Work Text:
Oh, what a valiant roar
What a bland goodbye
The coward claimed he was a lion
I'm combing through the braids of lies
"I'll never leave" ...
"Never mind"
Все заканчивается, когда он впивается в шею Антуанетты. Сладкая, винная, терпкая кровь течет вниз по глотке к неживому бьющемуся сердцу, пока, наконец, тело не обмякает в руках. Лестат подносит запястье к ее губам, на секунду ощущая укол вины и ноту обреченности в собственном дыхании. Все закончилось, вот так просто, вот так легко – новый птенец вылупился из смертной скорлупы, двое других ступили на дорогу прочь от дома. Беркут срывается с насиженного места, рушит годами любимое гнездо, сталкивает птенца вниз, к полету, почти без подготовки и без надежды на будущее.
В порыве отчаяния, Лестат целует бледные дрожащие губы Антуанетты. Он знает, что ее перерождение будет недолгим. С десяток лет, может быть, не больше, пройдет прежде, чем его жестокие ангелы найдут ее и разорвут в клочья. Она могла бы быть звездой. Могла бы быть легендой. Но стала тем, чем стала – дрожащим птенцом в руках Лестата, рожденным, чтобы умереть.
Рожденным, чтобы стать живым щитом.
Все заканчивается, когда он тащит рыдающую Клодию прочь из поезда. Глотку дерет безумным, злым, язвительным смехом и Лестат смеется, глядя на то, как что-то хрупкое ломается внутри Клодии. Как она, упав с обрыва, отбив крошечное тельце об острые скалы, ловит ветер и взлетает с мрачной решимостью. Ее мраморные когти впиваются в ладони, и она сдерживает рыдания, смотря упорно себе под ноги. Там, под ней, Новый Орлеан укутан туманом и осенней сыростью. Лестат перехватывает ее, берет на руки, как носил раньше и Клодия молчит. От нее исходит жар, ее сердце рычит, она – совершенное создание, дочь тьмы и ночь возрожденная. Она попытается убить все, что посмеет сковывать ее.
Лестат знает это.
Знал это – в момент, когда она вернулась.
Все заканчивается. Ему тяжело думать об этом, поэтому он не думает. Наконец-то, спустя столетие, спустя столько мук и ночных кошмаров, спустя ненависть, презрение и дикую, неудержимую любовь, он начинает приближаться к чему-то похожему на понимание собственного отца. Лестат помнит удары; костяшки его пальцев навсегда украшены рубинными отпечатками попыток защититься. Помнит презрение и ненависть, помнит абсолютно непроглядную тьму высокомерия. Но все это теряет цвет рядом с памятью о том, как в сухих бледных руках отец держат все вокруг – в клетке, в цепях, никто не смел сделать вдох без движения его руки. Лестат ненавидел его за это.
Лестат наблюдал, с ленивым удовольствием, как Луи и Клодия не смеют даже переглянуться в его присутствии.
Не смеют поднять голос на главу семьи. Он ест первый, пока они молятся и благодарят несуществующего бога за фальшивые дары. Он входит в комнату и все разговоры замирают, будто его тень дотягивается до двух глоток и пережимает их, пока тиран, наконец, не займет свое место за пианино.
Тиран. Деспот. Высокомерный ублюдок.
Было ли отцу хорошо? Был ли он доволен страхом и ненавистью, которые пропитали каждую секунду его жизни? Сидел ли он вот так, как Лестат, с газетой в руках, упивающийся знанием, что загнанные в угол домочадцы не могут поднять глаза от пола? Хотел ли он убить себя, убить их, уничтожить все вокруг и продолжить сидеть посреди невидимого огня с газетой, с сигарой, с непроницаемым лицом?
Все заканчивается. Знал ли он, что все заканчивается?
Целовал ли он свою нелюбимую жену так же, как Лестат целовал любимого мужа, слыша, как часы отстукивают оставшиеся секунды? Знал ли он, что его целовали на прощание? Знал ли он, что прощаются с ним? Луи замирал и уходил куда-то в себя – но Лестат не останавливался. Он держал его в руках, как держал умирающую Антуанетту, как держал рыдающую Клодию – царь, слышащий шепот заговорщиков, знающий, что с каждым глотком вина он приближается к ядовитому порошку на дне. Был ли отец так же отчаянно жаден до жизни и до власти? Лестат помнит только ненависть и отчаяние, но теперь ненависть и отчаяние смотрят на него двумя парами лисье-рыжих глаз.
Теперь он – глупец на покосившемся троне.
Теперь он – чудовище из детских сказок.
Теперь он – отец, детоубийца, насильник.
Все заканчивается, заканчивается и он.
Это удивительно легко. Быть центром заговора, быть Цезарем среди Брутов, быть единственным препятствием к новой жизни и единственным оставшимся осколком прошлого. Антуанетта плетет свою слабую жалкую паутину и Лестат подкидывает мух к ее ногам, не говоря, что паутина не переживет утренней росы. Что из этой шахматной партии – Клодия, неблагодарная дрянь, самый яркий алмаз, выигрывает! – живыми выйдут двое. Что тиран всегда умирает, хотя бы для того, чтобы породить нового тирана.
Лестат смеется, глядя в глаза голодным до его крови лисам, когда-то давно бывшим его неоперенными птенцами. Лисы смеются в ответ, тявкают, объятые жаждой и страхом в равной степени.
Рокот шепота на последнем балу в этом столетии отдается эхом в ушах.
Все заканчивается.
Отца больше нет, как не будет и Лестата. Он замечает в каждом своем вдохе могильный холод, но выдыхает смех и фривольные фразы. Ничто не мешает ему сбежать. Ничто не мешает ему поджечь бальную залу и смотреть, как наступает новая глава в его истории. Ничто не мешало отцу не быть тем, кем он был. Власть и обреченность пьянят сильнее, чем кровь подсевшего на морфий. Лестат нежится среди толпы, среди мыслей о том, что его последняя любовь станет последней навсегда. Луи идет к нему, как идут на плаху, целует его, как королевы целуют детей перед тем, как в их покои ворвутся с ружьями. Он все еще прекрасен, как яблоко раздора, погубившее Елену; как Елена, погубившая Трою; как Троя, погубившая все вокруг себя. Невинна в своей белоснежной чистоте, схвачена и приведена на алтарь по жестокой случайности. Голубка, рожденная от беркута, ставшая лисой, вывернувшая себя наизнанку ради чего-то невыразимого. Лестат хочет просить прощения, но молчит, потому что даже в белоснежных кружевах, даже в раненых глазах и дрожащих губах он видит то, что увидел тогда.
Не Елену, жертву судьбы.
Геру, подвешенную на цепях между небесами и землей.
Когда она выберется из цепей, все пожалеют. Когда имя ее брата-тирана забудут, ее будут помнить. Когда ее неверный муж будет побежден своими детьми, как им был побежден его отец, Гера уйдет в леса к матери-земле. Она будет жива и она будет победительницей, даже потеряв все. Она будет царицей, даже если царство будет разрушено.
Она не закончится.
Луи перерезает Лестату горло, и на короткий миг, на долю секунды, Лестат чувствует, как миллионы лет бесконечной несправедливости исчезают в утреннем тумане. Он счастлив, он спокоен, он стоит на коленях перед любовью всей своей жизни, пока кровь тысяч течет ручьем на холодный пол. Тиран побежден, круговорот истории сделал новый виток.
Тиран побежден, все закончилось.
Лестат лежит в луже собственной крови, умоляет, молится под скрип пера Клодии. Жернова судьбы размололи его в прах, и он снова один, никогда не достаточен для того, чтобы оставить рядом. Никогда не достаточен для того, чтобы подарить смерть. Жалкий арлекин, сыгравший Цезаря. Ему бросят горсть мелочи под ноги, ему скажут, что он был великолепен и бросят, как бросают игрушку, потерявшую свою новизну.
И тот, кто так долго держал игрушку, не смеет подарить ей конец.
Тот, кто обещал, и обещал, и обещал, не держит обещание.
В конце концов, все, что остается с Лестатом – это горечь.
Он впивается в пахнующую тухлятиной крысу, тянет капли жизни из ее пищащего тельца, ощущая только горечь. Она был с ним с самого рождения. Ближе, чем детское одеяльце. Роднее, чем дом. Горечь сожаления, горечь обиды, горечь разочарования. Лестат вытаскивает сам себя из глубин свалки, кусая губы, кусая горькую полынь, стебель которой он сжал в зубах, едва появившись на свет.
Все начинается; он не знает, сколько еще в нем осталось сил и желания играть одну и ту же роль. Смерть не убила в нем любовь, но убила надежду. Без нее любовь превращается в тихое осеннее утро на кладбище. Без нее любовь – старая рана, болящая на погоду. Лестат носит в себе несколько, но чувствует, с невыразимой горечью, что эта новая, оставленная его лисами, будет болеть сильнее всего и не зарастет до конца никогда.
Все начинается; никогда не заканчивалось.
Our field of dreams, engulfed in fire
Your arson's match your somber eyes
And I'll still see it until I die
You're the loss of my life