Work Text:
«В те времена, о которых никто не помнит, в ночь перед песчаной бурей трагедия пронеслась над раем...
Цветы и деревья говорили о смертных царствах, их надеждах и заброшенном будущем»,
— Самоцветное перо
Первым отчётливым воспоминанием Кэйи было дерево.
Точнее, то был огромный оазис, полный самых фантастических трав и животных, а в центре его стояло Дерево-всех-семян, Харвисптохм.
До той поры он видел одни только пески и коричневые камни округлых гор, поросшие в низинах пучками жесткой желтоватой травы. Желтое-желтое-желтое... Неудивительно, что когда мама впервые принесла его сквозь священные пещеры внутрь Оазиса Мира, Кэйя так воодушевился, что даже будучи совсем крохой запомнил этот пейзаж . Пышную, как будто бы даже не совсем реальную зелень, россыпь цветов самых разных оттенков с порхающими там и тут бабочками, кабанов, плесенников и птиц. Такой красоты он не видел больше никогда в жизни.
Следующим воспоминанием были пари, живущие у самого ствола Харвисптохма. Мама показала его забавным говорящим птичкам, которые что-то ей рассказали. И мама заплакала.
Он тогда испугался: мама никогда раньше не плакала, пока они жили в песках. И, конечно, заплакал тоже: громко, навзрыд. Что было дальше он не мог вспомнить.
Потом было много всего: детские воспоминания неустойчивы, хрупки, будто весенний лёд. Был долгий-долгий путь через пески, когда мама несла его за спиной. Смутно припоминались ему высокие стены желто-коричневого бесконечно длинного ущелья, по которому ветер гонял неизменные красновато-желтые пески. Как сквозь дымку проступали воспоминания о том , как мама обнимала его крепко-крепко и просила молчать (откуда-то он знает, что они прятались тогда от огромных чёрных злых собак, но было ли это воспоминанием или сном — кто знает).
Когда Кэйя стал старше, воспоминания сделались чётче. Вот ему года четыре, может быть. Он стоит с другими детьми возле большого-большого ущелья, а на дне его лежит огромный железный человек.
«Ну какой же это человек, милый», — смеялась потом мама. Кэйя помнил её лукавые морщинки в глазах и копну золотых, будто пустынные пески, волос. — «Это же Schwan, лебедь».
Лет до двенадцати потом Кэйя думал, что лебедь — это такой человекоподобный автоматон. Что вообще-то все нормальные люди так называют птиц он узнал от Дилюка. Было стыдно.
Тоже самое было и с соколами. Кэйя твердо знал, что вода мокрая, небо — черное, а его мама — сокол.
«Как ты мог родиться от птицы?», — ворчливо одергивал его старый сокольничий Рагнвиндров. — «И почему небо вдруг чёрное, когда оно синее? Не мели ерунды, пацан».
В Мондштаде это было правдой. Но от своей пустынной жизни Кэйя почему-то запомнил только чёрное (ночное?) небо. И фиолетовое, с расползающейся по поверхности скверной. Но это ему, наверное, снилось.
Жить у Рагнвиндров было неплохо. Кэйю никто не обижал, можно было есть, сколько захочешь («Только не переедай, малыш, а то тебе станет худо. Ты всегда можешь попросить, и тебе дадут ещё порцию»), всегда вокруг была зелень и огромное-огромное озеро с чистой водой. Можно было гулять, играть с Дилюком или просто набрать целый букет цветков-сахарков и, спрятавшись ото всех, лежать в тени под деревом, высасывая сладкий сок.
Но он помнил, что всё это было только взято взаймы.
Здесь ни жизни, ни смерти, ни мира, ни битв,
Ни великих богов, ни великих героев.
Здесь никто не услышит твоих молитв.
Боги бросили нас. Уходи же, воин!
Впервые эту песню он услышал внизу, куда его забрал отец.
Мама, наверное, болела много дольше, чем он помнит. Он пытался потом понять, были ли её руки замотаны тугими бинтами, когда они прятались от чёрных собак в долине Старых Снов, или когда мама рассказывала ему про лебедей. Ничего. Пустота.
Однажды просто она не смогла встать с кровати и отправиться «погулять» с другими (уже совсем взрослым Кэйя понял, что Воины Аль-Ахмара, которых он запомнил веселыми и добрыми дяденьками, были самыми настоящими бандитами, а их «прогулки» явно приносили караванщикам много бед).
А как только мама не смогла «гулять», им стало нечего есть.
Кэйя помнит, как от голода однажды полез на пальму за аджиленах, но у него всё никак не получалось оторвать от ствола толстую палку, на которую крепился сам орех. В итоге он довертелся до того, что свалился с дерева вниз головой. Было больно до искр перед глазами, а встать не получалось еще очень долго. Но никто из взрослых не пришёл ему помочь.
После этого в воспоминаниях снова был провал. Незнакомая старуха ухаживала за матерью во время её болезни. Они жили одни в каких-то странных заброшенных руинах, где на стенах среди треугольных орнаментов Кэйя случайно отыскал изображения птиц. Мама страшно ругалась и опять плакала, а старуха шипяще смеялась:
— Хварна снизошла на мальчика, быть ему воином Симург. Посмотри-ка, даже в этом захолустье нашёл рисунок её божественных крыльев.
После этого мама и вызвала как-то отца.
Однажды ночью пришёл из темноты черный человек, закутанный в чёрный плащ. И Кэйя очень его боялся.
Он помнит, что прятался под дверью, когда черный человек разговаривал о чем-то с матерью. Он говорил негромко, скорее бормотал себе что-то под нос нараспев. А мама вдруг вскрикнула: «Лучше так, чем он умрёт!». И всё стало тихо.
Потом мама позвала его к себе, обнимала, долго целовала, прижимала к себе. И отдала незнакомцу в чёрном.
— Это твой отец, мой хороший. Помнишь? Как папа у Дехьи. Он возьмет тебя с собой туда, где тебя не достанет никакая судьба.
— А ты? — со всей наивностью чистого душой ребёнка спросил Кэйя.
Мама улыбнулась грустно и что-то сказала. Кэйя не запомнил.
И после этого до самой винокурни «Рассвет» все его воспоминания были тьмой.
***
«Если бы тьма смерти не нависала над жизнью, ценность её была бы невелика. Если бы волны забвения не накатывали на них, не было бы историй, достойных записи», — Сердце светозарности Хварны
«Fortune plango vulnera
Stillantibus ocellis
Quod sua michi munera
Subtrahit rebellis»
Отец иногда напевал эти строки, когда приходил к нему. Кэйя так часто засыпал под них, крепко-крепко прижимаясь к отцовской груди, что, даже не зная каэнрийского, запомнил их наизусть.
Там, внизу, было темно, холодно и голодно. Кэйя боялся всего: хиличурлов, чьи маски в свете факелов и каких-то подземных сияющих грибов выглядели жутко, магов бездны, чей глухой смех вгонял его в истерику. Но, испытав один раз, наказание, Кэйя понял, что всё это совсем не страшно.
Отец часто оставлял его одного среди монстров, когда уходил по каким-то своим загадочным делам. И в один из таких раз Кэйя испугался чего-то или просто раскапризничался — детский разум того не запомнил — когда один противный маг бездны со своим мерзким хихиканьем сначала запечатал его в водный пузырь, отчего Кэйя чуть не захлебнулся, а потом пузырь лопнул. Кэйя помнит, как падал долго, секунд десять во тьму, а потом со всех сторон были только каменные гладкие стены.
«Побудь один, малыш-ш, раз так не хочеш-шь с нами», — сказал маг, после чего просто испарился.
Промокший насквозь ребёнок остался один, в полной темноте и тишине, в месте без выхода.
Ни за какие блага мира он не смог бы сказать, сколько времени продлилось наказание. Когда отец пришел за ним, разрушив ударом меча одну из стен, мышцы у Кэйи так одеревенели, что он не мог даже ползти к спасительному выходу. Он сорвал голос от слез, а все ногти были в крови — первые несколько минут или часов он отчаянно царапал каменные стены, пока не понял, что это не поможет.
Отец не спускал его с рук еще несколько недель. Утешал, успокаивал, пел свои монотонные, но успокаивающие песни. Даже много лет спустя, вспоминая эти дни, Кэйя мог поклясться своей жизнью, что отец действительно его любил. Но видимо не понимал, что нужно делать с человеческим ребенком.
Потом, уходя, он всегда оставлял его тем немногим людям, которые тоже жили под землей. От них-то Кэйя и узнал, что болезнь его матери назвалась проклятием. Что его мама была соколом Ничему Неверящих, а потом, когда Кэйе предсказали смерть, сбежала от Оазиса Мира и от Судьбы подальше.
— Не бойся, маленький, — говорил кто-то. — Здесь у Фортуны нет власти.
Кэйя не мог вспомнить ни лица, ни голоса этого человека. Мужчина то был или женщина? Тьма пожрала всё.
В стране вне Колеса Фортуны властвовала чёрная чума проклятия. Взрослые всегда говорили о проклятии шёпотом, так, чтобы не слышали дети. Это было тайной. Но само проклятие из своего существования тайну делать отказывалось: оно просто забирало целиком всех, кого касалось.
Сначала человек начинал сильно чесаться, а по рукам у него ползли чёрные чешуйки, как у ящерицы, поднималась температура. Потом болезнь заходила дальше: человек будто гнил изнутри, как перезрелый картофель, а позже из бесформенного куска тьмы, который оставался от больного, восставал хиличурл. И в этот момент здоровые забывали заболевшего: его лицо, голос, поступки.
Они уходили один за другим, те, кого Кэйя знал. И вся атмосфера полумертвого подземного города была пропитана отчаянием, которое фиолетовым туманом вилось над полуразрушенными домами с потрескавшимися колоннами и стершейся позолотой. В те дни больше всего на свете Кэйя боялся, что заболеет его отец.
— Ты же не умрёшь? — спрашивал он, с недетской силой стискивая отцовскую ладонь в стальной черной перчатке.
— Надеюсь, что однажды умру, — серьёзно отвечал отец. — Ибо жизнь без смерти — бессмысленная череда мучений. Ты поймешь меня, когда станешь старше.
Становясь старше, Кэйя не понимал, но зато однажды всё же смог растолковать свои страхи.
— Ты боишься, что меня заберет тьма, малыш? — спросил отец, наклонив голову набок. Кэйя хорошо запомнил, как темные волосы проползли по плечу и скользнули по чёрной броне. — Не бойся, в страхе нет смысла. Тьма всегда забирает всех, перед ней никто не может устоять.
Отец не соврал, но Кэйя понял это только когда увидел глаз порчи в руках Дилюка. В соседней комнате Аделинда плакала над изувеченным трупом Крепуса Рагнвиндра, его другого отца.
Тьма забирает всех. Перед ней никто не может устоять.
***
«Моя Хварна, свет моих очей... Я предупредила её о приливе тёмных волн, отсюда и проистекает твоя судьба.
Не бойся и не убегай, не дай померкнуть твоей хварне и не разочаруй свою мать»,
— Тычинка истока Хварны
«Глупый мальчишка! Ты что же, как и твоя дурёха-мать надеешься, что сияние хварны так просто отпустит тебя? Ты был избран, твоя судьба — Харвисптохм, и сколько бы ты не прятался, тебе придётся однажды вернуться!»
Старуха много наговорила ему перед смертью.
Оказывается, «незнакомая старуха», которая ухаживала за его умирающей матерью, — это его родная бабка.
«Связалась, дура, с рыцарем скверны, родила от него тебя. Жила бы и жила, если б не ты!»
Кэйя слушал её спокойно. Ему было — официально, по документам, выправленным Крепусом Рагнвиндром — двенадцать лет. И вместо церемонии посвящения в оруженосцы Ордо Фавониус он сбежал в Сумеру, потому что остро ощутил, что так должно быть.
— Тебя, видно, попрощаться привела судьба, — выдохнул вместе с дымом морщинистый сухой старик, его дед и муж старухи. — От неё никуда ты не денешься, как не беги.
И только Кэйя хотел было возмутиться, старик затянул знакомый до мурашек мотив: «Fortune plango vulnera stillantibus ocellis». А потом, видя круглые от шока глаза внука, рассмеялся горьким лающим смехом.
— Какие же они все дураки, а? Бегут и бегут от судьбы, не понимая, что тем самым только быстрее вращают великое колесо Фортуны. Знаешь перевод этой песни, мальчик?
Я оплакиваю раны, нанесенные судьбой,
Слёзы взор мне застилают непроглядной пеленой.
Ты подарки преподносишь всё другим, моя судьба,
А меня обходишь мимо ты упрямо как всегда.
Старик спел ему, на общем, на Тейватском, всё ту же песню. А потом они разошлись в разные стороны: Кэйя вернулся домой, к Рагнвиндрам, а старик уехал в столицу, создавать книжный клуб и писать лёгкие романы.
«Всё равно Ордену Скептиков пришёл конец, но Судьба так просто не сдаётся. Ты волен делать, что хочешь, все равно будет лишь то, что будет. Сам выбирай, кого спасти, а кого обречь. Тьма она коварна, мальчик. А единожды коснувшийся её... лучше б ему умереть быстро».
***
«Это твой шанс. Ты наша единственная надежда», — сказал ему на прощание отец.
В подземелье, в Каэнриах, стало до невозможности неспокойно: проклятие разбушевалось, уничтожая каждого второго, хиличурлы стали какими-то особо агрессивными, и иногда дрались даже между собой, а на Кэйю жуткие рыцари (совсем непохожие на отца!) и противные маги бездны косились очень уж плотоядно.
«Над ним сияние хварны», — услышал как-то Кэйя. Те, кого он позже забыл, говорили о нём.
— Что такое хварна? — конечно же спросил он. И услышал в ответ:
— Это отметка, что судьба избрала тебя героем.
— Значит, я вырасту и всех спасу?
Он скорее почувствовал, чем увидел, что отцу его вопрос не нравится.
— Ты скоро отправишься в другое место, — странным тоном сказал он вместо ответа. — Там будет много вкусной еды и много других людей. Но ты не должен поддаваться соблазну праздной жизни и не должен никому рассказывать о том, что ты видел здесь. Если они узнают, они тебя убьют. Но там ты сможешь разобраться в своей судьбе. И тогда... тогда ты, дитя хварны, сможешь сделать выбор: погубишь ты нас или спасёшь.
— Убьют? — уловил главное, как ему показалось тогда, Кэйя.
— Не бойся. Ты маленький, слабый и жалкий. Люди Тейвата любят таких, как ты, ты им понравишься. Главное, не показывать, что ты умный, сильный и стойкий. Слабость будет твоей силой, и только так ты сможешь стать героем.
И на трон Судьбы когда-то я был поднят, было так,
А вокруг — несметно злата и цветочный аромат.
Жил тогда я процветая и других благословлял,
Но, упал, лишенный славы, и всё счастье растерял.
Птица Симург — это феникс с павлиньими крыльями, как выяснил Кэйя.
И когда Дилюк впервые запустил перед ним своего феникса, он вновь вспомнил про судьбу.
Так писали в умных-преумных книгах из библиотеки Ордо Фавониус. Симург — это феникс. Хварна — это тепло, огонь, печать власти. Разве всем этим не был Дилюк? Разве судьба не послала ему Дилюка, чтобы они вместе могли противостоять тьме? Разве выбор между Каэнриах и Мондштадом был так уж необходим? Разве нельзя спасти всех?
Глупый-глупый Кэйя.
Их общий отец умер от глаза порчи.
«Даже такой человек, как мастер Крепус, при угрожающей опасности смог поддаться злой силе...»
«Тьма забирает всех»
Мондштад сделал Кэйю слабым. Куда пропал тот мальчик, который сумел как-то пережить голод в пустыне при больной матери и заточение в темноте магом Бездны? Кэйя привык, что можно просто похныкать, притвориться слабым и тогда придёт братик Дилюк, пожалеет, утешит, спрячет от большого страшного мира за своей спиной...
«Пожалей меня, мне плохо», — с таким посылом он пришёл в ту ночь к Дилюку. К Дилюку, у которого в тот день — в день рождения! — на руках умер отец! Вспоминая это годы спустя, Кэйя испытывал пополам злость и тихое отвращение к тому дню. К себе.
Конечно же Дилюк его не пожалел . Но и не убил. Не сумел. Фортуна ещё не взяла с Кэйи его плату. Он ещё не успел стать героем.
***
«Лучше б ему умереть быстро», — сказал старик о тех, кого коснулась тьма.
«Ты сможешь выбрать, кого спасти, а кого обречь»
«От судьбы не уйдешь»
Кэйя практически слышал, как колесо судьбы с громким грохотом вращается у него над головой. Времени оставалось всё меньше и меньше, но он так и не почувствовал, что «всё понял» и готов сделать выбор. Скорее наоборот, чем больше он размышлял о «хварне добра и зла», тем меньше понимал, из чего он вообще выбирает.
А потому однажды, почувствовав, что момент настал, он просто собрался и отправился навстречу судьбе.
О том, что кто-то может пойти по его следам навстречу своей судьбе и своей хварне, даже не пришло ему в голову.
«Всё прекрасное, рождённое из Хварны цветов, должно встретить свою судьбу — увянуть и провалиться в грязь».