторону. Он выбил остатки шерсти из одеяла. — Мне правда не хочется где-то тебя прикапывать, когда издохнешь. Иди-иди, помирай в лесу каком-нибудь, принеси пользу земле и другим зверям. Мне ты приносишь только беды.

Ван Ибо поднял взгляд и вздрогнул. Лисица уставилась на него словно исподлобья, и от этого немигающего взгляда где-то в горле встал ком. Ему даже померещилось, что своими словами он ранил это странное существо, и поэтому поспешил вернуться в дом. Он должен был скорее заглушить в себе чувство вины.

Прикрыв плотнее дверь и щелкнув замком, он не испытал и малой доли облегчения. Наоборот, его будто затошнило, а глаза неприятно слезились и чесались.

«Да что за реакция у тебя такая? Это всего лишь дикий зверь, неприрученный, не домашний, что, теперь помереть от жалости вздумал? Вспомни слова Ван Хая! Ты и так становишься костью в горле, прекрати уже, не время раскисать!»

В наказание он шлёпнул себя по щеке и уверенно двинулся в спальню.

— Я ложусь спать! — сказал он громко и отчётливо в темноту, которая опустилась после того, как он потушил свечу, раздевшись и укутавшись в прохладное одеяло, он застучал зубами на кровати. — И пусть никакие духи меня больше не тревожат.

Отвернувшись от двери, он закрыл глаза и зло выдохнул. Пнул ногой холодную стену и укрылся с головой. Под одеялом от отрывистого дыхания быстро стало жарко, но он и не думал раскрываться, жмурился и старался послать по конечностям чувство расслабления. Которое ни головой, ни телом не испытывал.

Когда он наконец-то смог успокоиться и почти провалился в сон, то вдруг различил, как за спиной по простыням переминаются чьи-то лапы, а потом тепло устремилось сквозь ткань от мягкого бока.

Ван Ибо поднял руки, перевернулся и воскликнул:

— Да ты издеваешься?!

Лиса подогнула одну из лап под голову и растянулась на одеяле.

 

Последующие дни проходили за активными действиями: Ван Ибо не раз пытался избавиться от надоедливого животного. Он прогонял его с криками и угрозами, когда не помогало, то выносил снова и снова на руках во двор, иногда очень далеко от дома, уставал и не делал ничего, позволяя по ночам зверю льнуть к собственному телу, или старался уговорить лаской — всё было тщетно. Лисица постоянно возвращалась, словно верная собака.

И тогда Ван Ибо решился сменить тактику: приручить её. Только вот есть и пить она отказывалась, и делать всё как привычное ему зверье не собиралась!

— Ты действительно решила здесь смерти своей дожидаться?!

Лиса как обычно его проигнорировала, и Ван Ибо это снова ущемило. Он развернулся на пятках, стал мерить шагами комнату. Злость так и гудела в голове.

Время давно перевалило за полночь. Но он так и не смог улечься спать, словно разучился это делать, находясь в постоянном напряжении и ожидании того, что либо зверь помрёт, и его придётся относить в ночи в лес, либо сожрёт его от голода.

Усталость, накопившаяся за эти недели, камнем тянула его к земле, умоляла присесть или прилечь, из-за неё на пастбище он вечно клевал носом и был так себе помощником. Ни Ван Хай, ни Ван Юн не были им довольны, а что он мог поделать? В нём изо дня в день кипела такая жгучая ярость, которая не собиралась утихать, лишь разгоралась всё больше и больше. Он не представлял, что ему дальше делать.

— Что ты ко мне привязалась? Дом твой, что ли? Или меня за хозяина принимаешь? А мне не нужны такие питомцы, слышишь?! У меня уже есть Травинка, и поверь, она гораздо лучше тебя, во всяком случае, она точно не рвётся ко мне в постель! Ты мне не жена! Я вообще не хочу в этом доме жить, но почти месяц приходится возвращаться, чтобы узнать, подохла ты или нет!

Он немного привирал, конечно. За эти дни он впервые в жизни преисполнился небывалой свободой. Когда живешь ни от кого не зависев, когда поблизости нет ворчливого дяди, его строгой жены и старшей сестры, когда избавлен от всех вездесущих глаз и нравоучений.

Да и нечто просило его вернуться домой.

Может быть страх, что зверь без него помрёт? Возможно. Только если он поворачивал Травинку следовать за дядиной Искрой, в голове всё словно замерзало, даже думать было трудно, а под рёбрами разрасталась небывалая тоска. Он ужинал в кругу семьи без аппетита и уходил с лёгким сердцем, забирая с собой приготовленную еду, завернутую в полотенца.

Будто дома его кто-то ждал.

Или что-то. Тайна. Его манила тайна появления этой лисицы, которая без его помощи не покидала постели. И его злило, что у него никак не получалось её разгадать, не выходило узнать, какая правда за этим кроется. И Ван Ибо не хотел просить помощи у старших, боясь, что тем самым ещё больше отдалится от них.

Он мёртвой хваткой вцепился в лисью мордочку под челюстью, поднял точёную голову выше и уставился в раскрытые глубокие глаза. Они были не обычного цвета, зелёного там, или карего, а были чёрные как непроглядная топь. Только и этим они отличались: завораживали своим блеском, мерцающей мудростью в глубине зрачков, а радужка точно переливалась яркими жёлтыми отсветами свечи — поднеси руку и получишь все ответы.

Однако звериная пасть их не давала, она сомкнулась на его пальцах, вгрызлась зубами в кожу, мясо, кости, брызнула кровь, и Ван Ибо попытался отвести взгляд, отдёрнуть руку, только так и не смог.

Веки тяжело сомкнулись, и он повалился вперёд, ныряя во тьму, расшитую тысячами звёзд.

— Сядь ровно, не вертись.

Однако он лишь больше развалился на чайном столике и поднял колено чуть выше, уместив на нём локоть. Совершенно неподобающая поза для ученика младшего Вершителя Судеб, и он знал это, только ничего менять и не думал.

— Ученик должен быть смиренным и открытым, когда настаёт время для обучения. Его глаза должны быть раскрыты, его уши должны слышать всё вокруг, даже ветер и колыхание листьев, а рот быть на замке. Смотри, слушай, молчи — три главных составляющих.

Лицо учителя казалось безмятежным, и тембр голоса был строгим и ровным, словно без единой эмоции, только его несомненную радость встречи выдавали аж пять пушистых хвостов, которые так и норовили взметнуть полы дасюшаня¹³ и завилять. Казалось, что Ши Ин старался их приструнить и не то, чтобы удачно.

Се Юнь не сдержал улыбки. Читать с бамбуковых дощечек древние трактаты не было настроения от слова совсем. Ему больше нравилось изучать своего учителя: то, как он поправлял длинные рукава и вчитывался в строчки иероглифов, не отрывал от них взгляд ни на секунду, как бы он не пытался его отвлечь, как солнце блестело на волосах, превращая их в медную волну, спускающуюся вниз. И намереваясь хоть немного обуздать собственные эмоции, чтобы его в наказание не заставили взять кисть и сесть переписывать какие-либо правила или трактаты.

— Смиренность слишком относительна, шифу¹⁴. Где же её истинное значение, если мы оба можем в нём ошибаться? То, что вы, шифу, гораздо старше и опытнее, вовсе не означает, что ваше видение смиренности приблизилось за эти годы к правде. Если нет истины, значит всё дозволено.

Ши Ин наконец-то отложил свиток в сторону и внимательно присмотрелся к нему. В его глазах, кажущихся в солнечных лучах светлыми, танцевали и игрались демонические сущности. Мелкие, еле видимые, но они точно были. Так встретишь и не признаешь в нём младшего Вершителя Судеб! Се Юнь с довольным видом усмехнулся и сел чуточку ровнее, лицом к лицу учителя.

— Поиск истины всегда сопровождает мораль. Совесть. Честь. По-другому её отыскать невозможно.

— Значит по-вашему, шифу, моё поведение попирает мораль… совесть или даже честь? Так вы считаете?

— Получается, что так, — кивнул Ши Ин, не подозревающий о том, что творилось в голове его ученика. Не представляющий.

— А теперь опустим взгляд, шифу. Опускайте, опускайте. И скажите, если один из ваших хвостов касается моей обнажённой ноги, чуть-чуть выше щиколотки, которую, заметьте, они сами обнажили, взметаясь от радости и туда, и сюда… то что в таком случае попираете вы? Честь? Мораль? Совесть?

Умерить свой пыл Се Юнь вовсе не желал: расплылся в широкой улыбке, когда заметил, что краснота на скулах учителя, которую он сначала принял за отблеск солнца, перетекла на нос, лоб и уши, распространилась на шею и, казалось, даже руки, не выдержал и громко расхохотался.

— Се Юнь!

— Неловкая ситуация, верно, шифу? Так что из этого истина, а что не истина?

Ши Ин будто обратился прекрасной статуей по другую сторону чайного столика, только его ноздри, раздувающиеся, показывали, насколько тот был возмущен его поведением. Се Юню очень нравилось дразнить младшего Вершителя Судеб, внешне холодного и неприступного, будто вода в холодном источнике, непоколебимого, как трава, растущая в горах, почти невозмутимого как…

Додумать он не успел, потому что воздуха стало резко не хватать, он истошно закашлялся и ощутил привкус крови во рту. Он ещё не успел прийти в себя, как твёрдая рука с тонкими пальцами направила энергию в акупунктурные точки на груди, и ему оставалось только сплюнуть застоявшуюся кровь. И ещё раз. И ещё раз.

Се Юнь вцепился двумя ладонями за стол, чтобы принять подобие устойчивого положения и слабо улыбнулся Ши Ину. Знал, что это не поможет, не ослабит его тревогу, но ему ничего не оставалось, как улыбаться. Он ловко поймал один из хвостов и погладил против шерсти, отчего Вершитель Судеб вскинулся, подобрался, и казалось невозможным, что всего несколько минут назад на его губах играла лёгкая улыбка, из-за которой Се Юнь правда-правда был готов умереть. И умирать. Умирать…

— Я вовсе не против ваших хвостов, шифу, — продолжил он, ударив себя в грудь, чтобы выпрямиться, взялся за чайничек под грозным взглядом и стал разливать чай по пиалам дрожащими руками. — И всего остального тоже не против.

— Ты совершенно бесстыжий! — вымолвил Ши Ин и походил на натянутую струну.

Волновался, и не знал, как может облегчить ему страдания. Поэтому отстранялся, отгораживался, чтобы только не привязаться. Но собственные чувства выдавали их обоих.

— Начнём с того, что я не являюсь вашим учеником, шифу, — дождавшись, когда последняя капелька сорвётся и упадёт вниз, Се Юнь поставил пустой чайник на стол, снова поймал рыжий хвост и стал с ним играться, нагло посматривая на небожителя. В горле росла тошнота, но он успешно её игнорировал. Он прокашлялся перед тем, как продолжить. — Я взошёл на гору ради вас, младший Вершитель Судеб, но не для того, чтобы служить вам. Вы обещали спасти мне жизнь в обмен на то, что я стану вашим учеником, однако же…

Он замолчал, пересел ближе, прильнув плечом и бедром к Ши Ину и уставился в спокойное безоблачное небо, тихо посмеиваясь с того, как нерушима была стена под ним. Тверда как камень, несокрушима как скала. Он мечтал от неё избавиться.

— Я не хочу становиться вашим учеником.

— Почему же? Я недостаточно опытен, чтобы воспитать из тебя достойного совершенствующегося?

— Мне недостаточно вашего опыта в другом направлении.

— В каком же?

— Вам не хватает капельки любви.

Се Юнь откинулся спиной на крепкое плечо, спустился немного ниже, закинул одну ногу на другую, в надежде, что так Ши Ин не увидит его довольного, но бледного лица, и забросил руки за голову.

— Любви, значит? Тебе бы хотелось, чтобы я, Ши Ин, младший Вершитель Судеб, обучил тебя… любви?

— Я же сказал, уважаемый младший Вершитель Судеб, что не хочу быть вашим учеником.

— А кем тогда ты хочешь быть? — спросил Ши Ин почти ему на ухо, и в его голосе слышался трепет.

Возможно, сначала Се Юнь струсил сказать своё желание прямо, сомневаясь, что имел на это право. Возможно, после того, как его излечат, он спустится с горы и больше никогда не встретится с младшим Вершителем Судеб, и все его мечты только мечты, не больше

Он набрал побольше воздуха и признался: 

— Кем захотите, шифу. Я стану для вас тем, кем вы захотите.

 

Ван Ибо болезненно вздрогнул, перемежал ногами, обнаружив собственное возбуждение. Оно показалось ему тяжким и неприятным, он поморщился, когда бёдра сжались меж собой. Он так и не смог вспомнить, что ему такого провоцирующего приснилось, как не старался. Шея занемела ничуть не меньше, чем всё, что внизу, и у него никак не получалось оторвать голову от подушки, чтобы разобраться с непослушным телом.

Мышцы отзывались болью на любое движение. Попытавшись приподняться с локтя, Ван Ибо ощутил мелкую дрожь, но не сдался и со стоном принял почти горизонтальное положение, стал разминать застывшие позвонки. Рука тоже недовольно заныла. По ней будто пробежала тысяча человечков, вместо ног имевших иголочки, и он вытянул её вперёд, выкручивая под разными углами, чтобы вернулась потерянная чувствительность, и спохватился. Ведь перед тем, как он… потерял сознание, ненормальная лисица укусила его?

Однако пальцы были целы, а кожа ладони снова была чистой, без следов каких-либо зубов. Ни брызг крови, ни открытых ран.

Голова раскалывалась, перед глазами всё поплыло. В трусах казалось очень тесно, и он отставил правую ногу в сторону: уж слишком много неудобства доставлял этот момент. Сунув руку под одежду, он дотронулся до себя. Нет, всё вроде бы было в полном порядке, не возбуждённым, хотя и продолжало восприниматься деревянным. Видимо спросонья мозг продолжал его обманывать. От прикосновений по внутренней стороне бедер кожу жгло, будто он прижимался к новым укусам, поэтому он спустил штаны. Однако ничего странного так и не обнаружил.

В растерянности и с чувством разбитости он поднялся с кровати, чуть не запнулся о собственную ногу и обернулся к оказавшейся пустой постели.

— Да что..?

Он заметался, осматривая то простыни, то пространство между деревянным остовом и полом, а также в пространстве у стены, отстранённо рассудив, что глупая лисица свалилась да так и померла.

Но её нигде не нашёл.

Без его шебаршения стало тихо. Очень тихо. Ван Ибо потянул носом — ничем разлагающимся не запахло, и он несколько успокоился. Может, ему всё только приснилось? Или он всё ещё был во сне?

Единственное, что его смутило — на кровати не хватало одеяла.

Почесывая веки, он направился в ванную, чтобы умыться в предрассветной тьме, расчесал волну волос и хлопнул себя по лицу. Ещё раз. Нет. Точно не сон.

Собравшись для начала позавтракать, он свернул на кухню. И резко остановился в проходе, когда увидел на табурете совершенно обнажённого мужчину, спящего лежа головой на столе и со свисающей вдоль тела одной рукой. Нагота частично была скрыта одеялом, например, одно из плеч, спина и… всё. В который раз Ван Ибо разрывало на две части: от желания напасть, напугать и прогнать незнакомца и от желания проявить человечность. Он облизал нижнюю губу, страшась приближаться. Как этот мужчина оказался в доме? Почему он раздет догола?

Холодом пронзило позвоночник.

«А если он воспользовался моим бессознательным состоянием и…?»

Капля пота стекла по виску, и Ван Ибо стёр её. Паника накатывала, застилая разум. Не совсем соображая, что предпринять, он всё же метнулся к ящикам, схватил нож и направил лезвием в сторону незнакомца перед тем, как подать голос.

— Что вы делаете в моём доме?!

Ван Ибо похвалил себя за то, что голос почти не дрожал.

Человек свалился с локтя и ударился об стол, раскрыл глаза и уставился на него казавшимися алыми зрачками. Света было мало, но достаточно, чтобы Ван Ибо ясно видел, что делал в эти минуты незнакомец, и удобнее перехватил нож.

— Давайте без проблем. Просто покиньте дом, и я о вас никому не расскажу.

«А если он пришёл, чтобы тебя сдать? Ты — полукровка, а война ещё в самом разгаре: может, он на твою голову наметился?»

Страх был силён: руки задрожали. Ван Ибо отругал себя за беспечность и крепкий сон. Если бы не лисий укус, то он бы не пропустил приход кого-то в свой дом.

Незнакомец неспешно выпрямил спину, моргнул пару раз, и темнота легла так, что выражение его лица стало не видно.

— Это ни к чему.

Чужой голос звучал хрипло, но мелодично, инициаль¹⁵ точно бесконечно тянулась звонким и твёрдым тоном, скрадывала мягкость финали. Только что имелось в виду, он так и не понял.

— В каком смысле? Что ни к чему?

— Нож. Убери его, — и тогда Ван Ибо увидел, как позади незнакомца взметнулись лисьи хвосты, он беспомощно открыл рот, не зная, как среагировать. Закричать? Восторженно охнуть? — Пусть я и стремлюсь скорее умереть, однако… обычным ножом ты это не осуществишь. К моему большому сожалению.

— А… что тогда может?

Прикрыв лицо, хули-цзин (а это точно был он, Ван Ибо теперь даже не сомневался) оцепенел, словно не дыша и не сглатывая слюну. Стал неподвижной статуей, незримой, глухой, и только его восемь хвостов двигались: расчерчивали воздух узорами, завораживали мелькающими белыми кончиками. Резко зажмурившись, Ван Ибо встряхнул головой.

«Он украдёт твою душу, прекращай смотреть!»

«Ну же, Ибо, отвернись!»

Он оклемался от ворожбы, отвёл глаза, всё ещё держа нож в сторону существа, принявшего облик человека, но поглядывал в туда, чтобы не упустить какого-либо движения. Движения, которое могло лишить его всего.

— Так что же?

— Дело не в оружии в твоих руках. Дело в твоих руках.

— И что в моих руках такого плохого?

Ван Ибо точно уловил взгляд на щеке: он будто резанул её похлеще лезвия, кожу опалило, а затем по ней промчались мураши. Он всё же развернулся лицом навстречу возможной опасности, потому что боялся поворачиваться затылком. Кто мог ему подсказать, что творилось в голове у этого странного зверя?

Хули-цзин промолчал. Опрокинул голову обратно на стол, опустив безвольно руки вдоль туловища и, казалось, что-то шепотом произнёс. По инерции Ван Ибо наклонился, сделал шаг ближе и сразу же отшатнулся, ругая себя.

— Уходи, — рявкнул он. — Не важно, что ты здесь делаешь, просто уходи!

«Не могу», — прозвучало в голове, и Ван Ибо обхватил её, выпустив нож, так как показалось, будто череп стало распирать изнутри, ещё немного — и он лопнул бы. Невыносимая боль пронзила виски. «Моя душа… моя душа находится в твоих руках. Пока ты её не отпустишь, я не смогу уйти».

— В каком смысле «моя душа в твоих руках»? Что за чушь?

Ему хотелось подойти к распластанному на столе хули-цзин, схватить его за плечи и встряхнуть как следует, чтобы выпытать всё, что тому было известно. Ведь подобные существа знали многое, да? За тысячу лет точно набрались учёности и опыта? И что за глупости, что у лисицы, способной только на обман и миражи, может быть душа?

Он снова шагнул вперёд, продолжая держаться за голову, когда со двора послышалось лошадиное ржание и зовущий его дядя. Ван Ибо сразу же рванул к двери.

— Ван Хай! Ван Хай, мне нужна твоя помощь! Иди сюда скорее!

Раньше говорить о лисице он не видел смысла, но нахождение на собственной кухне хули-цзин всё меняло. Послышались быстрые шаги, входная дверь раскрылась, и Ван Хай вошёл в дом с тревогой на лице.

— Что случилось, Ибо?

— Идём, — потянул он его за рукав и, сделав глубокий вдох, выпалил. — Сейчас в доме, прямо здесь, на кухне, сидит настоящий хули-цзин! Настоящий! У него целых восемь хвостов.

Он не оборачивался, поэтому не видел выражения дядиного лица. Самое главное, что тот шёл за Ван Ибо следом, остальное было не важно.

— Он сказал, что я украл его душу, поэтому он здесь, но я считаю, что это умелый обман, чтобы забрать мою!

— Я… если честно, ничего не понимаю, Ибо. Почему в доме так темно? Зажги свечи, я ничего перед собой даже не вижу. Какой ещё хули-цзин?

— Сейчас всё сам увидишь!

Ван Ибо подхватил с тумбы без ящиков свечу, высек пламя и осветил кухню.

Хули-цзин остался на том же месте, и Ван Ибо испытал краткое облегчение, что его не сочтут сумасшедшим. Существо не меняло позы, только наблюдало за ними из своей сгустившейся вокруг тьмы, и даже хвосты опустились на пол, укрыли плитку оранжевым меховым ковром, в сумерках выглядящих алыми. Сдвинувшись вбок, он указал на хули-цзин и посмотрел наконец-то на дядю, удивившись тому, что тот растерянно разглядывал самого Ван Ибо, не обращая даже внимания на обнажённого мужчину прямо перед своим носом.

— Ибо… что происходит? Ты заболел, плохо себя чувствуешь? Конечно, Ван Хэпин постоянно говорит, что встреча с гуями достаточно сильно на тебя повлияла, но ты ещё и целую ночь в лесу провёл, в холодном болоте накупался… понимаю, это не овец каждый день на пастбище водить. Но уже месяц прошёл! Ты, вынырнувший из болотины нам навстречу, и то выглядел лучше, а посмотри на себя сейчас?

Ван Хай положил ладонь на его щёку и потрепал, отчего Ван Ибо занервничал сильнее. Вдруг присутствие дяди стало неуютным. Страшным. Пугающим. Гораздо больше, чем близкое нахождение хули-цзин. О чём говорил Ван Хай? Что он видел перед собой? Насколько же плохо Ван Ибо выглядел в его глазах, что тот решил проявить к нему заботу как к маленькому ребёнку, которую не показывал уже много лет?

— Бледный такой, осунувшийся. Ты плохо спал? Давай зажжём ещё пару свечей? Поедим спокойно: я взял с собой лепёшек, а цзецзе приготовила рис специально для тебя.

Дядя был готов вернуться к своей лошади и забрать еду, но Ван Ибо цапнул его за куртку, не пустил.

— Неужели ты его не видишь?!

— Кого, Ибо? — в слабом жёлтом свете Ван Ибо увидел, как дядя постарел, его седину в волосах и глубокие морщины, и одёрнул руку. — Кого я должен увидеть? Хули-цзин?

— Да, но…

— Здесь только мы вдвоём, Ибо, — не дал договорить ему Ван Хай, покачал головой. — Знаешь, я сейчас тебя накормлю и оставлю дома, не нравится мне, как ты… выглядишь. Отдохни. А вечером я ещё раз заеду, проверю тебя. Хорошо?

Не дождавшись ответа, дядя вышел с кухни. Когда хлопнула дверь, Ван Ибо подскочил к хули-цзин, стукнул его по макушке, отчего у того волосы встопорщились, а голова съехала по столу чуть дальше.

— И что это всё значит, а? Ты мираж, мор? Кто ты?! И почему бофу¹⁶ тебя не видит?

— Я магическое существо, дух, если тебе так будет понятнее. Поэтому умею перевоплощаться. Исправлю употреблённое время: умел. Стал невидимым для других, потому что мне не хотелось, чтобы меня видели посторонние люди.

— А я, что, не посторонний?! Может, тогда и с моих глаз скроешься?

Хули-цзин поднял взгляд. Пламя отобразило многое в переливающихся зрачках, от которых по белой поверхности расходились красные тоненькие ниточки. В них было столько тоски, боли, отчаяния, что Ван Ибо почувствовал себя снова ребёнком, непонимающим и глупым, и не он смотрел на вялое существо сверху, а тот возвышался и глядел на него с высоты своего роста.

— Нет. Не посторонний.

— А с чего бы? Я даже не знаю, кто ты! Имени твоего тоже не знаю. Не понимаю, чего ты тут голый сидишь и помираешь.

— Вернёшь душу — и меня не станет.

Ван Ибо зарычал и стукнул хули-цзин ещё раз, только не успел выплеснуть раздражение в словах, как уже вернулся дядя.

Завтрак прошёл достаточно беспокойно. Ему приходилось балансировать: не выпускать из виду незнакомца и в тоже время не вызывать подозрений у Ван Хая. Рис не лез в горло, и он давился и давился под изучающими взглядами обоих. Притом этот гуев хули-цзин уже не стал валяться на столе бездыханным телом: выпятил грудь с крупными тёмно-коричневыми кружками сосков и глядел, всё глядел, отчего Ван Ибо не знал, куда себя деть. Тревога, смятение, неясная радость, роящиеся в голове вопросы… всё это не давало спокойно усидеть на месте. В какой-то момент ему даже показалось, что на лице существа мелькнула улыбка, а ноги коснулся один из пушистых хвостов, и Ван Ибо не выдержал. Отложил палочки.

— Ты, наверно, прав, бобо, мне нужно отдохнуть. Подташнивает что-то. Спасибо за еду, но я вернусь в постель, ладно?

Ван Хай оставил палочки на столе и из-под дужки очков взглянул на него.

— Мне стоит беспокоиться?

— Нет, не стоит, просто… слабость. Да, чувствую слабость. Отлежусь — и всё будет в порядке.

— Я тогда загляну вечерком. Ты знаешь, что сейчас не время расслабляться и тем более болеть.

— Хорошо! — на ходу согласился Ван Ибо и почти бросился бегом в комнату.

Стоило прикрыть за собой кривовато приколоченную дверь, как стало немного легче. Словно всё плохое осталось по ту сторону, не было ни страха, ни паники. Остались лишь тайны, требующие разгадки. Он откашлялся и сел на кровать, не понимая, как ему дальше быть. Что там сказал хули-цзин? Он забрал его душу?

— И когда я успел-то? — невесело рассмеялся Ван Ибо, упираясь спиной в стену, подтягивая колени и глядя в потолок. — Только если..?

Его как ошпарило. Он враз покрылся потом, а голова снова закружилась. Сердце застучало за грудиной заметнее.

Камень.

Разбитый лисий камень, лежавший всё ещё внизу, в подвале.

«А лежит ли он там до сих пор?»

Ужас стегнул Ван Ибо. Ван Хай уверял его в том, что камень оказался всего лишь обычным янтарём, и мог его или забрать с собой, или…

— Он всё ещё здесь.

Ван Ибо вскинул голову и сразу же отрешился смотреть прямо, потому что накинутое на плечи одеяло практически не скрывала наготу хули-цзин, наоборот, подчеркивало её, особенно красивый изгиб бёдер.

— Твоя душа в том камне?

Он скорее инстинктивно заметил, чем увидел, как незнакомец приблизился и присел с краю от него. И только тогда Ван Ибо перевёл взгляд на сгорбленную мужскую спину. Запутался в завитках волос, вытянутых поверх ткани.

— Да. Нет.

— Так да или нет? — Ван Ибо подобрал ноги и разместился на коленях, высвободив ладони из-под ног и готовый к нападению.

— В данный момент в камне она не ощущается.

— Потому что я разбил его? Он, так сказать, теперь не целый. Совсем немного. Или… Так много осколков и…

— Мне это уже известно.

— Тогда… почему ты ещё здесь?

Послышался смешок, и хули-цзин выпрямился. Ван Ибо успел отползти в сторону перед тем, как существо, раскинув руки, завалилось назад. Раскрыв в полной мере свою наготу. Поэтому Ван Ибо пришлось исследовать только лицо.

— Мы не будем это обсуждать.

— Если этот камень был воплощением твоей души, и теперь он не целый, то ты должен был…

— Скажу проще, чтобы тебе стало понятнее. Отпусти… меня… и всё.

— И как мне это сделать? — Ван Ибо обнял колени и поверх них отмечал лисью красоту, пробуя сосредоточиться только наверху: на выраженных скулах и губах почти сердечком. Только теплом от этих губ совсем не веяло. — Я не знаю магии или чародейства, я, как бы, до этого момента даже в гуев не верил.

— О, — в голосе незнакомца почудилась лёгкая заинтересованность. — Ты даже повстречал гуев? Когда? И где? О-о-о, перед тем, как меня отыскал. Как любопытно, значит, лисья магия в спящем состоянии приманивает существ ниже рангом. Интересно-то как.

Ван Ибо прикрыл уши.

— Ты умеешь читать мысли, да? Если это так, то прекрати так делать, неприятно.

Хули-цзин перевернулся набок и дотронулся до его щиколотки, отчего Ван Ибо отшатнулся, убрал её из-под чужой руки и замер, боясь нового прикосновения. Что если за ним последует новый укус и обморок? Следов на пальцах может быть и не осталось, но он точно помнил ощущение клыков, впивающихся и разрывающих мышцы.

— Пожалуйста, прости. И за это… тоже… я… — незнакомец тут же отодвинул руку, и его несколько мгновений назад загоревшийся взгляд снова потух, стал пустым, лишенным эмоций. — Давай, мы и это не будем обсуждать. Честно признаться… эти разговоры вовсе ни к чему. Правда. Позволь мне умереть. Это всё, о чём я прошу.

— А мне кажется, что… подожди, что?

— Помоги мне умереть, человеческое дитя.

 

Нет.

Он не понимал.

Вовсе не хотел ничего понимать.

Ван Ибо злился. И злость с каждой волной наплывала сверху предыдущей, возрастала, душила его гневом. Яростью. Желанием ударить. Может быть, не сильно, но заметно, чтобы запомнилась вся смесь его эмоций. Пусть хули-цзин не был человеком, пусть он был всего лишь незнакомым существом, в которое Ван Ибо не верил. Но он не имел никакого права просить его о подобном. Просить о смерти. О том, чтобы Ван Ибо стал убийцей.

— Нет.

Произнёс он с колотящимся сердцем и терзаемый переживаниями дополз до края кровати, чуть не свалился на пол головой вниз. Спустил непослушные ноги, постучал пятками, чтобы дать привыкнуть телу к его тяжести, вскочил, обернулся, желая наорать на неразумное существо, но махнул и рванул в соседнюю комнату, к подвалу. Стаскивая ковёр с крышки люка, он приоткрыл дверцу и спрыгнул, потянув за кольцо, чтобы остаться одному. Тьма обхватила его за плечи, обняла и зашептала, Ван Ибо затрясся, оробел перед ней, но не позволил себе сдаться. Лучше несколько минут провести с выдуманными образами, чем с реальными существами, требующими от тебя убить их.

Слепо нашарив стол, а затем и свечи в одном из ящиков под простынёй, он поджёг фитиль и рухнул на табурет. Потоптал ногами землю. Выругался. Слёзы не подступали, за что он был им благодарен, но он опять и опять воскрешал в памяти родителей. Их смерть. Их бесславную и по-настоящему глупую смерть. Он сыпал соль на рану больше, когда стал думать о том, как вся его семья год за годом пробовала выползти из ямы, посреди хаоса и бесконечных войн, среди отчаяния и беспросветного будущего пыталась выстроить свой маленький наивный мирок. Когда каждый из них делал всё, чтобы не умереть.

И затем он застонал, снова оживляя слова брата. Он наконец-то смог их расслышать и понять, что Ван Хэпина задело, почему он так ругал его за поиски лисьего камня.

Но Ван Ибо не собирался умирать. Он не хотел умирать.

Поэтому его так трогала просьба хули-цзин?

Он запрокинул голову. Все вокруг будто кружилось и кружилось, только Ван Ибо не собирался возвращаться в постель. Он не желал видеть хули-цзин ближайшую пару часов, пока не успокоился бы. Не хотел выслушивать и разбираться в его выдуманных причинах. Для смерти была только одна причина — судьба.

Он развернулся к столу, чистому и прибранному: лишь одинокая чашка Петри всё ещё стояла посередине. В ней поблёскивали рассыпанные осколки лисьего камня. Ван Ибо опустился подбородком на ледяную поверхность стола и зажал ладони между колен.

— Как душа хули-цзин могла стать обычным янтарём? — фыркнул он и, взяв пинцетом кусочек, подставил под пламя. Запахло смолой. — Не мог же бофу ошибаться. Не мог…

Полупрозрачные глубины камня пленяли: вот с этой стороны виднелись силуэты гор, а это затемнение походило на длинную реку, уходящую куда-то вглубь.

Ван Ибо за корочку вытащил одну из книг, раскрыл её на замусоленной странице и, прищурив глаз, приставил кусочек к рисунку.

— Какой же обман ваши эти легенды!

Он сбросил осколок к остальным, ссутулился над столом, запинаясь и долго вчитываясь в иероглифы, прочитал вслух:

— Лисий камень — мифический драгоценный камень, похожий на нефрит или его разновидность — жадеит. Имеет ярко-оранжевую окраску, полупрозрачен, во внутренней части присутствует белый «туман», а также слабая волокнистая структура, излом… — последнее слово ему не удалось прочитать. — В легендах является драгоценностью хули-цзин, умеющего исполнять желания.

Ван Ибо с восторгом провёл подушечкой пальца по нарисованному сколу и скосил глаза на камень в чашке Петри. Покачал головой.

— Легендам верить… точно не стоит.

Сверху скрипнула половица, и он встрепенулся.

«Куда это он?..»

Прислушиваясь к лёгким шагам, от которых дом словно ожил и завёл разговор, Ван Ибо поймал себя на мысли, что очень бы хотел, чтобы хули-цзин исчез. Растворился бы в воздухе, или ушёл на двух ногах (или четырёх лапах) куда подальше. Сам бы решал, когда жить или умирать, и не требовал подобного от него. Он обернулся, когда люк открылся, и в подвал пролился слабый дневной свет, а босая нога ступила на лестницу.

— Нет, — провыл Ван Ибо и поднялся. — Уходи отсюда, иди куда-нибудь в другое место, лучше как можно дальше от меня! Я могу хоть пару часов побыть один?!

Хули-цзин наклонился вниз, и ворох волос закрыл половину его лица, пока изящная ладонь не заправила их за ухо.

— Прошло уже несколько часов, как ты ушёл. Отпусти меня, и я больше не буду тебе мешать злиться, пыхтеть и быть в одиночестве.

— Я отпускаю тебя, — произнёс торжественно Ван Ибо, сложил руки и поклонился. — Иди куда хочешь и как хочешь. Отпускаю на все стороны света.

Незнакомец осторожно спустился, приблизился к свету и осмотрел свою кисть руки с таким сосредоточием, что меж бровей образовалась складка. Почему-то она показалась очаровательной.

— У тебя не вышло.

Ван Ибо разочарованно выдохнул, вернулся на табурет, расставил ноги и пожал плечами, не раскрывая рта.

— Ты мог бы мне поведать о том, как у тебя вышло меня отыскать. Из-за этого? — хули-цзин указал на рисунок в раскрытой книге.

— То есть ты мне рассказывать ничего не хочешь, а я должен? Чего стесняешься, — он постучал по виску, — прочитай мысли и сам узнаешь.

— Подобное происходит вовсе не так, как тебе могло бы показаться, — незнакомец закутался в одеяло, отступил на ступеньку. Его острые коленки торчали из-под ткани, и у Ван Ибо никак не получалось перевести взгляд на что-нибудь другое. — Мне бы не хотелось привязанностей.

— Какие привязанности, о чём ты? Прочитаешь мои мысли, и сразу же станешь близким человеком, так что ли?

— Если я представлюсь, или поведаю о том, почему желаю скорее умереть, ты привяжешься. Чем больше информации получишь, тем скорее возникнет чувство близости и симпатии, которые нужно бы избежать.

— Ты, хули-цзин, и назовёшь своё настоящее имя? — почему-то Ван Ибо это рассмешило.

Ему попался честный лисий оборотень? Который не побоится назваться и вверить ему свою душу?

Происходящее всё больше напоминало сон.

— Признаться, за все годы, что хожу по земле в этом облике, у меня было только два имянаречения. Одно было дано при первом перерождении, вторым же меня нарекли люди, такие же как ты.

— И тебе хочется, чтобы я поверил? Лисы же все плуты да обманщики, с чего бы мне верить в твои разговоры? Что ты хочешь? Заполучить мою душу?

Незнакомец вздохнул.

— Ты мне не веришь?

— Я мало во что верю. До сегодняшнего дня я не верил и в существование хули-цзин. Ещё меньше тех, кому я могу доверять.

— Не верил, но искал?

Ван Ибо сощурился. Ему показалось, или в лисьих глазах вновь промелькнуло какое-то чувство? Нежность, желание… или обычное воодушевление? Он покачал головой.

— Ошибаешься, я искал не тебя или другого хули-цзин. Я хотел найти лисью душу, заточённую в камне, которая могла бы исполнить моё желание. Это… было последней надеждой. А не верой.

— И чтобы ты загадал? — хули-цзин поддался вперёд.

— Вернул бы родителей.

— Они погибли?

— Да.

Они помолчали каждый о своём. Через какое-то время Ван Ибо смутился от подобной тишины и даже похолодел, подумав, что существо больше с ним не заговорит, но напугался зря. Казалось, хули-цзин пытался подобрать правильные слова.

— Может быть… такова была их судьба? Ты не задумывался над тем, что своим желанием мог бы изменить ход Вселенной? Порушить мироздание? Уничтожить целый клан? Или ты мог разменять их жизни на свою? Хочу, чтобы ты знал, что подобные желания не могут обойтись без последствий.

— Плевать, — Ван Ибо сморгнул слёзы. — Я такие слова слышу впервые. Ты назвал… Вселенная? Мироздание? Что это такое, какое мне до этого дело? Умереть, просто потому что умеешь читать и писать — это судьба? Умереть, потому что родился с нечистой кровью — это судьба? Неужели Сымин¹⁷ настолько жесток к своим детям?

— Мир жесток, а божества самые жестокие, дитя.

— Но чем мои родители заслужили пытки? Смерть? Почему им не было дано прожить ещё много-много лет, до самой старости? Почему я должен расти без отца и матери?

— Заслужили. Или не заслужили. Люди погибают и по более глупым причинам, на которые невозможно повлиять. Это не в человеческих силах.

— Но в силах таких, как ты? Раз есть легенда, значит, кто-то смог заполучить эту силу, чтобы выполнить желание.

— Возможно.

— Но так как я всего лишь человек, я не должен об этом мечтать, так ты думаешь?

— Да.

— Но я буду мечтать! Не смогу молчать, опустить руки и забыть. Это же мои родители!

— Хочешь ты или нет, однако подобного камня не существует, — тихо произнёс хули-цзин и прямо посмотрел на Ван Ибо. — Лисий камень не исполняет желания. Я знаю.

— Из-за того, что ты не человек?

— Из-за того, что я не человек.

— И ты просишь у меня смерти. Чтобы я убил, уничтожил тебя! Хочешь так забрать мою душу, расколов её на части? Такова твоя цель, верно? Пусть. Хорошо. Но разве у тебя нет родных, близких, кому ты дорог? Возлюбленной? Жены? Детей? Тебе не страшно думать о том, что ты причинишь им боль?

Ван Ибо не отводил взгляда, поэтому увидел, как тёмные глаза стали влажными, а по утончённой скуле скатилась слеза. За ней ещё одна. И ещё.

Хули-цзин заплакал.

После этого они не сказали друг другу и слова. Ван Ибо пришлось переждать эмоциональную бурю хули-цзин, не вмешиваясь, молчаливо, хотя душа противилась вынужденной отрешённости. Если бы у него вышло понять, что вызвало такую реакцию… то может быть и нашлись нужные слова? Получилось бы тогда у него успокоить незнакомца? Он не знал.

Глядя на безутешное горе другого существа, у него в груди разрослась печаль.

Он выполз из подвала первым и протянул ладонь, чтобы помочь выбраться и хули-цзин, вот только тот оттолкнул руку и выбрался сам. Ван Ибо это задело, и надувшись, он вернулся в родительскую комнату, выдвинул ящик со своей одеждой и стал перебирать её в поисках той, которую мог бы одолжить незнакомцу. Его обнаженность начинала нервировать.

Слыша, как хули-цзин топтался по коридору, а потом почти незаметно прошмыгнул к кровати, он старался игнорировать его присутствие, обратив всё своё внимание на принесённые из дома Ван Хая вещи. Футболки, майки, штаны, шорты… Безмолвно положил рядом с незнакомцем выбранную одежду, поймал себя на порочной мысли, как бы хорошо она села на чужом теле, отогнал её и вышел во двор. Вечерело, так что дядя должен был скоро вернуться, а Ван Ибо предстояло его уверить, что с ним уже всё в порядке. Отдохнул, выспался, приободрился. Только всё было совсем не так.

Травинка брыкалась за воротами и подавала голос, недовольная проведённым днём в стойле, поэтому Ван Ибо щёлкнул замком, отвязал лошадь и дал порезвиться ей недалеко от дома. Он вышел со двора вслед за ней, и когда Ван Хай появился из сумерек на своей Искорке, поприветствовал его взмахом руки.

— Прогуливаешься?

Ван Ибо кивнул, не вдаваясь в подробности. Соврал, что отсыпался весь день, и чувствовал себя уже гораздо лучше, чем утром, поэтому не стоило так беспокоиться. Он не мог сказать правды, и казалось, дядя заметил, что он ему врал.

Кратко поведав о прожитом на пастбище дне, Ван Хай подхватил его руку, сжал сильнее и наклонился в седле.

— Береги себя, хорошо?

Ему снова пришлось кивнуть. Только честны были эти заверения?

Отправив дядю восвояси, он до полнейшей темноты стоял и мёрзнул в залатанных кроссовках и тонкой куртке. Присматривал за Травинкой, как та рыла землю мордой, силясь отыскать пожухлую траву, иногда подходила к нему ближе и тыкалась в плечо, отвлекая от безрадостных раздумий.

«Что же мне теперь делать?»

Он вдыхал по-зимнему ледяной воздух, прилагая все усилия, чтобы очистить голову от стоящего перед ним выбора. Ван Ибо догадывался, нет, откуда-то знал, что годы до их встречи не приносили незнакомцу счастья. Ведь невозможно жить без бед и в конце так горько плакать? Но что могло отравлять его жизнь? Какие события должны были произойти, чтобы смерть казалась лучше? Даже Ван Ибо, который совсем ребёнком потерял родителей, лишился детских беззаботных дней и уверенности в будущем, не жаждал умирать. И не видел причин для этого желания.

Должен ли он был разубедить хули-цзин? Отгородить его от плохих помыслов? По-другому спасти? Или он должен был помочь в том, о чём его просил незнакомец? Стать разящим мечом?

Всё больше чернеющее небо не собиралось давать совета. Вернув Травинку в стойло, Ван Ибо ещё некоторое время постоял на крыльце, вновь и вновь следя за паром изо рта, за его завитками и рисунками. И нет, совсем не бодрило.

В последний раз тяжко вздохнув, он зашёл в дом. В родительской спальне незнакомца не оказалось, и это потрясло Ван Ибо. Гораздо сильнее, чем то, как хули-цзин отпихнул его руку там, в детской комнате. Беспокойство возросло, когда он не наткнулся на него ни в подвале, ни на кухне, и даже в ванной. Одно лишь напоминало, что человек, обращающийся лисицей, всё же был — это была одежда, сложенная самим Ван Ибо на постели. И волоски рыжей шерсти сверху.

В какой-то момент беспокойство перешло некую черту и стало возмущением. Он же так старался быть добросовестным!

Ван Ибо в два счёта оказался у кровати, схватил стопку вещей и был точно готов бросить их на пол и затопать ногами, чтобы выплеснуть эмоции. Но разумно разложил их на поверхности тумбы, стискивая зубы.

Затем нахлынула ещё и обида. Она камнем повисла в груди, где-то чуть ниже горла, и Ван Ибо закашлялся, тщась избавится от возникшего неприятного ощущения. Всё-таки обижаться можно было на родных. На самого себя, к примеру. На предводителей, что вносили сумятицу в сердца людей, вели нескончаемые войны. Но обижаться на незнакомца, который отказывался даже имя называть?..

Он осел на кровать, закрыл лицо и рухнул набок. Опрокинулся на спину, выдохнул в потолок всё разочарование, что испытывал. Ван Ибо воспринял себя беспомощным жучком, ползущим без дела по стебельку травинки. А затем сверху появлялась тень опускающейся подошвы, всё ниже и ниже, придавливающая его к земле, сминающая. Он застонал, испытывая нехорошее предчувствие, проникаясь выползающим наружу переживаниям, смурным и полным безнадежности.

Деревянный остов скрипнул, а под мягкими лапами смялась простыня. Хули-цзин проскользнул немного вперёд, упираясь передними в руку Ван Ибо, и он перекатился к нему лицом.

— Я подумал, что ты наконец-то ушёл. Не успел даже порадоваться…

Существо показало ряд клыков в оскале, протоптало себе привычное местечко у живота Ван Ибо, положив мордочку на оказавшееся нижним левое бедро. На долю секунды Ван Ибо задался странным вопросом: «Если он сдвинется чуть дальше, глубже, дотронется до паха… я смогу возбудиться?»

Вздрогнул и скорее отмахнулся, уложив ладонь на лисью спину. Получил хвостом по лицу, но усмехнулся, потому что пальцами уловил напряжение в мышцах животного. Его порадовало, что он был не один, кто реагировал достаточно болезненно на происходящее.

— Признайся, ты решил не притворяться человеком, чтобы не отвечать на вопросы, да?

Шерсть под ладонью казалась шелковистой, и Ван Ибо провёл до самого хвоста, затем снова от шеи и до конца, а потом почесал за ухом. Под кожу будто запустили множество разрядов, они заискрили, взбудоражили, когда тело хули-цзин стало само подставляться под ласки. Знаком Ван Ибо был с котами только уличными, поэтому интуитивно угадывал, где можно было касаться, а где нет. Он внезапно так расчувствовался, что обнял лиса поперёк туловища, прижал к себе и уткнулся лицом в область задних бёдер.

— Прости, пожалуйста, что отказываюсь делать то, что ты просишь. Но я правда не хочу, чтобы кто-то ещё раз умер по моей вине. Это тяжело. Я не знаю, что ты перенёс, что видел и слышал в предыдущей жизни, и почему так хочешь умереть… но тот лисий камень, твою душу, я нашёл совсем случайно, значит, Сымину было видней.

«Значит, только судьба?» — Ван Ибо даже не разбирался, кому принадлежал этот вопрос: ему или чужому голосу. Ответ у него всё равно был бы однозначный. Да, он считал, что это была судьбой. И кто он был таким, чтобы ей противиться?

— Позволь мне показать мир, в котором живу, может в нём ты найдёшь и свой новый смысл?

Хули-цзин взмахнул одним из хвостов и хлестанул им Ван Ибо по лбу, но он только рассмеялся и всплеснул руками, отгораживаясь от новых ударов, но этот натянутый смех быстро оборвался.

Перед глазами снова встало заплаканное красивое лицо, обрамлённое длинными колечками волос. Имел ли он право пытаться изменить мнение хули-цзин? Имел ли право заставлять другое существо продолжать страдать?

 

С чего-то Ван Ибо себе надумал, что его откровенность повлияет на хули-цзин, и на утро он проснётся уже в объятьях. На грани пробуждения он даже испугался этого желания, поэтому не спешил открывать глаза, чтобы вживую не увидеть в своей постели чужого человека.

Что им двигало? Одиночество? Эмоциональный всплеск? Какое-нибудь отклонение в поведении, раз он с незнакомцами обниматься вздумал? Но досада никуда не делась, пусть он и убеждал себя, что рад и этому, когда коснулся рукой лисьей шерсти. Когда проснулся рядом с животной сущностью, а не человеком.

Ван Ибо зарылся носом в рыжую шубку.

— С добрым утром, — пробормотал куда-то туда же.

Хули-цзин поёжился, но Ван Ибо не стремился воспринять это как личное оскорбление, оттого скрепил руки вокруг тела существа.

— Мне кое-что интересно. Ты сейчас выглядишь как лисица, хотя можешь принимать человеческий облик. Значит, ты можешь стать и женщиной, так? — согласием или протестом стало фырканье, и зверь приподнял голову, мотнул ею и снова улёгся, продолжая фырчать, а его хвосты пришли в движение, недовольно заелозили под щекой Ван Ибо. — Ладно-ладно, успокойся, это не так важно. У меня другой вопрос — из чего возникает тело?

Он постарался обрисовать руками то, что имел в виду, объясниться более простым способом, чем словами, но и так у него ничего не получилось.

— М-м-м… как из такого маленького тельца, как у тебя сейчас, вырастает человек? Я понимаю, если бы ты был крупнее обычной лисы, с человека ростом, например, а так… это магия? Как она работает? Родители мне рассказывали, что в жизни работает только один принцип: ничего нельзя взять из ничего. Как это происходит тогда с тобой?

Замолчал. Рассмеялся и поднялся на постели, сметая прилипшие к мокрому лбу волоски.

«С кем ты пытаешься завести диалог, дурачина? Тебе уже поясняли, что не нужно разговоров, а то привяжешься».

Он спустил ноги, и хули-цзин поднялся на лапы вслед за ним, рыская глазами то сюда, то туда, будто контролируя Ван Ибо со всех углов. Под этим взглядом, следящим за его знаками и жестами, его осенило, что он уже привязался, и несколько минут сидел, закрывшись руками, чтобы справиться с этим. Была ли у него возможность повлиять на свои эмоции? И да, и нет. Он мог попросту подавлять их, не позволяя разрастись и стать чем-то большим, однако хорошее ли это было бы решение?

Обувшись, Ван Ибо ушёл приводить себя в порядок, завтракать и обманывать себя. В конце концов, он был молод и неопытен, кроме семьи у него никогда никого не было, мог же он ошибиться? К Травинке он тоже был привязан, и что в этом могло быть плохого?

«Только то, что её имя ты знаешь, а как зовут хули-цзин до сих пор нет».

У него успешно получалось игнорировать желание вернуться в спальню ровно до того момента, когда за ним приехал Ван Хай. Ван Ибо уже стоял в дверях, одетым в рабочую одежду и готовый выйти во двор, когда в боку что-то кольнуло и заставило его попросить дядю ещё немного подождать. А он вернулся в родительскую комнату.

Хули-цзин разлёгся на подушке, вытянув задние лапы и уложив все восемь хвостов по всей постели, и Ван Ибо не смог удержаться и не рассмеяться. Лисья поза напоминала ему изображенных на картинах достопочтенных псов, служивших императору. А когда он, смеясь, подступил ближе, зверь подскочил и состроил совершенно невинную мордочку, вызвав ещё и безрассудную готовность потрепать по загривку.

«Сдерживайся», — осадил он сам себя.

— Раз ты можешь обращаться человеком, то, значит, и можешь стать меньше?

Зверь не сводил с него внимательных глаз, перебрал лапами, откинувшись на спину и подставляя под его ладонь живот. Ван Ибо не решился дотронуться.

— Может… отправишься со мной?

Несколько хвостов взметнулись в разные стороны, ударились о стену, спинку кровати, по одеялу. И звуки оказались достаточно громкими, чтобы их услышал Ван Хай.

— Ван Ибо! Сколько тебя ещё ждать?

— Уже иду! Слушай, — доверительно прошептал Ван Ибо, расстегнул куртку и приглашающе распахнул её, — здесь тебе будет тепло. И мягко. Хотя подожди…

Он метнулся к комоду, перебрал одежду в нижнем ящике, вытянув наружу шейный платок, и повязал его вокруг груди через плечо. Присев на колени, он оттопырил ткань и показал глазами хули-цзин, что теперь он может забраться в подготовленное убежище. Прошло ещё сколько-то времени, пока они сверлили друг друга взглядами, призывая кого-то одного сдаться.

Ван Ибо оказался твёрже.

Оттолкнувшись, хули-цзин подпрыгнул, прямо в воздухе стал уменьшаться до совсем крошечного размера и ловко нырнул в самодельный кармашек. Застегивая обратно куртку и выбегая к дяде, Ван Ибо не смог скрыть довольной улыбки.

— Спасибо, — тихо поблагодарил он так, чтобы его услышал только зверь, и придерживал рукой платок, когда забирался в седло. — Вот увидишь, тебе понравится.

— Наконец-то, — пробурчал Ван Хай и тронул поводьями.

Воздух уже пропитался приближающимися морозами: потихоньку воцарялась зима. Скача на Травинке вслед за дядей, Ван Ибо наклонялся низко-низко, дышал внутрь куртки и рассказывал, что видел перед собой. Описывал деревья с облетевшими листьями, объяснял дорогу и местные примечательности. Когда они углубились далеко в степи, то Ван Ибо стал еле слышно напевать про горы, реки и леса.

Вскоре они приблизились к загону, находящимся на отдалении от аула, спрыгнули с лошадей и привязали их к деревянному забору. Ван Ибо помог выгнать не многочисленную отару на пастбище, вернулся, выхватил вилы и лопату из построенного неподалёку сенника и принялся за работу.

Гребя вилами, он вспотел, поэтому спустя время снял куртку, поправил платок, случайно коснувшись высунувшейся мордочки, и взялся за дело с новой силой. Он вычищал грязные участки и пояснял хули-цзин, что прошлой зимой отару поразила новая болезнь, оттого-то ему нужно более тщательно подходить к чистоте загона, чтобы не позволить этому повториться. А так как семья уже перекочевала в горную долину на зимовку, ему ещё предстояло выкопать ямки для молодняка.

— Это у тебя мода такая? — Ван Хэпин подкрался незаметно и испугал Ван Ибо, который разговаривал со зверем в кармашке, не стесняясь громко.

Он обернулся, уставившись на то, как брат рисовал у себя на груди повязанный платок, и даже не представлял, что можно было сказать.

«Расскажу о хули-цзин и лишь подогрею его уверенность, что встреча с гуями сказалась на мне нехорошим образом. Наверняка он считает, что я чокнулся».

Однако он дерзко произнёс:

— Если я скажу, что поймал хули-цзин и спрятал его здесь, — Ван Ибо похлопал снизу кармашек, ладонью взвесив приятную тяжесть лисьего тела, и слишком широко улыбнулся, когда маленькие клыки вцепились в водолазку, обслюнявливая её, — ты поверишь?

Ван Хэпин покачал головой и облокотился на загон.

— В последнее время ты сам не свой, гэгэ. Стал верить в магию и искать лисий камень, теперь говоришь, что поймал хули-цзин. Я понимаю, время несчастливое, детства у тебя практически не было, оттого ты такой закрытый ото всех и отстранённый…

— Эй!

— Невежливо перебивать, знаешь ли.

— Ты со мной столько рос, а теперь такое говоришь? А кто кур воровать у соседей с тобой ходил? А те яблоки с рынка, кто тебя прикрывал и всё наказание на себя взял? А когда ты ещё Луча своего не заполучил, и мы в горы на своих двоих ушли, чтобы замок снежный построить… или это другой твой брат был? Планы-то чьи были, не вспомнишь?

— Вот именно! — щёлкнул пальцами брат. — Ты всегда был сама рациональность, все походы продумывал, пусть и не без шалостей, а теперь?

— Посмотрите-ка, каких слов набрался, — шикнул Ван Ибо в сторону, и чуть громче проговорил. — Вали уже работать, дел по горло, а ты лясы точишь. Мода ему моя не нравится…

Он удобнее перехватил черенок вил, готовый снова приступить к чистке, но Ван Хэпин перегнулся через забор и стал ловить равновесие, болтая ступнями. Ван Ибо показалось, что лицо брата горело.

— Так ты правда поймал хули-цзин?

— Нет, конечно.

— А зачем тогда врёшь?

Выгребая ещё одну кучу замызганного сена за пределы загона, Ван Ибо вздохнул и задорно выпалил:

— Он сам пришёл. Сказал, что я его душу забра… Ай!

Хули-цзин, не прекращая неугомонно кусаться, достал всё-таки до кожи, цапнул её зубами, но не прокусил, хотя боль оказалась не из приятных. Оттянув платок, он бросил на крохотное существо, уставившегося на него снизу-вверх, обиженный взгляд.

— Не кусайся!

— Ты врёшь! — Ван Хэпин подбежал к нему, сунул пальцы в кармашек, будто бы повис на нём и заглянул внутрь.

Ван Ибо стало невтерпёж такое грубое отношение, он вознамерился оттолкнуть брата, закрыть ладонью греющегося у груди хули-цзин, но лишь сжал кулаки. Не время было для ругани.

— Убедился?

— Да нет у тебя там никого! Врунишка! — разозлённый Ван Хэпин толкнул его в плечо и прошёл мимо, к воротам загона, шипя. — Вырастили его, выхаживали, а он… всё найнай расскажу, она уж тебя отругает за все эти сказки!

Ван Ибо выдохнул, с облегчением смотря в спину брату, вернувшегося к стогам сена, что он притащил к сеннику, погладил хули-цзин через платок и тихо заметил:

— Это мой младший брат по отцовской линии… не обижайся, что я говорил ему правду, мне показалось, что так твой облик сможет проявиться для других. Нет, так нет. Я должен был попробовать. И если что, то я не люблю врать.

Хули-цзин тявкнул и ударил лапой в том месте, где была его ладонь, и Ван Ибо представилось, что тот таким образом ругался на него. Но пристыженным себя вовсе не почувствовал. Наоборот. Ему словно воодушевили.

 

— А сколько тебе лет? Как существу своего… вида? Ты ещё ребёнок или всё же взрослый? Или уже старый, вот помереть и хочешь? Ну подожди пару годиков тогда, и помрёшь своим чередом.

— Так всё же? Как ты стал хули-цзин? Ты родился человеком? Лисом? А почему ты им смог стать, неужто какой гадкий обряд провёл, вот и небеса тебя покарали?

— Перестань фырчать. Да. Я трогаю твой хвост. И второй. И третий. А сам-то ты их трогал?! Они же такие мягонькие. Получается, что у тебя из спины кости множатся, чтобы столько хвостов удерживать? Дай пощупать, ну же! Почему я раньше их не видел, а потом увидел?

— А чем хули-цзин питаются? Ну, кроме человеческих душ. Рис они едят? А свинину? Может быть, овощи? Хочешь попробовать кусочек моей баранины? Нет? Ох…

— М-м-м, а у тебя есть чувства? Эмоции? Хотя их проявление… я…  не так, сейчас подберу правильные слова… Ты чувствуешь их изнутри? Волнует ли тебя близость понравившегося человека? Задрожишь ли от страха или радости? Плачешь… нет-нет, ничего, не отвечай.

— Скажи, твоя душа, она всё ещё в камне? Или Шэнь-Шэнь, разбив его, разбил и твою душу? Стой, тогда она сейчас не… вместе? Не одно целое? Небеса! Тебе не больно из-за этого? Или она была всё-таки не там? Тогда как я должен тебе её вернуть?

— Хули-цзи-ин, поговори со мно-ой…

Ван Ибо и не думал, что когда-нибудь ему придётся сдерживать своё поистине детское любопытство по отношению к чему-либо. Даже очаровавший его лисий камень не вызывал столько внимания. А теперь интересовала любая мелочь: от ритма лисьего сердца до количества когтей на лапах. Ритм, например, был чуточку выше, чем у него: сердечко билось гораздо волнительнее и чаще, а вот коготочков было обычное количество, почти как пять человеческих пальцев. Также Ван Ибо опытным путём прознал, что тявкает хули-цзин тоже по-разному: когда злится или недоволен, то низко, почти рыком, а когда подтверждая сказанное — коротко и громко.

Но количество вопросов с каждым днём становилось больше. Всё больше. И больше. А ответов он так и не дождался: хули-цзин словно навсегда собрался оставаться лисом, лишь бы только не разговаривать с Ван Ибо.

Поэтому он решил обратиться за этим к Сяо Жу.

Работы с отарой стало немного, в большей степени потому что глупые овцы чутко воспринимали лисий запах, пропитавший его одежды, и близкое присутствие хищника, оттого тревожились: блеяли, топтались, не выходя за пределы загона, и отказывались от еды. Для их безопасности пришлось взять на себя другую часть дел, физическую, но и она заканчивалась ближе к полудню, иногда чуть-чуть позже. Поэтому расквитавшись с починкой крыши сенника и чисткой загонов, не обнаружив Ван Хая и Ван Юна в овечьей компании на горизонте, Ван Ибо поспешил в аул, чтобы после вернуться и помочь дядям.

Оседлав Травинку, он на мгновение уложил руку на грудь там, где выпирала из-за самодельного кармана куртка и дёрнул поводьями. Он был на взводе, и лошадь реагировала: была буйной и неуправляемой. Иногда копытами Травинка налетала на камни, скрытые под тонким слоем снега, и эти кочки противно отдавались в пояснице, а уставшие и замёрзшие пальцы еле-еле руководили поводьями, поэтому Ван Ибо просто доверил животному самому себя вести.

Уже на подходе к юртам он почти скатился с седла, немного притормаживая Травинку, чтобы та не затоптала детей, бежавших ему навстречу. Они увидали его ещё на склоне, когда Ван Ибо спускался в долину. И попал в тёплые объятья. Гурьбу братьев и сестёр как всегда возглавляла Ван Мэйфэнь, которая построила малышей неровным кругом, и стоило Ван Ибо спрыгнуть на землю, они набросились на него. Дети взбирались по его ногам и тянули ручки, чтобы он их покатал.

— Конфеты хотите?

— Да, — детское море всколыхнулось, и Ван Ибо пришлось повысить голос, чтобы перекрыть их восторженный визг.

С помощью Ван Мэйфэнь они поставили сестёр и братьев цепочкой, друг за другом, и Ван Ибо стал доставать из карманов сладости, которые всегда старался носить с собой. Талончики, что выдавал ему Ван Хай за его работу, редко тратились на новую одежду, чаще на продукты, которые он раньше относил дяде домой, и вот на подобную глупую мелочь, как называл это Ван Юн, чтобы порадовать малышню. Ван Ибо мог не доедать и отказываться от роскошного ужина, проходившего у их семьи раз в месяц, но не принести детям немного радости не мог отказаться.

Хули-цзин высунул мордочку и сердито зарычал, когда его немного придавило телом Ван Шэня, которого Ван Ибо подхватил на руки.

— Ну, рассказывай, Шэнь-Шэнь, без утайки, как у вас дела, ещё своего коня не получил? Смотрю ты подрос, такой тяжелый стал!

Малыш грустно покачал головой.

— Хочу лошадку… как Травинка!

— Получишь. Обязательно получишь, когда ещё чуть-чуть подрастёшь, обещаю.

— У неё получится ещё раз родиться? — у Ван Шэня засветились глаза, и он подкинул руки вверх, когда старший брат его закрутил.

— Нет, — прыснул Ван Ибо, — Травинку я тебе свою не отдам, но другую лошадку ты обязательно получишь.

— Ура! А Ибо гэгэ останется с нами?

Вместо отказа он прижал ребёнка теснее, задул в его волосы под шапочкой, а потом громко чмокнул в ухо.

— А-а-а, — захныкал малыш, дергая конечностями, и Ван Ибо поставил его на землю, смеясь. — Громко, Ибо гэгэ громкий.

И спрятался за Ван Цзяли, из-за спины которой выскочила Ван Ху и напугала брата, за что получила смачный тумак от Ван Юйлуна. Началась потасовка.

Отдавая последние конфеты Ван Мэйфэнь и державшей её за руку Ван Юнь, он двинулся в сторону главной юрты, но сестрёнка остановила его за рукав.

— Что такое, Фэнь-Фэнь? Не проси у меня тоже Травинку, говорю же, не отдам.

— Ты приехал снова к найнай о камнях своих спрашивать? — для девочки с косичками семи лет отроду она выглядела слишком серьёзной, даже грозной, и Ван Ибо даже опешил. — Бросай это…

— Тебе будто не семь, а двадцать семь, — пожурил он её и наклонился, чтобы потягать за детскую щёчку, как до них добрались и накинулись Ван Цзяли с Ван Юйлуном.

Уже через минуту он вовсе позабыл об озабоченности маленькой сестры. Валяясь в мёрзлой земле, стаскивая с себя Ван Ху и малышку Ван Юнь, он чувствовал себя так хорошо, что, когда из юрты вышла Сяо Жу и прикрикнула на них, расстроился. По-детски надул губы и поднял руку в приветствии.

— Лао Сяо, я к тебе приехал!

Ван Ибо сел, отряхиваясь, и с его ладоней налетела в глаза грязь, и он усерднее заморгал. Некоторое время до этого он копался с малышами в земле, выискивая сокровища деда.

— Так чего расселся у юрты, раз прискакал? Всё ли хорошо?

— Да, всё ли хорошо у вас?

Сяо Жу кивнула и скрылась за подолом. Он вскочил, осторожно отталкивая всё ещё веселящихся малышей, подвёл успокоившуюся Травинку к стойлу у входа и юрко пробежался к небольшому озерцу в отдалении, чтобы смыть грязь. Не входить же к Сяо Жу в таком непотребном виде? Поддавшись импульсу, он брызнул на прячущегося за пазухой зверька, чтобы он отреагировал, досадливо рыкнул. Лапой стерев капли, хули-цзин заелозил, забарабанил хвостами, и Ван Ибо погладил торчащие уши.

— Так наблюдаешь за нами… что, следующую жертву уже себе присматриваешь? А вот и нет, — он затолкал хули-цзин поглубже, несмотря на его шипение, — не позволю тебе обижать мою семью. Сиди тихо, Сяо Жу более понятлива ко всякому… этому…

И не найдя нужных объяснений, он побежал обратно.

За пологом на него дыхнуло горячим паром, и он проскользнул в левую сторону и присел ближе к огню — греться. Рядом на кривой и низкой табуретке стояла укрытая полотенцем стопка дымящихся лепёшек, Ван Ибо подхватил одну из них и откусил.

— Вкуснотища какая!

Сяо Жу негодующе на него взглянула поверх дыма, идущего от казана.

— Воришка, прискакал лишь чужую еду таскать?

— Как это она чужая, и у кого это я её ворую? — проглотив очередной кусок мягкого хлеба, Ван Ибо откинулся на локтях назад и состроил обиженное лицо. — Я уже не внук твой, что ли?

— Ты в своём доме наешься, малышка Лу-Лу тебе наготовит, а здесь негде пищу просто так взять, как не приготовить её этими руками, — она показала свои старые ладони, покрытые шрамами и мозолями. — Целую ораву кормить, ещё и тебя, сытого. А ещё негодника, который от своей работы отлынивает!

— Не правда, не отлыниваю. Своё всё сделал, а выгуливать отару бофу не пускает.

— Это от чего же?

— Овцы стали пугаться, когда рядом прохожу. Корм не едят, не спят, на пастбище не выходят. Одна Травинка спокойна как скала, вон как я её выучил.

Женщина прищурилась.

— Нашёл его всё-таки.

Ван Ибо в очередной раз откусывал от лепёшки, и когда услышал такое прямолинейное утверждение, то подавился и закашлялся. Слюны не хватало, чтобы проглотить вставший в горле комок, и пришлось выкашлять его обратно в рот, чтобы после смять языком.

— Ты о чём? — кашляя, просипел Ван Ибо.

— О лисе твоём. Нашёл же? Нашёл… — Сяо Жу приоткрыла крышку, помешала ложкой, распространяя аромат плова. — И что же, исполнил он твоё желание?

Он поджал губы.

— Как ты догадалась?

— Да погляди на себя! Весь вертишься, как уж, которому наступили на хвост, трогаешь и трогаешь что-то под курткой, вон как она топорщится. Сюда додумался притащить, не страшно ли тебе?

Хули-цзин, услышав, что говорили о нём, завозился, приподнялся на лапах и высунул нос над молнией. Ван Ибо подставил ладонь, чтобы он не выставлялся наружу, но зверь оглушительно тявкнул.

— Я что тебя просил? Веди себя тихо, не показывайся. А ты что? Лао Сяо, а ты… ты его видишь?

— Нет, не вижу, чары его сильные, скрывают обманщика. Но я его чувствую. Аура твоя из-за изобилия магии стала отличаться… плывёт, мерцает. Ну так что, исполнил желание-то? Какое выбрал в итоге?

— Кажется, лао Сяо, хули-цзин существа не очень решительные, не спешат желания людские исполнять, — он расстегнул куртку, решив, что зверь стал вертеться как очумелый, потому ему жарко стало. Только тот не успокоился: месил лапами, выставил морду поверх шейного платка, зафырчал, высунув язык. — Скорее я его желания должен исполнять.

Женщина отложила ложку, подошла ближе, и села по другую сторону. Бусинки так и застучали при движении, вызывая у Ван Ибо расслабленность и знакомое ощущение дома. Сяо Жу взяла его ладонь в свои руки и похлопала по тыльной стороне. Неприятные вещи заговорила.

— Лисы притворщики, это всем известно. Они всё сделают, чтобы обмануть и забрать у жертвы своей душу. Какое у него было желание же, малыш? — она не опускала взгляд, гордо держала подбородок, и Ван Ибо проникся её эмоциями — страхом и тревогой, задрожал. — Ради него ты готов и семьей пожертвовать? Так просто душу собрался свою отдать?

— Что? Нет! Всё совсем не так. Он просил лишь вернуть ему её. Душу. Не мою, а свою, которую я у него забрал. Хули-цзин всего лишь хочет умереть.

 

Лисья душа притворна.

Она умело обходится ложью, чтобы добиться от тебя сокровенного.

Лисья душа хитра.

Она умело заговорит твои зубы, рассчитается за всю причиненную их роду боль. Все, от мала до велика, ощутят на своей шкуре её страдания.

Лисья душа зла и коварна.

Её месть несомненно осуществится. Спустя годы, столетия, века… Добром её ласка не обернётся.

Лисье сердце холодно.

Оно вовеки вечные не полюбит.

Лисье сердце глухо.

Все привязанности для неё лишь пустой звук.

Лисий взгляд — не верь ему. Не верь, а то пропадёшь.

 

Ван Ибо отбросил книгу и перевалился со спины на живот, с досадой выдыхая, потому что с той стороны, где привычно прижимался к нему хули-цзин, никого не было. Ему не терпелось прижаться к меху, втянуть носом запах, приставший к шерсти — нечто мускусное, животное, тяжёлое. Мысли путались от всего сказанного Сяо Жу, строго глядевшей на него из-под повязки на лбу. Она протягивала потрёпанную книгу и приговаривала известные только ей заговоры.

— Лао Сяо… я читать-то не умею…

— Я тебе прочту немного позже, приготовлю только обед малышам. Прочту и назову все иероглифы, а ты гляди, гляди и запоминай, чтобы сердце твоё их записало.

— Ты злишься на меня, да?

— С чего бы мне злиться на глупого ребёнка? Весь в деда своего, он тоже в сказки верил, всё эти книги схоронял, схоронял, меня читать научил, а что толку-то? Я всё ещё хожу по земле, а он где? В могиле гниет уже как двадцать лет. Ты хочешь узнать о своём хули-цзин больше, я понимаю, но разве он хочет, чтобы ты открыл о нём всю правду? Ты веришь, нет, ты уже доверился ему и жаждешь взаимности, но вспомни, от кого ты её просишь? Какой толк от книг этих, какой смысл в правде, если ты так только своё сердце больше ранишь?

И лежа в одиночестве на кровати, Ван Ибо испытывал всю горечь её речей.

«Неужто я, правда, настолько глупо привязался к притворщику? Правда, так доверился?»

Он снова выдохнул и уткнулся лицом в подушку. Ещё бы чуть-чуть, и он бы в неё завопил.

— Всем известно, что человеку, как виду, свойственно повышенное доверие к тем, кто похож на них. Они могут не ведать ничего о ближнем своём, а полагаться всё равно будут. В особенности те, кого ни разу не обманывали.

Ван Ибо не торопился поднять голову и вглядеться во тьму, за свет свечи, страшась, что обольщается, и голос — всего лишь наваждение. Казалось, он уже позабыл, как он звучал. Сердце неистово забилось в груди, но какой-либо радости он так и не ощутил.

— Если ты обо мне, то меня обманывали. Много и много раз. Поэтому никого, кроме семьи, у меня нет. Да и так нас не обошла эта беда: родители ведь тоже погибли из-за обмана.

— Значит, не смогло это достаточно тронуть твоё сердце. Всё ещё веришь? Значит, не осознал всё людские ухищрения.

— Знаешь, я слышу и чувствую только обиду. Будто имеешь в виду, что смерть родителей не тронула меня.

Когда хули-цзин промолчал, Ван Ибо крутанулся набок и уставился на склонившегося над ним человека. Нет, в этом облике он всё же был слишком красив. Несравнимо с мягкой рыжей шерстью и утончённостью лисьей мордочки. В особенности красивым было казавшееся тонким тело, пусть плечи и бедра были обычными, мужскими, а грудь и пресс достаточно развитыми, незнакомец всё равно казался эфемерным. Высокие скулы, двумя чертами вычерчивали прекрасное лицо с пленительными губами… Длинные волосы обрамляли всё это обольстительной волной и слегка завивались у шеи. Ниже Ван Ибо старался взгляда не опускать, хотя и крайне манило.

— На этот раз может быть ты оденешься? Вещи всё ещё лежат на комоде.

И снова никакой не было реакции. Ван Ибо не оставлял без внимания лицо над собой, не отмечая на нём никаких выражений, кроме холодной отрешённости. На него уставились чернеющие под бровями глаза, почудившиеся ему мёртвыми, настолько они были неживыми. Он должен был испугаться и отпрянуть, но как завороженный застыл и только смотрел.

Помедлив, хули-цзин всё же отступил, подошёл к комоду, взял вещи и стал одеваться. Ван Ибо бы отвернуться, отнюдь, он скользнул вниз вслед за руками, проследил, как одна ступня показалась из-под ткани, как нижнее бельё скрыло всё то, что пряталось в тёмных волосах, стремившихся к пупу.

«Ты не испытываешь даже и капли стыда, а?» — у Ван Ибо загорели уши. Он не утерпел:

— Почему ты снова обратился?

Незнакомец ухмыльнулся, да так, что по коже побежали противные мурашки, и он пожалел, что заговорил. Лицо моментом перестало пылать, а в животе завязался узел. Наверно, так звери чуяли опасность.

— Обратился? Разве обращением называют не становление животным? Человеческий облик теряется, остаются лишь звериные инстинкты, оттого и обращение?

— Ты понял меня, не юли.

— Знаешь, меня тронуло твоё желание.

Хули-цзин отвлёкся от завязывания шнурочков на спортивных штанах, и Ван Ибо снова вспыхнул. Он сел и убрал мешающие волосы за уши. Почему-то в голову лезло всякое бесстыдство, не имеющего и малейшей связи с тем, что имел в виду незнакомец.

Поймав его взгляд и больше не разрывая зрительного контакта, хули-цзин сделал шаг вперёд и ещё, пока не оказался так близко, что у Ван Ибо по-настоящему перехватило дыхание.

«Если я его поцелую, то что он потом сделает?»

Он сделал судорожный вдох.

На таком расстоянии он разглядел в омутах глаз мерцающие звёзды, их было много, очень много, что не сосчитать. От нависшего тела над ним пересохло во рту. Ван Ибо еле-еле смог переспросить:

— М-моё желание?

— Да, твоё желание. Неподдельный интерес узнать. Обо мне. И хули-цзин… Пусть в глубине сердца уже и посеялось крохотное зерно сомнения, что, кроме меня, никого больше не существует, чтобы рассказать об этом. Меня тронула твоя вера в собственные силы, то, что ты не сдаёшься.

— Но ведь… ты правда ничего мне не говоришь, откуда мне ещё узнать?

— Правда. Не говорю.

Губы будто шевелились в такт его губам, и это походило на искушение.

— А если я попрошу ещё раз… Расскажешь? — Ван Ибо не слышал голоса.

— Нет, не расскажу.

И тогда он потянулся, привстал на колени и, сделав рывок, вцепился зубами в предплечье хули-цзин, прикусывая кожу до крови. Его человеческие челюсти были не чета лисьим, да и не особо он стремился вгрызаться, поэтому незнакомец мгновенно вырвался и широко раскрытым взором вытаращился на него.

— Что. Ты. Сейчас. Сделал, — слова звучали ровно, без интонации, но Ван Ибо различил, как под каждым скрывалось раздражение. Ярость. Хули-цзин точно не ожидал, что какой-то человечишка сможет на него напасть!

На это и был расчёт.

— Укусил.

Ван Ибо уселся обратно и стал покусывать заусенец у ногтя указательного пальца. Старался не думать о том, что не различал вкуса крови, растекающейся во рту.

— Зачем? Скажи мне, зачем? Что за странное ты существо?! — простонал хули-цзин, взъерошив волосы, заметался, словно действия Ван Ибо его напугали. А когда снова повернулся к нему лицом, он понял, что его действия незнакомца действительно напугали. — Ничего не делаешь как должно!

— А как должно-то? — невинно уточнил Ван Ибо и облизнул губы.

Лисья кровь не имела даже привкуса, но внутри от того, что он её попробовал, всё задрожало от возбуждения.

— Тебя просили не ходить по сумрачным лесам в поисках мифического камня? Просили. Умоляли отпустить одну дрянную душу на покой? Умоляли! И ты хоть раз сделал так, как просили?

— Но не кусаться ты не просил.

— Небеса, это казалось мне очевидным, чтобы уточнять! — хули-цзин стукнул пяткой об пол и абсолютно звериным взглядом обжёг его, и только тогда Ван Ибо отшатнулся в испуге. Незнакомец надвинулся на него, заставил упасть на спину, раскинул руки по обе стороны от него. — Неужели не элементарен для понимания тот факт, что с демоническими сущностями не играют?! Не. Играют. Они могут тебя слопать!

— О. Слопать.

Тело тряслось, подбородок ходил ходуном, поэтому слова подрагивали. Ему было и страшно, и его переполняла жажда творить совершенно безумные вещи, ему было и тревожно, и приятно от тела сверху, хотелось закричать от всего это, выплеснуть смятение.

«Если я…» — он так и не успел закончить мысль, потому что незнакомец будто услышал её раньше и отскочил.

— Бедовое дитя. Глупое и безрассудное. Что я тебе такого сделал, что ты меня только мучаешь?

Ранило. Возможно, если бы хули-цзин взял вилы там, у загона овец, и вогнал их ему в живот, было бы не так гадко. Оборвались молчаливые желания, привязанности, доверие. Разрубилась под натиском тонкая ниточка, что, казалось, только-только связала их. Значит… он его только мучил, да? Всего лишь мучил.

И по выражению лица напротив он понял, как это нестерпимо и неприятно проглатывать обиду на самого себя от того, что все его чувства такие явные и сильные, отразились на нём. Он хотел бы в эту минуту быть отстранённым и холодным, как всегда в такие моменты был хули-цзин.

Огни в чёрных ободках вокруг незримых зрачков потухли.

— Я… прости…

— Не надо извинений, ладно?

— Но я…

— Ты мучаешься, я понял, — Ван Ибо свёл вместе ноги, выпрямился и скрестил руки.

Поднимать глаза не хотелось, потому что на языке перестало быть сладко. Видеть потухший взгляд было невыносимо, оставалось только терпеть горькое сожаление.

— Нет, дитя. Даже не смей делать меня виноватым, — пригрозил пальцем незнакомец. Хвосты забились в нервных порывах, молотя воздух, парочка из них хлестала по постели, иногда слегка касаясь и тела Ван Ибо. — Не смей.

— Знаешь, ты просишь меня вернуть тебе душу. Хорошо, забирай, — он расставил руки и вскинул глаза, рассмотрев предельно ясно, как его поступок ещё больше поразил хули-цзин. Но наслаждаться этим не было сил. — На, вот я. Держи. Забирай, что хочешь. И проваливай. Помирай там где-нибудь, в другом месте, или можешь найти себе другую жертву. Всё равно. Только прекрати делать виноватым меня. Что я такого сделал, чтобы ты потом заявлял мне, что я заставляю тебя мучится? Не захотел убивать? Ох, простите! Забери тогда мою душу взамен и уходи.

Незнакомец отодвинулся ещё дальше, встал на ноги и прикусил губу.

— Если бы я мог…

Разряды между ними становились всё напряжённее, а голова начала раскалываться, будто в ней копались чужие руки, выискивая тайный смысл его предложения. Однако Ван Ибо не врал.

На этот раз он был готов сдаться.

Его резко потянуло в сон, и он лелеял надежду поскорее свернуться колечком, обнять себя за колени и забыть о необходимости раз за разом натыкаться на ледяную стену. Этот безрассудный напор, мечта приоткрыть еле заметные ворота, чтобы заглянуть за них, колючим ударом врезались в незаживающую рану, раз за разом срывали тонкую запёкшуюся корку. Поэтому ныло в груди. Чем он мог так провиниться в прошлой жизни, чтобы заслужить к себе подобное отношение?

— Я укусил тебя в наказание. Тебе можно выпускать свои клыки, а мне нельзя?

— Ты…

— Да. Я. Почему я вообще должен объяснять свои чувства? Если ты живёшь тысячи лет, или сколько там, и тебе плевать на такие мелочи, то мне нет. Нет, мне не всё равно, нет, я не могу быть таким же спокойным, нет, никто не может учить меня, что испытывать. Человеческая жизнь — это пятьдесят-шестьдесят лет плюс-минус. В это время, в этом месте, где ты сейчас стоишь, она и то короче! Никогда не знаешь, что придёт в голову твоему соседу, другу, родственнику. И что, я должен умереть, жалея, что не могу что-то сделать?!

Он выставил руку, посмотрел на хули-цзин с вызовом, приподнялся, чтобы дотронуться. Только ладонь дрогнула, и Ван Ибо опустил её.

«Не трусь!»

Он снова поднял её.

Незнакомец не стал дожидаться: издал непонятный звук, обхватил его широкую ладонь и дёрнул на себя, так что Ван Ибо внезапно полетел вперёд. Чужие руки его поймали, обвили за шею и придвинули к груди, подтолкнули, чтобы он улёгся спиной на постели. Рефлекторно он обхватил всеми конечностями торс и длинные ноги, прижался так крепко, что даже на секунду пропустил вдох, а затем надрывисто задышал. Не владея собой, он заводил носом, стараясь не замечать майку, в какой-то мере даже отругал себя, что попросил хули-цзин одеться. Лежать рядом с лисом всегда было приятно и тепло, но Ван Ибо не ожидал, что от прижимающего его к кровати тела будет идти такой сильный жар, что он мгновенно вспотеет. Признаться, расцеплять рук он не планировал.

«Пусть он молчит, сколько желает молчит, только пусть будет рядом. Я хочу, чтобы он всегда был рядом».

Ему взъерошили взмокшие волосы.

— Спи, ладно?

Ван Ибо покраснел от стыда. Мысленно всыпал за то, что был таким открытым, неопытным и юным, не умеющим владеть своим телом. Его всего лишь обняли, а в крови уже плещется нестерпимое влечение. Ему дали на это повод или всё же нет?

— Поговори со мной. Пожалуйста.

Хули-цзин рассмеялся: короткий смешок родился где-то под губами Ван Ибо.

— Я не могу.

— Потому что я привяжусь?

— Горько осознавать, что все попытки оказались тщетными, и человеческое дитя уже давно привязалось само. Без каких-либо слов. Дальнейшее молчание уже не сыграет никакой роли в данном случае. Однако если я буду говорить правду, ты меня не отпустишь.

— Знаешь, я и так тебя не отпущу.

— Дитя, ты правда хочешь, чтобы я страдал? Вот так? Тысячелетиями? И дальше? Ты, правда, этого хочешь?

Хули-цзин оробел, и голос дрогнул. Ван Ибо сильнее стиснул колени, и всей кожей уловил боль. Не только чужую. Она растекалась и по его венам, заставляла трястись. Он слегка отодвинулся, вскинул голову, чтобы увидеть опущенный на себя взгляд, и твёрдо произнёс:

— Моё имя — Ван Ибо.

Веки напротив моргнули. Незнакомец скривил губы, будто Ван Ибо сотворил только что непоправимое, плохое и мерзкое, но не мог ничего с этим поделать. Не отвертеться. Назвать своё имя было единственным, на что хули-цзин мог бы сейчас ответить прямо, не увиливая.

— А моё имя Сяо Чжань, — он зажмурился, припал к лбу Ван Ибо и со стоном прошептал. — И хотелось бы, чтобы это знание не убило тебя снова.

По телу от места соприкосновения разлилось пламя, взорвалось теплом в животе, как после горячего чая, обогревающего пальцы рук и ног после работы на холоде. Глаза слипались, а сознание меркло, и у Ван Ибо не выходило с этим бороться. Он же столько всего не спросил!

— Скорее всего, ты увидишь сон, который после не вспомнишь. Это потому что ты испил моей крови. Он будет ярким-ярким, ты решишь, что он настоящий, но крепко запомни, дитя, это всего лишь сон.

Ван Ибо не смог разлепить губ. Он так и уснул, прильнув к Сяо Чжаню.

 

Массивная лапа сильнее надавила на рыжую голову, заставляя склониться, всё ниже и ниже, пастью уткнуться в растерзанное брюхо мелкой дичи. Отовсюду раздавалось довольное рычание: в предвкушении звери царапали землю и выли, и чёрная пантера¹⁸ поддерживал их ликование, утробно урчал, разделяя радость.

— Ешь! Ешь! — захихикала гиена, и остальные хищники подхватили, стали наперебой повторять и скандировать.

Вокруг стало шумно, и перестало быть слышно стоны их жертвы.

Лис всё ещё сопротивлялся: толкался задними конечностями, скалился, норовя вцепиться в угнетающую его лапу, лупил хвостом по бедру, но оправданный ли был такой риск? Кому этот тщедушный зверек норовил бросить вызов? Ему, пантере? Одному из лидеров хищников? И не страшно же было!

Даже если лис имел такой план, шанса на осуществления у него не было. Зайдя в их охотничьи угодья, ему оставалось только одно — подчиниться.

Чёрная пантера наклонил голову и прорычал в рыжее ухо:

— Откуси, достаточно маленького кусочка. И от тебя отстанут.

Он заметил, как всколыхнулись зрачки вверх. Как в них, блестящих, тёмных, полыхнула ненависть, и от этого чувства будто возгорелась вся шерсть, от передней лапы и до самого загривка. Чёрная пантера вздыбила её и ощерилась.

— Ешь! — он наступил всем весом, прижимая узкую пасть к земле, вдавливая и вдавливая, пока когтем подцеплял кусок вырванного из тушки мяса.

Он дождался, когда челюсти под натиском свело, и зубы раздвинулись на расстояние, достаточное, чтобы ловко затолкать мясо внутрь.

Лис активнее заметался, между клыками мелькнул язык, пытающийся вытолкнуть пищу, и зверёк почти встал на дыбы. Чёрная пантера запрыгнула сверху, распластывая маленькое тельце под собой, почти не воспринимая удары хвостом. Долго отбиваться всё равно бы не вышло. Лису из-за чрезмерных бросков стало трудно дышать, и он забулькал под брюхом и громко взвыл, когда глотательный рефлекс заставил его проглотить мясо вместе со слюной и затихнуть.

Чёрная пантера поднялся и зарычал, разрешая другим забрать добычу, и звери торжествующе подняли вой, только замелькали их хвосты и уши. Звуки раздираемой их клыками плоти будоражили, в животе заворчал голод. Но ещё не настало время его утолять, потому что необходимо было позаботиться о живой ещё жертве. Чёрной пантере пришлось загородить лиса и довольствоваться кровью, пропитавшей шерсть на передней лапе, пусть у него и было право быть первым, кто насытился бы пойманной дичью.

Он дёрнул задом, уходя от касания с задними конечностями особо разгорячённого волка. И сквозь оглушительный визг хищников услышал тихий голос, словно идущий от земли:

— Надеюсь, что ты скоро умрёшь. Умрёшь в таких муках, чтобы с каждым мгновением боли вспомнить всех, кого замучил ты. Умрёшь, чтобы все беззащитные этого мира смогли обрести покой.

Оскалившись, чёрная пантера приподнял с замахом лапу, и лис наконец-то стал пятиться и озираться. Однако продолжал щерить зубы.

«Давно тебе стоило бежать. Сразу же, как только они отвлеклись. Не трать время на разговоры и беги. Ну же, беги!»

— Что же, переживаешь о западне, лисёнок? Мне казалось, что ты бесстрашный. Всё никак не сдаёшься.

— Вы дикие. От вас всего можно ожидать. И западни, и облавы.

— Да что ты? — он подкрадывался, приняв охотничью стойку, пока лис отходил назад, видел и наслаждался, как его хвост мечется из стороны в сторону. Почти облизывался, унюхивая чужой страх.

— Зачем тебе это? Всё это запугивание? Угнетение. Упиваешься властью? Ты её не заслужил!

Чёрная пантера пронзительно рявкнул и наскочил на лиса, чтобы тот припал к земле и затрясся. Довольный собой он замурлыкал, выпрямился и рысью пробежал дальше, на ходу бросив:

— Не тебе решать, заслужил я или нет то, что сейчас имею. Но советую идти за мной, пока никто ещё тебя не заметил снова.

Он преодолел приличное расстояние, когда обернулся проверить, как там глупый лис позади. И сжал челюсти, до ужаса крепко, чтобы не издать вопль, потому что обнаружил, что тот остался на своём месте, вздыбив шерсть и испуганно глядя ему в спину.

— Ты смерти ищешь? — прошипел он, и зверёк подскочил, бросился бегом, неуклюже подбирая под себя одну из лап, он указал на неё носом. — Что с ней?

— Будто сам не знаешь! — оказавшись ближе, можно было заметить, что лис выглядел совсем плохо.

Тявкал невнятно и резко, с кашляющим звуком, будто в горле забился ком шерсти, и глаза закатывались в приступе тошноты. Чёрной пантере было знакомо это ощущение, когда звериные инстинкты не удовлетворены малой кровью и требуют добавки, а сознанием всё ещё не можешь принять тот факт, что хищник. Он посочувствовал лису и подтолкнул его в сторону водоисточника.

— Представь, не знаю. Я услышал призывной вой, когда почти выследил стадо антилоп, и не смог им пренебречь. На подходе уловив множественно запахов и острый вкус крови, я решил, что загонщики смогли словить очередного трусливого зайку и пытались понять, разумный он или нет. Тебе же известно, что хищники не охотятся на разумных? Но потом я увидел твою вздыбленную рыжую шерсть и вмешался, пока это не зашло слишком далеко.

Лис приостановился, ударил хвостом, прося сделать то же самое, и чёрная пантера фыркнул и оглянулся. Зная своих, он мог предположить, что пока хищники не оторвутся от пиршества, они оставались в безопасности, но ненадолго. Он разместился поблизости и стал вылизывать с подушечки лапы остатки крови, забитые под когти.

— Что ты имеешь в виду? Играешь роль невинного и заботливого? Спасителем бедных зверушек маскируешься?

— Я не пытаюсь никем притворяться. Я правда не имею малейшего отношения к происходящему. И не из тех, кто любит отлавливать беззащитных травоядных и мучить их. И да, просто факт, если бы не случайность моего появления, тебя бы заставили сожрать ту тушку целиком.

Лис царапнул землю, только чёрная пантера и ухом не повёл.

— Спустимся к воде, там сможешь промыть свою пасть от остатков мяса, пока тебя по-настоящему не стошнило. Выглядишь ты, конечно, не очень. Сможешь дойти?

Казалось, от его слов зверьку стало только хуже: он покачнулся и прикрыл глаза. Чёрная пантера метнулся навстречу, готовый подставить бок и подхватить, но склонившись, различил утробный звук. Лис… смеялся.

Чёрная пантера досадливо хлестнул себя хвостом и обнажил клыки.

— Чего смешного?

— Да так, — зафырчал лис, прихрамывая двинулся по тропинке. — Мир полон ветра и дождя¹⁹.

— О чём ты?

— Знаешь, как тебя прозвали мелкие звери? Травоядные и отказавшиеся от мяса хищники? Лютый. Не совсем точно, на мой взгляд. Тебе не кажется, что подобное имя тебе не подходит?

Он щёлкнул пастью.

— Пусть дальше так все и считают. Больше боятся — меньше на охотничьи территории заходят, не приходится поступать своей репутацией. Кстати об охоте, как ты здесь оказался? Тебя так выворачивает, что вряд ли ты из наших...

Чёрная пантера не успел донести свою мысль, потому что склонив голову в сторону лиса, он его не увидел. Оглянувшись, он нашёл его далеко позади, лиса трясло, и из его пасти наружу вырывалось всё, что было в желудке. В два шага подскочив, чёрная пантера помог ему сойти с тропинки в траву и с нервозностью изучил тёмно-зелёную линию, протянувшуюся за ними. Стоило потом озаботиться и скрыть следы.

Содрогания тельца и рвота никак не заканчивались. Чёрная пантера лёг рядом и стал вылизывать шерсть у лиса на загривке. Казалось, зря он наивно предположил, что наконец-то нашёл себе соратника. Того, кого обстоятельства вынудили стать хищников. А лис оказался таким слабым… Хотя чего это он выдумывал? Его собственная инициация проходила хуже, гораздо хуже. Он долгое время страдал от извечного голода, не желая принимать свою сущность, а приходилось, чтобы не быть изгнанным.

Ему стало по-настоящему жаль зверька, и в последний раз лизнув его между ушами, чёрная пантера поднялся и энергичным рывком бросился к водоисточнику. До него было пару десятков хвостов. С таким лисьим состоянием они бы никогда до воды не добрались, а его быстрые лапы вмиг донесут его туда и обратно.

Возвращался он с полной пастью мха, пропитанного живительной влагой, и старался не слизывать её языком, чтобы донести как можно больше. С морды капало на землю, и шерсть на груди становилась мокрой. Чёрная пантера брёл, не разбирая дороги, понадеявшись на свои инстинкты. И когда ступил на зелёную жижу, поморщился, зато свернул с тропинки в нужном месте. Но лиса там уже не было.

«Вот же… сбежал. Стоило только отвернуться… Хотя я совсем не удивлён», — он в раздражении царапнул землю.

И тут его чуткие уши уловили слабый звук чуть в стороне, и он навострил их, пытаясь зрением выцепить какой-либо знак, откуда он доносился. Нос был в этот раз не помощник: мох забивал его напрочь, и чёрная пантера угадывал лишь его сырой запах. Он двинулся чуть глубже в заросли, шагнул к кустам папоротника.

Если бы ему ничто не мешало, то он бы почуял кровь и шевелился бы чуть расторопней. Внутри всё оборвалось, когда он рассмотрел среди окружающей зелени разодранную рыжую шерсть. В глазах всё поплыло, а в груди застрекотал гнев. Он выплюнул мох из пасти и завыл:

— Как. Вы. Посмели?!

 

Взгляды напуганных мелких зверей его не трогали. Не пугали. Не волновал и шёпот, несущийся вслед. Имело значение только безвольное тельце, казавшееся в его пасти тщедушно маленьким. Приходилось сдерживать желание сглотнуть, чтобы кровь не залилась бы в горло, не разбудила бы в нём снова хищника. Ведь он только-только утолил его голод…

Найти знахарей среди травоядных. Найти помощь. Найти тех, кто знал, кто этот лис меж его зубов.

Это должно было быть самым трезвым стремлением чёрной пантеры.

«Потерпи ещё немного!» — билась мысль в голове, билась, билась.

Он перехватил шерсть, чтобы не выронить зверька. Увереннее и чуть мягче ставил лапы, чтобы меньше качало из стороны в сторону.

— Это Лютый. Лютый, — разобрал он.

Белка подпрыгнула и вцепилась ему в щёку, стрекоча и выдирая шерсть.

— Отпусти! Отпусти его, зверь! Пришёл доказать своё превосходство?!

— Отстань, — прорычал он, но вряд ли был услышан, потому что его пасть была занята драгоценной ношей.

— Сол! Сол! Держись, мы тебя спасём!

Чёрная пантера замотал головой в надежде сбросить лишний груз, только лис вдруг подал голос, застонал, и он прекратил так делать. Призвал всё своё звериное терпение, не остановился.

Кто-то ещё бросился ему под лапы, укусил за хвост, толкнул в бок и вспорол спину. Если бы он хоть немного ожидал нападения и видел скверно настроенное зверье, то не упал бы. Опрокидываясь навзничь, он выставил лапу и, несмотря на пронзившую боль, заставил тело перевернуться. Казалось, он кого-то придавил, кто-то закричал под ним, запросил о помощи. Чьи-то выпущенные когти врезались в нежную часть живота, и он взвыл, забрыкался задними лапами.

Сил и возможностей у мелких зверей было позначительнее, чем у него. Чёрная пантера расслабил челюсти, осторожно и нежно уложил лиса рядом, вскочил и припал в стойке.

— Совсем с ума посходили, зверьё? — рявкнул и показал всем свои клыки. — Ходите по охотничьим территориям без страха, без боязни в пасти чужие кидаетесь, а когда их спасаешь и целыми приносишь, ещё и драться с вами приходится?

— Так мы тебе и поверили, Лютый. Целыми, говоришь? Взгляни-ка на Сола и скажи, целым ли ты его вернул! Он еле дышит, — взвилась курица, и её родня закудахтала, замахала крыльями. — Он пусть и лис, но честный лис.

— А я честная чёрная пантера! Но меня вы что-то не приветствуете.

— Конечно!

— Не бывать такого! Сколько ты наших сожрал и не подавился?

— Ври больше, честный он.

— Пришёл на нашу территорию охотиться, а ещё и о честности говорит.

— Бесстыжий! Ранил нашего Сола и притворяется, что с добрыми намерениями пришёл.

— Лютый, Лютый, Лютый!

— Заткнулись все! — он сделал обманный выпад, и травоядные животные сдвинулись плотнее.

Овцы нагнули головы, коровы направили рога, лошади и другие парнокопытные приподняли ноги, готовые затоптать. Мелкая живность скалилась в ответ, вскидывали клювы, когти, опушились и оперились.

И тогда чёрная пантера осознал. Ясно-ясно увидел, что между хищниками и травоядными, крупным и мелкими, не было вовсе никаких различий. Звериное нутро было у каждого. Любой из них был способен стать так называемым злом. Возжелать убивать других. Кто-то мог упиваться чужой кровью, отнимать жизнь без контроля и без надобности. Кто-то был готов вспороть брюхо ради защиты. А кто-то — ради еды.

Лишь сильнейший выживал. И им мог оказаться не только хищник.

Несмотря на иерархию, процветающий порядок, где всем было отведено лучшее место, несмотря на все правила и законы — в мире властвовала только ненависть. Только страх перед кем-то, кто был его сильнее.

Тёмная шерсть встала дыбом, и чтобы не дрожать, он выпустил когти, ухватился ими за землю.

«Беги. Беги, пока ещё можешь. Ты ничего им не докажешь!»

Он не обратил внимания на вопль и бросившихся на него мелких зверей, чёрная пантера наклонился к лису и промяукал напоследок:

— Выживи. И найди меня.

А затем бросился наутёк, ускользая из-под карающих копыт и лап. Он уже был и храбрым диким котом, отстаивающим своё видение мира, когда разрывал тела своих бывших друзей, узнав, что это они напали на лиса. И был трусливее мышонка, поражённый мощью сбитой в стаю животных.

Он бежал и вспоминал своё детство. Как ему довелось доказывать, что он хищник и родился им. Пройти инициацию, которую вовсе не хотел. И страшился, что подобный ужас может снова повториться.

Солнце вставало и садилось не меньше трёх раз, а раны всё ещё кровоточили, если не удавалось аккуратно улечься. Чёрная пантера нежился в траве возле озера, любуясь бликами на воде и раздумывая как бы достать до них лапой. Если он коснётся мордой, откроется ли снова рана на шее?.. К его боку что-то прильнуло, чьего приближения он, отвлёкшись, не унюхал и не услышал.

Он вывернулся, чтобы достать зубами до смелого непрошенного попутчика, но так и захлопнул пасть в паре хвостиков от встопорщенной рыжей шерсти. Внутри при виде довольной морды, повернутой к нему, разлилось приятное тепло.

— Уж чего я не ожидал, когда примчался, завидев тебя — так быть съеденным. Не зря тебя прозвали Лютым, мороз пробирается под кожу от блеска твоих клыков. Бр-р.

Чёрная пантера заурчал.

— Цел, значит. А мне показалось, что всё, этот слабый глупый лис точно не выживет, особенно от помощи таких упёртых баранов, с которыми ты жил, пусть не сочтут мои слова за грубость хорошие бараны. Ну а если и выживешь, то не будешь меня искать.

— Никаких хороших мыслей, да?

— В нашем мире? Ха-ах, от них мало толку, только вред.

— Так почему ты решил, что я не приду? Если выживу, — лис повёл носом, его глаза сверкали от солнца, и чёрная пантера расположился удобнее, осторожно подогнул под себя передние лапы.

— Оплетут тебя ложью травоядные, запугают, заставят насильно щипать травку.

— Я по-твоему хищник или перепуганный цыплёнок?

— Второе, конечно же. Вспоминается мне, как тебя дважды…

— Эй, — лис пихнул его, а когда он громко замурлыкал, пнул ещё и носом. — Заканчивай смеяться надо мной!

— Почему… почему ты всё-таки пришёл? Я вроде как изгой теперь, ни хищникам, ни травоядным не по нраву, законы переступил, на своих же напал. Не боишься стать таким же?

Лис моргнул, привалился теснее, поскрёб землю, вырывая травинки с корнями и отбрасывая в сторону. От шерсти исходил жар, словно вобрав в себя всю ласковость солнечных лучшей, а теперь отдавая её тёмным кошачьим шерстинкам.

— Признаться, я всегда изгоем и был. Хищники не принимали в своё общество из-за того, что я отказывался есть мясо и охотиться, а другие — из-за того, что был рождён не травоядным. Копыт или рогов, как видишь, я не отрастил.

— Ну… во всяком случае, они защищали тебя. Там, когда ты умирал, и я принёс тебя. Следы их любви всё ещё на моём теле, так что прекращай врать, что тебя отвергали.

— Может быть, ты вернёшься со мной? Расскажешь, как есть? Они мне верят, поэтому и тебе поверят.

Чёрная пантера отвернулся и покачал лобастой головой. От лисьего взгляда жгло кожу.

— Пусть и поверят, но меня они не примут. Я же Лютый. Тем более я не смогу кушать травку-муравку как парнокопытное.

— Я по твоей вине теперь тоже не смогу вернуться. Не могу не желать свежей добычи.

Шерсть на загривке встала дыбом. То ли от скрытого в словах обвинения, то ли от ужаса, как кровожадно они прозвучали. Он будто бы различил в его голосе рычание?

— А ты хотел помереть?!

— Нет… но назад мне нельзя. Я пока не научился контролировать свой голод. Кровь, она же манит, да? Поэтому я отыскал тебя, лишь чтобы спасибо сказать и попрощаться.

— Попрощаться с-со мной?

Не ответив, лис напористо толкнул его ещё раз, и, оцепенев, чёрная пантера поддался. Живот остался открытым, и он вздрогнул, взмахнув лапой в попытке прикрыть его, когда чужой язык прошёлся по слипшейся от спёкшейся крови шерсти.

— Ч-что ты делаешь?

— Расположись удобнее и не мешайся. Пахнет от них дурно, будто загноились. Я их вычищу в знак благодарности за спасение.

Подогнув конечности, он опрокинулся на спину и зажмурился, когда лис пихнул его в нежное нутро, лизнул более уверенно. Его волновало это доверие к другому хищнику.

Они вовсе не знали друг друга, но некий инстинкт просил понадеяться, вверить свою жизнь этому рыжему созданию. В какой-то момент он заподозрил лиса в обмане, когда он прихватил кожу возле раны крепче и рванул, когда ощутил как по брюху потекла кровь, и отважился крутануться на месте. Только лис прижал его лапами и шикнул, чтобы лежал смирно.

Чёрная пантера поёжился. Не двигался.

— Ты храбрее, чем мне показалось тогда.

— Правда? — лис отплевался от шерсти и уставился на него своими глазищами. Внутри зрачков мрачнело что-то тяжёлое, голодное, свирепое. — Это почему же?

— Ты смог жить так, как хотел. До тех пор, пока не забрался в наши угодья, конечно. У тебя получалось сопротивляться инстинкту. У меня это не вышло. Инициация стала для меня настоящим кошмаром, и иного пути у меня не было. А ты прошёл её часть… почти без проблем.

— Тебе это лишь кажется.

Он помолчал, давая лису время объясниться, однако тот приступил снова вылизывать его раны, будто всё в сказанном было понятно и без этого. Чёрная пантера открыл пасть, чтобы разговорить его, и остановил себя.

«У нас ещё будет время узнать друг друга получше».

— Может быть тогда… отправимся куда-нибудь вместе? — промурлыкал он, мысленно признавая собственную вину, и вдруг от чистого сердца возжелал помочь лису пройти инициацию не одному.

Глаза были мокрыми, а щёки непривычно стягивало, поэтому он провёл по лицу ладонью, стирая остатки сна. Последний раз он плакал во сне, когда… переворошив воспоминания, он не припомнил, когда это было в последний раз. В слёзах не было ни слабости, ни силы.

Белый потолок показался ему слишком ярким, и так не должно было быть. Выкинув руку, он задел ею Сяо Чжаня, спящего рядом, подпирающего подушку сжатым кулаком. Он выглядел таким трогательным, когда был с закрытыми веками и трепыхающимся ресницами, с расслабленными линиями бровей и губ…

Ван Ибо проморгался. Его будто заманили в ловушку, в тягучий мёд: в мире, где он проснулся, всё виделось неправильным, словно продолжением долгого сна. Не было даже смысла в том, что он открыл глаза, потому что двигаться не было никакого желания. Хотелось снова окунуться в ночные видения, в обманчивую дремоту…

Он зажмурился, шумно втянул воздух, задержал дыхание и выдохнул. Сейчас он увидит то, что должен был увидеть: занимающийся рассвет, неясные тени, пустую постель. Он должен был это увидеть. Когда он снова вынырнул из тягучих мыслей и метнулся взглядом к хули-цзин, то обнаружил, что тот вовсе не спал. Из-под растрёпанной чёлки, волосками прилипшей к вискам и переносице, его сон стерегли лисьи глаза.

Громко зевая, Ван Ибо потянулся. Убрал ногу с бедра Сяо Чжаня, стараясь не краснеть. Продолжил потягиваться. Но внутри всё разрасталась ноющая пустота, засасывающая в себя ложную радость. Он не должен был показывать, что ему приятна близость с хули-цзин. Не должен был проявлять готовность шагнуть вместе дальше, изучая и знакомясь друг с другом. Ван Ибо поджал губы, проникаясь ощущением неправильности его окружения, сдерживая пожелание доброго утра.

«Я паникую».

Он усерднее растёр лицо, издавая непонятный звук. Нечто давило на него. Ответственность? Он тревожился, и это волнение размазывалось по телу плёнкой, отстраняло от реальности.

И всё же, что ему приснилось, и он заплакал? Новый кошмар? Что это был за сон, который забрал всю его энергию? Почему он был так опустошён?

Сяо Чжань тоже поднялся, спустил ноги, развернувшись к нему спиной, и стал подвязывать свои длинные волосы. Наблюдая за пальцами, что умело расчёсывали спутавшиеся клочки и продевали выхваченные пряди через верёвочку, как опускались плечи, задействуя лопатки и мышцы, Ван Ибо сглотнул слюну.

Откинув до конца одеяло, он подобрался к краю и слез с кровати, всё больше отмечая странности. День уже точно был в самом разгаре, ему не почудилось, и даже скудное зимнее солнце пробивалось сквозь тёмное марево облаков, проникая в спальню.

— Я проспал? — обувшись, он прошёл до входной двери, распахнул её и ступил на порог в тонкой футболке и шортах, поёжившись от ледяного ветра. Он добежал до стойла и загнул в щёлку ворот, и разглядевшая его Травинка громко заржала, возмущаясь его нерасторопностью. — Сколько же я спал… и где бофу?..

Из-за холода виски пронзила боль, и затряслись колени, и он вернулся в дом, стряхивая с ботинок грязь от раскисшего снега.

— Сяо Чжань!

Хули-цзин не отозвался, и Ван Ибо, накрученный до туго сжатой пружины, влетел в комнату. Сяо Чжань сидел со склонённой головой, зачесывая из раза в раз чёлку. Его лицо было бледным от ужаса.

— Ты…

— Послушай меня, пожалуйста, — с нажимом произнёс Сяо Чжань, перебивая, и его взгляд стал твёрдым. Хули-цзин выпрямился и взглянул прямо на него, что встревожило Ван Ибо только сильнее. — Не езжай.

— Но бофу за мной не приехал… он не приехал за мной.

— Ты меня слышишь? Не езжай за ним. Прошу.

— Это… так странно. Мы же вчера договорились, что встретимся с утра как обычно, — Ван Ибо стал мерить комнату, сминая кожу сзади на шее.

Мял её, щипал, чтобы разбудить себя.

Ему казалось… нет… он точно это знал… Случилось нечто плохое. Очень плохое. Он резко подорвался к комоду, стал доставать штаны, кофту, носки и натягивать прям поверх спальной одежды. В голове словно тикали часы, отмеряя время, что ему осталось. Пришло осознание, что его осталось совсем мало, и он зашевелил руками живее.

— Ван Ибо!

В голосе Сяо Чжаня прорезались истерические нотки, и Ван Ибо медленно обернулся. Хули-цзин стоял позади него, заламывал пальцы, будто тоже испытывая потребность дотронуться, и сдерживал это. Губы были сжаты так сильно, что с каждым отстуком сердца становились белее.

— Чего?

— Не ходи. Не уходи. Пожалуйста, не уходи.

— Что-то случилось.

— Не уходи один. Давай уйдём вместе? Уедем… — хули-цзин пошевелил ртом, словно пробовал слово на вкус, а потом кивнул, — уедем куда-нибудь в другое место. Подальше отсюда. Хорошо?

— По-твоему я должен бросить семью и остаться в стороне? — взвинтился Ван Ибо, застегивая последние пуговицы свитера.

— Пожалуйста…

— Они моя семья. А ты знаешь, очень хорошо знаешь, что произошло, но не сказал мне! Не рассказал мне! — он и не пытался высказать свои сомнения вопросом, но ждал от него правды.

Подтверждения того, что ошибается.

Сяо Чжань нахмурился и уложил ладонь на шею, отводя свои бесстыжие глаза. Хули-цзин совсем не норовил оправдываться, и если бы Ван Ибо не был так неспокоен, он бы не дал ему ещё одного шанса. Не заслужил. На ходу натягивая куртку и шапку, он спросил:

— Ты пойдёшь со мной, если я попрошу?

— Ван Ибо, пожалуйста…

— Пойдёшь? Или нет? — оборвал он его грубо.

Времени не было, чтобы разбираться, но ему всё ещё остро не хватало согласия. Ему, правда, хотелось, чтобы хули-цзин ответил на его вопрос утвердительно.

До спазма в горле хотелось.

Ван Ибо впился взглядом в лицо, надеясь, рука уже легла на ручку, толкнула дверь, а он всё ещё ждал.

Сяо Чжань — этот высокий, стройный мужчина, красивый словно лисица, такому только людские души и красть, представлялся ему всегда упёртым и целеустремлённым. Несмотря на прямой отказ, он не уступал, изворачивался и гнул свою линию, чем подкупал. Может, у него не было выбора, может быть, это всё было напускное, однако хули-цзин не поддавался. Теперь же он опустил голову и весь сгорбился, отгородился и максимально отстранился, словно Ван Ибо его ударил. Он с усилием подавлял желание Сяо Чжаня обнять, настолько тот выглядел обречённым. На мгновение Ван Ибо показалось, что с лисьего подбородка сорвалась слеза.

— Идёшь? — тихо повторил он ещё раз.

Хули-цзин покачал головой и отвернулся, обхватывая себя за плечи, и это обидело. Он, что, не заслужил доверия за все эти месяцы? Ван Ибо нуждался в твёрдом плече, особенно сейчас, когда ему требовалось на что-то опереться, и бесстрашно рассекая волны, двинуться дальше. В голову, борясь за внимание, проникали картинки недавнего прошлого, когда он по ночам забивался в одеяла. Сначала в юрте Сяо Жу, которая практически заменила ему мать, потом в доме Ван Хая, который почти стал для него отцом, он прятался, не воспринимая ни голод, ни холод. Под одеялом он мечтал скрыться от реальности, от того простого факта, что мир жесток. И снова прочитал в своём сердце этот страх — в одиночестве застыть перед дулом ружья, стать дичью перед теми, кто не ведал этого страха. Это чувство вернулось в стократном размере, и ноги словно прилипли к полу.

Осознание пролилось ему на голову как ледяная вода, которой любили его будить озорные Ван Цзяли и Ван Ху, холодом спустилась ниже.

Ван Ибо крепко сомкнул веки перед тем, как выпалить:

— И после этого ты просишь довериться тебе?! Знаешь, я и без тебя отлично справлюсь.

Он выскочил во двор и бросился к стойлу. Щеколда ушла вправо, раскрыв ворота, и Ван Ибо отвязал капризную лошадь, которая дергалась и мешала снимать с верёвки узлы. Он приладил седло и забрался в него, ударил по бокам Травинку, понукая сорваться в галоп. Он молил, чтобы дядя попросту плохо себя почувствовал и остался в постели.

«Ты знаешь, что тогда он бы отправил Лу-цзе».

«Пожалуйста, Верховный владыка Нефритовый государь²⁰, пусть всё это останется лишь моими плохими домыслами, пусть это не станет реальностью. Я не переживу этот кошмар во второй раз. Я прошу тебя, пощади мою семью и моих близких».

Дом Ван Хая встретил его небывалой тишиной. Спрыгнув с Травинки, он приказал ей стоять на месте, а сам ринулся внутрь. Дверь не открыла ему ничего нового: в комнатах никого не оказалось. Вещи лежали нетронутыми, но ни Ван Хая, ни Хэ Фан, ни Ван Лу там не было. И только пиалы с рисом остывали на столе.

 

Тело одной из близняшек он увидел задолго до того, как приблизился к склону. Маленькое тельце лежало среди скал, на протоптанной семьёй тропинке, свернувшись калачиком. Он слетел на землю, не щадя колен, отважился перевернуть сестру на спину, только её окоченевшие мышцы не поддались. Ван Ибо припал ухом к губам, просунул ладонь через кольцо её рук и приложил к груди, силясь прослушать удары сердца. И не услышал. Кровь не просачивалась сквозь замёрзшую землю, она собралась лужицей вокруг, вымачивая его одежду в алый, когда он склонялся над сестрой, тряс её, чтобы разбудить. Тёплой кровь уже не была. Широко раскрытые глаза у него так и не получилось прикрыть, как он не старался.

По еле заметной родинке возле носа он узнал Ван Цзяли.

«Она пыталась убежать…А затем… затем… она мучилась от боли, поэтому свернулась и сжимала колени. Она пыталась…»

Он схватил взбрыкнувшую Травинку под уздцы и повёл уже за собой. Ветер срывал слёзы с ресниц, кусал открытую кожу, в особенности испачканные влажные ладони, но он этого не чувствовал. Поднимаясь на пригорок, с которого оставалось только спуститься вниз, к долине, он притормозил, потому что навстречу ему кинулась отара. Он заметил их слишком поздно. Овцы блеяли и метались из стороны в сторону, они единым клином ударились своими головами ему в ноги, а лошадь, испуганная их неожиданным появлением, встала на дыбы и вырвала у него из ладони поводья.

Дыхание от удара перехватило, и целый миг Ван Ибо считал, что умер, потому что вокруг стало темно. Он закрылся руками, стал переворачиваться, откатываясь от взбесившихся животных, не останавливался, несмотря на копыта и жгучую боль в ягодицах и спине. Одна из овец протопталась по его левому бедру, другая задела руку, хорошо, что он защитил ею висок. Как только он выкатился из удушливого овечьего смрада, то постарался подняться, но завалился вперёд, прочертил ладонью землю и чуть снова не попал под копыта. Мизинец отдавила овечья нога, и Ван Ибо закричал, оттолкнулся от мягкого бока и рухнул на задницу.

Голова кружилась, когда он отползал дальше от бегущей отары, и Ван Ибо позвал Травинку. Только лошадь всё ещё бесновалась посреди волнующего белого моря шерсти, не разобрала его голоса.

Прижимая разбитую руку и пошатываясь, он встал и двинулся на своих двоих к аулу. Ветер с завихрениями продолжал бить в грудь, скрадывая остатки рваного вдоха. Ван Ибо упорно переставлял ногами, отмахиваясь от слёз и непогоды.

У юрт земля тоже оказалась залитой кровью, её брызги запачкали стены, а ещё ткани и одежды, что вывесили на просушку рядом. Искра вертелась возле Ван Хая, низко опускала морду, чтобы ткнуться в его застывшее лицо, и ржала, пытаясь добудиться. Рядом с мужем лежала Хэ Фан, не отпуская подол его потемневшей куртки. Волосы женщины были заметены снегом. Ван Лу сидела к нему спиной в лёгких одеждах, как и мать, и Ван Ибо подступил ближе, положил руку ей на плечо. Старшая сестра рухнула на малышку Ван Юнь, которую прикрывала собой и заматывала в одно из одеял. На груди обеих уже отцвёл кровавый цветок. Тело Ван Юна сорвало полог в юрту Сяо Жу, и наружу торчали лишь его босые ноги. Шэнь Пинтин раскинула руки, и её маленькие ладошки были повёрнуты вверх, к небу, будто моля небожителей о помощи. Вокруг была раскинута грязная утварь, которую она выносила для мытья.

Перешагнув через дядю, Ван Ибо всё-таки не сдержал вопля. Слёзы полились по щекам тёплыми каплями.

Сяо Жу упала сверху на Ван Мэйфэнь и Ван Юйлуна, спрятавшихся от убийц за спиной бабушки. В отличие от остальных, сестру и брата добивали после смерти женщины, у обоих были проломленные черепа.

У Ван Ибо подогнулись колени. Холодные ковры не смягчили падения, ворсом прочертили по скуле. Вместе с жизнями родных из него вышло всё, до последней капли. Мысли, чувства, силы… он безвольно уткнулся лицом в пол, срывая горло воплем. Он не реагировал на то, что пачкается в крови, не замечал никаких запахов и вкуса на губах.

«Их нет».

Он смял кулаками ковёр.

«Никого из них больше нет».

Ван Ибо кричал, громче и громче, а затем вяло поднялся, оглядываясь, продолжая рыдать. Он хотел запечатлеть каждое мгновение, каждый смех и улыбки сестёр и братьев, ворчание старших и ласковость Сяо Жу. Безмолвие, такое непривычное для аула, воткнулось в сердце иглой. Стало страшно, непонимание обрушилось на него, извиваясь болью одиночества посреди места, где раньше кипел свой уклад. Теперь его здесь не было. Только завывание ветра разносилось вовне юрты. Он снова пошатнулся.

В животе вдруг заурчало, и Ван Ибо со всей силы ударил себя кулаком.

— Заткнись.

Навалились вина и стыд. Он, бесстыжий сын, был голоден, когда вся его семья лежала вокруг мёртвая. Смех забурлил во рту, и он позволил ему вылиться наружу.

— Ибо гэгэ…

Ван Ибо замолк, заозирался. Тоненький голосок был таким тихим, что он было решил, что ему показалось. Затем он расслышал кашель, а потом чуть громче:

— Ибо гэгэ!

Маленькие ручонки махали ему из-под головы бабушки, и Ван Ибо бросился к Сяо Жу, откатил её и Ван Мэйфэнь, чтобы увидеть заплаканное детское лицо. Это вдохнуло в него энергии.

— Ван Шэнь! Всё хорошо, я с тобой, с тобой, — он прижал брата к груди, захлопал по плечам, рукам, попе, голове. — Где-то болит? Ручки? Ножки? Всё цело?

— Пяточку больно. И нос, — захныкал Ван Шэнь, и Ван Ибо расцепил на немного объятья, тщательно осмотрел лицо и ступню.

Малыш говорил в нос, да, но только из-за льющихся слёз и соплей, Ван Ибо не знал, кого благодарить, что брат оказался лишь перемазан кровью.

Высморкав и обтерев лицо более-менее чистым участком нижней футболки, он прижал Ван Шэня снова к себе, укутал его курткой. Ледяные ладошки вцепились в его шею, и Ван Ибо стал растирать крошечную спину, чтобы раздетый ребёнок скорее согрелся.

Огонь в очаге давно потух, и в юрте было невообразимо холодно.

— Не околел? Прижмись ко мне ближе, я тебя сейчас отогрею.

— Ибо гэгэ, а найнай… и Фэнь-Фэнь? Они пойдут с нами? Лун-Лун меня так ударил, мы его наругаем?

Ван Ибо зажмурился и соврал.

— Они чуть-чуть отдохнут и придут за нами. Обязательно придут, и мы всех их поругаем, хорошо?

Он поднялся на непокорные ноги, морщась от боли. Собрал пальцами выступивший пот и шагнул на выход, как малыш Ван Шэнь высунул голову, и его глаза расширились.

— А!

— Не смотри! — Ван Ибо закрыл ему обзор курткой и выбежал из юрты, нос к носу столкнувшись с Ван Хэпином.

Пиала выскользнула у того из рук и, ударившись о ботинок Ван Ибо, разбилась вдребезги. Он встряхнул им, сбрасывая капли разлитой жидкости, и так увлёкся, что еле-еле увернулся от пощёчины.

— Пришёл всё-таки. Драгоценный ребёночек пришёл спасти свою семью, поглядите-ка. Но не поздновато ли, Ибо гэгэ?

Рот брата искривила гримаса отвращения, и Ван Хэпин умело развернулся вслед за Ван Ибо, который попытался уйти ему за спину.

— Ты…

У него получилось подставить локоть, защищая от нового удара малыша Ван Шэня, пищащего у него на груди. Он подсадил ребёнка выше и обнял его ладонью, выбросил вперёд другую, готовый к нападению.

— Вроде, неожиданно, да? Мы же такая крепкая семья, — Ван Хэпин покрутил на пальцах вынутый пистолет, и внутри у Ван Ибо всё оборвалось. — Только вот никто не захотел отказаться от своих взглядов, чтобы на самом деле спасти нас. Из поколения в поколения передавали знания и традиции, даже не думая о нас, детях, для которых такие вещи могут стать последними, нужно лишь кое-кому шепнуть.

Глаза его сверкали безумием.

— И ты. Весь в своих родителей. Кичишься, что камушки свои разбирать научился, что читать в отличие от остальных умеешь, что лошадей для нас хороших находишь. А лучше бы сгинул в тех лесах, и всё.

— Хорошо. Давай поговорим. Успокойся только. Я могу понять, почему ты ненавидишь меня. Бофу. Но Сяо Жу причём? Чем она-то перед тобой провинилась? А твой отец с матерью? А сяо²¹ Юнь? Ей не больше трёх лет, она твоя мэймэй! Сколько вас было? Или ты всё устроил один? Вы… трогали её?! — голос Ван Ибо сорвался.

Малыш за пазухой не успокаивался, всё возился и возился, пытаясь выбраться наружу, вопя, и он прижимал его к себе сильнее. Отвёл ногу и отпарировал толчок ступнёй от брата.

— Скажу только, что встретишь её и узнаешь, — ухмыльнулся Ван Хэпин и направил на него дуло пистолета. — Знаешь, я даже не жалею. Не место вам в новом мире, вас всё равно было необходимо выдавить из раны, как гной.

— Что ты несёшь? — застонал Ван Ибо, и слёзы по новой полились из глаз. — Ты собственную семью считаешь гноем? Кто тебе наплел всю эту чушь? Ступи два шага за порог, и там война, разве не стоило бы…

Он не успел закончить, лишь смог прикрыть руками голову Ван Шэня и начать поворачиваться, как его прошибла пуля. Ван Ибо споткнулся, упал на колено, но подбросил себя вверх и побежал. Пытаясь вилять, он мчался без оглядки на собственного брата, с которым рос, бежал, пока не перестал видеть дорогу. Тогда его догнала ещё одна пуля.

Боль пронзила всю левую сторону, и он с надрывом засвистел, зовя Травинку. Ещё раз. И ещё. Он разодрал кожу на руке в кровь, когда подставил её под себя, чтобы смягчить падение на Ван Шэня, и почти потерял сознание. И в этот момент он вспомнил о Сяо Чжане: как тот отвернулся, наотрез отказываясь с ним идти. Каким выглядел растерянным от его решения, уязвленным. Хули-цзин знал. Он точно всё знал. Предвидел, предчувствовал или что ещё. Но он пытался отговорить Ван Ибо ехать навстречу своей смерти.

Ван Ибо не представлял, что мог бы ему сказать. Только хотел вновь его увидеть, поэтому продолжал свистеть, насколько хватало дыхания. Сколько он умудрился так просидеть, обнимая брата под курткой, пока наконец-то не почувствовал, как кто-то зажевал его волосы и зафыркал, он не думал. Он нащупал поводья, слепо поднялся. Ботинок никак не попадал в стремя, а после Ван Ибо чуть не рухнул обратно, завалившись направо, потому что не смог усидеть на левом бедре. Он натянул поводья и стукнул по бокам Травинки пятками.

«Доехать бы, только бы доехать… Я хочу с ним поговорить. Если он ещё там и ждёт меня, мне нужно с ним поговорить».

 

Сознание слабо прояснилось, когда он складывал вместе маленькие ладошки Ван Шэня на груди. Глаза зудели, пытаясь выдавить слёзы, но их больше не было. Закончились. Ван Ибо неясно видел очертания предметов, потому что кожа вокруг опухла и почти смыкалась меж собой. Левая сторона тела всё ещё горела, а кровь так и хлестала, пропитывая одежды, стекала вниз по бедру и ниже, вымачивая даже ботинок. Когда он качнулся из-за того, что весь мир вокруг завертелся, его подхватил стоявший позади Сяо Чжань.

До этого молчавший, он тихо проговорил:

— Тебе нужна помощь лекаря… я могу как-то его найти?

Отхаркивая сгусток крови, Ван Ибо заторможено качнул головой.

— Помоги мне спуститься вниз. Он придёт за мной. Точно придёт завершить начатое, и пусть приходит! — он закашлялся и с трудом согласился сам с собой. — Пускай совершит свою никому не нужную месть. А ты — уходи.

Подхватывая его под мышку, Сяо Чжань осторожно поинтересовался, про кого он говорил, только Ван Ибо не откликнулся. Имя брата, предателя семьи и убийцы, было недостойно быть названным. Пусть канет в пучину, если небожителям так угодно.

Лестница в открытом люке показалась ему непреодолимой. В одиночку он бы с ней не справился, а спускаться, держась за шею хули-цзин, было бы слишком тесно. Усадив Ван Ибо на краю, Сяо Чжань сошёл на несколько ступеней вниз, опёрся спиной на противоположную сторону люка и подал ему свои ладони. Ван Ибо в плывущем мареве поймал их и прихватил пальцы. Не отпускать. Нельзя отпускать. Он налегал на хули-цзин, испытывая ужас от того, как ноги теряли ступени, и на несколько минут он снова отключился.

Возможно, пуля пробила лёгкое или нечто рядом, потому что он сипло дышал, и от недостатка воздуха он снова очнулся, хватаясь за грудь, силясь выцарапать вдох. Сяо Чжань помог ему сесть, но темнота проникала под веки, разливалась повсюду. Он шарил рукой в пространстве, тщась дотянуться до хули-цзин, и только когда её обхватили и сжали, он смог облегчённо выдохнуть. Всё-таки не один.

— Где мы? — хрипло выдавил Ван Ибо.

— В этой… твоей… м-м-м… в твоём подвале, — вдруг хлынул свет, ослепляя, и сощурившись, он не увидел, как Сяо Чжань поджал губы, и как предательски блестели его глаза. — Я мог бы что-нибудь для тебя сделать?

— Ты можешь уйти, — со всем спокойствием, которое отыскал в своей душе, честно признался Ван Ибо. — Точнее, ты должен уйти.

— Ты меня отсылаешь прочь?

Он кивнул и постарался разлепить веки. Свет множился, превращался в огоньки, крошечные точки, повисшие над Сяо Чжанем, облепившие его кругом.

— Да.

— Ты, правда, желаешь, чтобы я тебя покинул? Оставил одного в темноте? Бросил?

— Что ты заладил с вопросами, то от тебя и словечка не дождёшься, то болтаешь без умолку. Да, я прошу тебя уйти, бросить, оставить. Тебе нужно уходить. Понимаешь?

— Я не понимаю.

— Он вернётся. Придёт за мной, чтобы не оставить и следа от семьи Ван. Ты не должен встать у него на пути.

Ему показалось, что Сяо Чжань всхлипнул, и тонкие пальцы дрогнули и ослабили свою хватку, поэтому Ван Ибо приложил усилие, чтобы не выпустить их.

— Ты о своём брате, верно? Я имею возможность защитить тебя от него.

— И что ты сделаешь? Встанешь перед ним грудью, чтобы… — хохотнул Ван Ибо, но так и не смог довести мысль до конца, потому что бок пронзило адской болью, и он застонал.

— Ты умираешь.

— Спасибо за честность.

— Почему ты снова умираешь?

Подшучивать расхотелось. В голосе Сяо Чжаня слышался надрыв, как тогда, когда он спрашивал его о родных. Наконец-то Ван Ибо смог неясно разглядеть его тень, прямую, с подогнутыми под себя коленями, будто хули-цзин готовился к некой церемонии. Ван Ибо потянул его ладонь к себе, зовя, чтобы Сяо Чжань посмотрел на него, и прошептал:

— Прости меня.

— Что мне твоё «прости»?! Избавит от страданий? Преобразит мир? Залечит моё сердце? — Сяо Чжань толкнул его в плечо, не заботясь о его ранах, и Ван Ибо не удержался, опрокинулся назад, сжав зубы, чтобы не закричать от боли. Это было так нечестно, и всё же честно, поэтому он не обиделся. Лишь мысленно совсем чуть-чуть отругал за грубость. — Я просил тебя? Просил?!

— Я хотел спасти свою семью.

— А я свою! — выкрикнул Сяо Чжань, и он опешил.

Отблески света стали заполнять всё подвальное помещение, мерцать и искриться. Только тогда Ван Ибо заметил, что огоньками были уже знакомые ему светлячки, похожие на воплощение Ди-тай, они перемещались быстро, высвечивая человеческое лицо с лисьими глазами, полных злостью, безнадёжностью и страхом.

«Семью?..»

— Что ты..?

— Просто умолкни! — хули-цзин закрыл уши, замотал головой. — Я пытался, я так пытался, а ты… Почему ты не позволяешь мне умереть? Прельщает наблюдать моё горе? Все муки, что испытываю, когда переживаю очередную твою смерть? Неужели так сложно хоть раз именно тебе закончить этот порочный круг и позволить умереть мне? Ты…

Голос внезапно стих, словно задуло ветром свечу. Был — и пропал. Всё снова стало чёрным. И когда в следующую секунду он сморгнул, отгоняя нахлынувшую темноту, то загородился от неестественного яркого света, белого и холодного. Ван Ибо заполошно вдохнул и поразился, что не закашлялся и не плюнул кровью, посидел с закрытыми глазами, а затем сквозь пальцы стал рассматривать окружение — и ничего, кроме светлого пространства без мебели, вещей, а главное, без Сяо Чжаня, не увидел.

— Атмосфера здесь не блещет домашним уютом, но всё же — добро пожаловать!

Повернув голову влево, Ван Ибо обнаружил того, кого бы и хотел рядом с собой обнаружить в непонятной ситуации и в странном месте. Сяо Чжань совсем не походил на того истерзанного и измученного жизнью хули-цзин, к которому он привык. Вблизи он виделся широко и довольно улыбающимся, почти счастливым. Причмокнув, хули-цзин вытащил леденец на палочке изо рта и приветственно взмахнул им.

— Привет, Ибо.

Ван Ибо вздрогнул от подобного обращения. Ведь совсем недавно они даже не знали друг друга, поэтому собственное имя прозвучало из уст Сяо Чжаня необычно. И приятно.

— Что здесь происходит?

— Ну, — хули-цзин перевёл взгляд куда-то вдаль, поверх головы Ван Ибо, и его выражение лица стало почти умиротворённым, — ты немного умираешь.

Ван Ибо только при этих словах вспомнил о ранах, которые не приносили ему в данный момент дискомфорта, мазнул по тому месту, где должна была быть кровь, но там было сухо. Вскинув брови, он уточнил:

— Немного?

— Если сильно захочешь, то выживешь. Ты крепкий парень.

Сяо Чжань стрельнул в него глазами, отчего Ван Ибо вспыхнул. Ему показалось, или в последней фразе ощущался явный… флирт? Этот хули-цзин даже в форме человека не был похож на того, кого он успел узнать, однако всё же лисьи повадки у него, должно быть, были развиты посильнее. Он словно пытался его соблазнить своими изгибами тела и плавными движениями, хитрыми ужимками, разговорами и облизыванием языком губ.

— Я всемогущ?

— Нет, — рассмеялся Сяо Чжань, наклонился и дотронулся до его ладони, лежавшей поверх сердца, привлёк к себе и погладил большим пальцем тыльную сторону. — Но стойкий. Храбрый. Верный. И добрый, с большим сердцем. А таким людям божества дарят второй шанс, даже и просить не стоит.

— А как же ты? Ты останешься же… со мной?

Хули-цзин уставился на него, будто обдумывая, что ему сказать. Почесал нос и завёл прядь волос за ухо, улыбаясь.

— А мне досталось из-за своего не умеющего оставаться за зубами языка. Проклятья, они знаешь… возвращаются. Как говорится, зерно сварилось да в кашу превратилось²². Так что на будущее запомни хорошенько, что лучше никого не проклинать, сам себя накажешь, — он снова расхохотался, только теперь в его смехе слышалась горечь.

— И кого ты проклял?

— Тебя.

Ван Ибо откинулся на локте немного назад и вытянул ноги, раздумывая, как правильно отреагировать. Когда Сяо Чжань успел его проклясть? В самом начале, когда он его вышвыривал во двор? Или когда сказал нечто такое, чтобы довести до слёз?

«Разве он не упомянул о том, что видел твою смерть не в первый раз?»

По спине поползли мурашки.

Он медленно умирал и просто видел чудной сон?

Не дождавшись его ответа, хули-цзин печально склонил голову ниже.

— Тебя это обидело? То… что я тебе проклял.

— Не-а. Как может обидеть то, чего я не знаю? Скорее, не знал, теперь же ты мне об этом рассказал, и я знаю... Только не понимаю, почему именно ты меня проклял? Неужто я тебя чем-то оскорбил?

— Это было в прошлой твоей жизни. Очень-очень прошлой.

— И я тебя обидел?

— Смешно признаться, но ты меня защитил.

Ван Ибо моргнул.

— За такое тоже проклинают?

— Я этого не знал, — Сяо Чжань хихикнул и приподнял кисть, подначивая Ван Ибо сесть и скрестить их пальцы. Задумчиво улыбнулся и не опускал взгляда. — А когда узнал, каша уже разварилась.

Ван Ибо захотелось его приободрить.

— То есть, это был я, но всё же не я, поэтому это не должно считаться. Не должно меня обижать, да и не обижает совсем. Мне бы хотелось узнать другое… скажи, кто ты сейчас? И почему ты здесь? Ещё и будто решил всё рассказать мне напоследок, что, совесть взыграла?

Сяо Чжань помолчал и разломал леденец зубами, томно шевеля губами и с хитрецой оценивая отзывчивость Ван Ибо, у которого ещё интенсивней покраснели уши. Во всяком случае, он прекрасно ощущал, как они горели.

— Наверно, я бы назвал себя человеческой его частью. Ну, того хули-цзин, который в эту минуту сидит и страдает около твоего бессознательного тела. Не подумай, я не ехидничаю, мне правда его жаль, но в тоже время… разве нельзя было просто подойти и сказать всё в лицо? Попросить о помощи? Как я вижу, ты не с каменным сердцем, понял бы.

— Понял бы что?

— Всё бы, всё бы ты понял.

Ему не особо понравилось, как Сяо Чжань мастерски соскользнул с этой темы, когда заметил, что Ван Ибо не особо догадывался, о чём шла речь. Хули-цзин отпустил его и взмахнул обоими, показывая размер возникающей проблемы. По крайней мере, так его понял Ван Ибо, но тот заговорил совсем о другом.

— А ещё кажется, что из-за того, что наши судьбы связаны красной нитью, осколок его души поселился в тебе.

— То есть ты и есть этот осколок?

— Я так думаю, — кивнул Сяо Чжань.

— То есть ты ненастоящий?

— А ты, — нагловато ухмыльнулся он, — значит сейчас настоящий, что ли?

Ван Ибо убедительно ущипнул себя и указал на расплывающуюся по коже красную отметину.

— Прости, я не знаю таких подробностей. Впервые с тобой при таких обстоятельствах встречаюсь, так что не могу принять это за доказательство или не принять, — развёл руками Сяо Чжань и придвинулся ещё ближе, понизил голос. — А вот интересно, если мы поцелуемся, то почувствуем это? Может быть, это будет лучшим доказательством, как считаешь?

Жар полыхнул уже в груди, и Ван Ибо оттолкнул его, задорно смеющегося, подальше, потому что под беззаботной радостью, которую испытывал рядом с Сяо Чжанем, он различил… и боль. Не обычную и физическую, а ту, которая зарождалась в глубине сердца, разносилась по телу, травила душу. Он думал о несчастном существе, что окутывало его лаской, умоляло не умирать, которое даже не услышало на свою исповедь прощения. Ван Ибо зажмурился и прикусил губу.

— Мы говорили о душе. О том, кто ты на самом деле.

— А я говорил про поцелуй.

Ван Ибо раскрыл глаза и воззрился на хули-цзин так, что у того погасла улыбка.

— Почему ты… он… вы оба говорили, что у меня есть его… твоя… ваша душа? — он потряс головой. — Что имелось в виду? Я её украл? Что я должен был ему вернуть? Тебя?

— Наверняка имелся в виду я. Раз я часть его души, связывающая вас воедино, то в теории, это значит мой взгляд на этот факт, я понимаю твоё непонимающее лицо, забылся, что ты многих слов в каком-то значении можешь знать, — Сяо Чжань похлопал его по бедру. — Так вот, по-моему, если бы ты смог отдать эту частичку законному хозяину, то проклятие было бы снято, и хули-цзин мог бы отправиться на свой желанный покой. Найденный тобой камень не связан никак с душой, он всего лишь пустышка, раньше бывшая оболочкой, в которой я… точнее он, спал, пока ты его не нашёл и не вытащил наружу. Твоя последняя смерть… она ранила сильнее всех, поэтому и пришла в голову столь чудная идея: раз не можешь умереть, то лучше заснуть на веки вечные. Глупо, и как оказалось, недейственно. Но как есть.

Он притянул его к себе и обнял. Хули-цзин охнул, не ожидая от Ван Ибо такого действия, опустил разделяющие их локти и обвил его шею, уложив подбородок на плечо.

— Я мог бы отдать эту душу… тебя… ему как-нибудь?

Сяо Чжань выдохнул и завил на палец одну из прядей его волос.

— То есть…

— Всё просто. Какими бы ни были твои намерения, как бы ты ни трудился отыскать способ, ты не смог бы его отпустить. И прекратить мучить тоже. Нет способа, чтобы закончить его страдания. Такая правда жизни.

Ван Ибо сильнее надавил зубами на нижнюю губу.

— А что тогда будет потом?

— Его сердце в любом случае снова разобьётся. Ты человек, значит всё равно когда-нибудь умрёшь.

— Разве он… ты… вы настолько привязаны ко мне?

Сяо Чжань вытянулся и снисходительно потрепал его по голове. Они отстранились друг от друга и переплели меж собой пальцы, будто не имея ни единой возможности расцепиться до конца. Ван Ибо кротко улыбнулся, и тогда на лице хули-цзин заиграло абсолютно счастливое выражение.

— Ещё спрашиваешь. Я не могу сказать, что в тебе такого особенного, красивый, да, но ведь не в этом же дело. Только сердце каждый раз поёт при виде тебя. Похоже на какой-то приворот.

— Если ты забыл, то я не особо грамотный, поэтому даже не знаю, что такое приворот.

— Ты таким всегда был, всё невинным притворяешься, когда стесняешься своих чувств, — Сяо Чжань очертил кончик его носа, провёл и чуть-чуть оттянул большим пальцем его губу, и Ван Ибо успел только попытаться поцеловать, настолько мимолётным было это касание.

— Это в тебе просто лисья душа живёт, привык обманывать, вот и в других людях обманываешься. Говоришь про какую-то невинность… будто мыслей моих не читал.

Ван Ибо постучал по виску, а хули-цзин испуганно помотал головой.

— Не читал.

— Так тебе и поверил.

— Правда не читал, — обиженно заявил он. — Кто ещё и обманывается. Знаешь, я и тот хули-цзин, которого ты видишь во мне — отличаемся. А может и разные настолько, что совсем друг на друга не похожи. Так что не ведись, будто всё обо мне знаешь только по тому, что о том хули-цзин много знаешь.

Сдержать смех у Ван Ибо не получилось, и он так долго хохотал, что Сяо Чжань тревожно наклонился, погладил его плечо, успокаивая. Но он смеялся и смеялся, пока слёзы не брызнули из глаз.

— Прости, — отмахивался он. — Прости, прости, это не со зла.

— Тебя что-то тревожит? Смех больно похож на истерический. Хочешь, я тебя обниму?

— Хочу, — Ван Ибо упал в расставленные объятья, сжал в кулак ткань майки, своей майки, что он одолжил тому хули-цзин, в том мире, и уткнулся в неё лицом. Когда он немного остыл, то пояснил. — Меня так развеселило, что ты решил, будто я о ком-то из вас что-то знаю. Да ещё и много. Но правда в том, что ты мне ничего не рассказывал. Совсем ничего. Кроме имени и последних слов, что это не первая моя смерть, мне больше ничего и неизвестно. Даже твоё имя я выпытал особым способом только вчера.

— Ты ведь не серьёзно?

— Представляешь? — он потянулся протереть глаза, но Сяо Чжань подтолкнул, чтобы он сел ровно. С щемящим сердцем он стал наблюдать, как тот согнутыми пальчиками стал собирать с ресниц остатки его слёз. — Но теперь-то ты мне всё расскажешь? Верно?

— Нет, — не давая себе даже времени на размышление, твёрдо отмёл хули-цзин и, предвосхищая ещё просьбы, выставил руку перед собой. — И не проси, я и так слишком много чего выболтал. Ужас какой. Это всё непорочность твоя виновата!

Только что Ван Ибо был расслаблен, потому что по-настоящему проникся их близостью, рассудил, будто между ними сломалась последняя преграда, и не стало ничего такого, чтобы они не могли сделать вместе. Потому что здесь, в пространстве без времени, возможно было всё. Однако Сяо Чжань снова воздвиг стену, из-за которой родилась уже ставшая привычной тоска. Она раззявила в груди свою пасть, и Ван Ибо увидел перед собой заплаканные красные глаза, с болью глядевшие на него. Напрягся.

— Раз… я никак не могу вернуть тебе душу... то… могу ли как-то помочь? Спасти от проклятья? Может быть, забрать его себе или… Я правда всё отдам, чтобы тебя спасти.

Сяо Чжань горько усмехнулся.

— И даже собственную жизнь?

Лисьи глаза напротив попытались спрятать загоревшуюся надежду, широко раскрылись, выказывая открытость намерений хули-цзин. В мгновение ока Сяо Чжань преобразился, стал таким юным и невинным, не сохранилось и намёка на те грустные и уставшие глаза, которые Ван Ибо так хорошо помнил. В этих — в тёмной глубине сверкали звёзды. Горели разным светом и манили. Впервые он их приметил, когда хули-цзин обратился человеком и дотронулся до щиколотки, и больше не смог с собой ничего сделать. Ему хотелось вновь и вновь зажигать звёзды в его потухших глазах, с упорством добиться, чтобы они больше не гасли.

Ван Ибо не представлял, как бы хули-цзин, оставшийся у его умирающего тела, отнёсся бы к его решению. Он бы разгневался? Возненавидел бы? Этот выбор означал бы, что Ван Ибо заставлял его страдать ещё много-много лет? Обрекал на такое жалкое и пустое существование?

«Может быть, мы когда-нибудь встретимся с тобой в другой жизни. Обещаю, мы точно будем делать всё, чтобы быть счастливыми. Я найду тебя. Обниму. И больше никогда не отпущу. Только подожди, пожалуйста, и я тебя не отпущу».

«Я верю тебе».

Крепче сжав пальцы Сяо Чжаня, он произнёс:

— Да.

---

¹ Ди-тай — добрый небесный дух, обитающий в горной местности и оказывающий людям покровительство с помощью волшебных камней и чудотворного источника↑назад↑
² Гуй (кит. 鬼, guǐ) — злой дух, низшее божество, нежить, бес, чёрт↑назад↑
³ Хули-цзин (кит. 狐狸精, húlijīng) — лиса-оборотень, обольстительница, имеет несколько хвостов↑назад↑
⁴ Найнай (кит. 奶奶, nǎinai) — бабушка со стороны отца↑назад↑
⁵ Лао (кит. 老, lǎo) — старый, пожилой, если употребляется с фамилией, то уважительное обращение к пожилому человеку↑назад↑
⁶ Мэймэй (кит. 妹妹, mèimei) — младшая сестра, при использовании с именем является обращением к девушке младше↑назад↑
⁷ Гэгэ (кит. 哥哥, gēge) — старший брат↑назад↑
⁸ Шуфу (кит. 叔父, shūfù) — младший брат отца↑назад↑
⁹ Бобо (кит. 伯伯, bóbo) — разговорное обращение к дяде, старшему брату отца↑назад↑
¹⁰ Дерево лангань (кит. 琅玕樹, lánggān shù) — волшебное дерево на священной горе Куньлунь (кит. 昆仑圣山, kūnlún shèngshān) из китайских легенд, плоды его похожи на драгоценные жемчужины, дарующие бессмертие, охранять которые Хуан-ди (кит. 黄帝, huángdì, Желтый император, легендарный правитель, основатель даосизма и первопредок всех китайцев) послал трёхглавого духа Личжу↑назад↑
¹¹ Шан (кит. 裳, shāng) — верхняя поясная одежда, широкий кусок ткани, что закреплялся на талии поясом, и к нему крепили цветные шнуры с украшениями↑назад↑
¹² Цзецзе (кит. 姐姐, jiějie) — старшая сестра, также обращение к женщине старше по возрасту, но одного поколения с говорившим↑назад↑
¹³ Дасюшань (кит. 大袖衫, dàxiùshān) дословно «огромные рукава» — тонкое и лёгкое верхнее одеяние, мантия с длинными и широкими рукавами, зачастую носится распахнутой↑назад↑
¹⁴ Шифу (кит. 师傅, shīfu) — учитель, наставник↑назад↑
¹⁵ Инициаль и финаль — обязательные части слога в китайском языке, зачастую инициаль — это первая согласная часть слога, финаль — последующая гласная часть слога, бывает простой, сложной и назальной↑назад↑
¹⁶ Бофу (кит. 伯父, bófù) — старший брат отца, дядя↑назад↑
¹⁷ Сымин (кит. 司命, sīmìng) — божество в китайской мифологии, ведающий жизнями, повелевающий судьбой↑назад↑
¹⁸ Пантера (лат. Panthera) — род крупных хищных млекопитающих из семейства кошачьих, к ним относятся львы, тигры, леопарды, ирбиса и ягуары. Чёрными пантерами, которых мы встречаем на фотографиях, являются леопарды или ягуары с тёмной шерстью — генетическим вариантом окраски↑назад↑
¹⁹ Перефразирована фраза 满城风雨, mǎnchéng fēngyǔ, по всему городу ветер и дождь, означающая «вызывать толки, наделать шуму, стать темой для пересудов» ↑назад↑
²⁰ Верховный владыка Нефритовый государь (кит. 玉皇大帝, yùhuáng dàdì) — почтенное имя Нефритового императора, известного как Юйхуан, Юйди, Шанди, является верховным божеством у даосов, в его распоряжении находятся все остальные божества и духи↑назад↑
²¹ Сяо (кит. 小, xiǎo) — является уменьшительно-ласкательным префиксом, если стоит рядом с существительным, означает маленький, малыш↑назад↑
²² Зерно сварилось да в кашу превратилось (кит. 生米煮成熟饭, shēngmǐ zhǔchéng shúfàn) — дословно из сырого риса уже сварена каша, пословица, аналогичная нашей «сделанного не воротишь», означающая «оказаться перед совершившимся фактом» ↑назад↑

---

Наше лето 2023 | BoZhan Pacific Chill (FB24) | Интервью с командой | Twitter | TG

WTF24:
Визитка | Тексты G-T | Визуал G-T | Челлендж | Тексты M-E | Визуал M-E | Спецквест

Подпишитесь на нас на всякий случай :3

Series this work belongs to:

• Part 5 of Магия близко