Work Text:
Теперь просыпайся на «раз-два-три» -
Остальное досмотрим днем.
Один, два, три.
Шестнадцать, семнадцать.
Тридцать девять, сорок, сорок один.
Сто двадцать семь, сто двадцать восемь, сто двадцать девять.
Та же продрогшая урёма-лес: мёртвые деревья костлявыми лапами протыкали задымлённое небо, холод продирался под кожу и грел кости, в зябкой духоте повисло тошнотворное зловоние зыбуна. На дрожащих ладонях — окаменевшая тина, чернь, кровь. Отмывай — ввек не отмоешься.
Паровозный гудок протаранил застывший воздух, и земля под некрепко стоящими ногами испуганно задрожала от громовой дроби колёс-копыт. Шаг, ещё, ещё, ещё — шпалы скрипели, стонали. Обогнать поезд, себя, время, смерть.
Всё пустое: Топи — сама смерть. Ни обогнать, ни догнать, когда у чудовища в пасти.
Шаг, ещё, ещё, ещё — в сторону, в сизое марево, развалившись плашмя на лопатки. Разорванное небо блестело серебром дождливых слёз и падало, не долетев до закрывшихся глаз.
В доме бабы Нюры всегда пахло сырой древесиной, пряными травами и могильной землёй. Шерстяное одеяло нисколько не согревало — Денис дрожал, напряжённо сжимая челюсти, чтобы не стучать зубами. В сером солнечном свете летала пыль, оседая на Сонину пустующую постель, чёрно-белые портреты и прикрытые Денисовы ресницы, трепещущие, будто от ветра — кто-то оставил открытой форточку. Безмятежная пустота в мыслях никогда ещё не была так желанна, и Денис, абсурдно успокоенный безысходностью и отчаянием, умиротворённо закрыл глаза, надеясь досмотреть свой приевшийся (вечный) сон.
— Райз энд шайн, господин айтишник!
Покой Денису даже не снился. Рядом с Максом — тем более.
Тяжеленная ладонь свалилась на его хрупкое плечо, тормоша, почти выламывая ключицу. Денис недовольно замычал, крепче хватаясь пальцами за одеяло, последнюю границу между его маленьким миром гармонии и раздирающим мозги хаосом Топей, и зажмурился до белых пятен, рассыпающихся под веками стекляшками из калейдоскопа.
— Давай-давай, неженка, хорош дрыхнуть, — Максим нагло стащил одеяло, выкинув его Денису в ноги. — У нас с тобой сегодня дело важное. Поднимайся, — он растрепал Денисовы волосы напоследок, уходя восвояси, на кухню.
В доме было в основном тихо; только Макс гремел посудой и чертыхался себе под нос. Бабу Нюру Денис не видел с того дня, когда нахальный журналюга вытащил его за леопардовую шкирку с того света, с илового дна, где Титов надеялся похоронить свою обречённую судьбу вместе с Хозяином, чтобы в лучших традициях островской драмы, чтобы не смерть, а освобождение. Максим, как обычно, всё испортил. А потом решил оккупировать дом стариков и заодно запереть Дениса в импровизированной клетке — умереть теперь не получалось: Кольцов повсюду его доставал и возвращал к себе, приковывал цепями к своим рукам, ногам, рёбрам, к сердцу.
На столе — три зелёных червивых яблока и две чашки с дымящимся чаем. Упав на стул, Максим кивнул в приглашающем жесте и проследил за Денисом, медленно усаживающимся на предложенное место и недоверчиво-равнодушно покосившимся в сторону угощений.
— Не боись, — Кольцов подвинул чашку к нему. — Я тут, пока ты в лесу валялся, подсуетился, нашёл, где взять чистой водички. Ну, водичка сомнительная всё равно, но уж чем богаты.
Денису всё равно: после всего уже пережитого отравленная вода — последнее, о чём он побеспокоится. Если всё равно не жилец, есть ли разница?
— У Аринки своей выпытал, что ль, добытчик? — съязвить было важнее.
Макс сморщил лицо в отвращении-недовольстве и пнул Денисово колено под столом.
— Ну не напоминай ты, будь человеком.
Денис ведь пытался. Ну, быть человеком. Образование получил, работу нашёл, модное приложение создал и раскрутил, налоги платил, власть не уважал, маму слушался — куда уж человечнее?
Просить его быть человеком теперь — вот уж смех. Не живой и не мёртвый, застрявший где-то между собственной постелью и могилой, с щекочущими мозги опарышами, Денис теперь меньше всего напоминал человека. Просто опустевшая оболочка — даже не тень.
— Надо отсюда когти рвать, Дениска, — Макс педантично чистил яблоко — мыть не захотелось — и поглядывал исподлобья. — Херню эту ты утопил, герой-водяной, так что нас теперь ничто не остановит.
Спорить не хотелось. Денис только устало посмотрел на него — пусть по глазам читает.
— Материала для сенсации не хватает, но и хер бы с ней, — продолжал Макс, нарезая фрукт на дольки, и протянул одну Денису; тот лениво дотянулся до чужой руки, принимая. — Выбраться бы отсюда, а остальное уж как-нибудь.
Денис посмотрел на него снисходительно, как на ребёнка, который откровенную ерунду несёт, и сказать-то ему нечего — маленький ведь, глупенький ещё, не поймёт всё равно. Но он всё же небрежно попробовал:
— Макс, я обошёл ебучие жэ-дэ-пути трижды. По кругу.
Все дороги — в Топи. Они обречены.
Эта неприятная правда легко укладывалась в Денисовой голове после того, как он увидел, как под его-не-его руками отлетела Элина. Ему давно следовало смириться: опухоль разъела бы его мозги и без хозяйских опарышей. Он ведь не верил в чудо, и чуда действительно не случилось: исцеление ценой собственной души — такая себе божья благодать. Так не лучше ли уйти достойно, даже почти как-то храбро?
— Похер, Дэн, — Максим отмахнулся от его сомнений, как от назойливых мух. — Я тебе говорю, у нас получится. Верить надо, усёк? Вот это прям тот случай, когда надо тупо поверить.
Не распыляясь на эмоции, Денис молча ушёл, развалился на скрипучих ступеньках крыльца и достал сигареты, закуривая.
Тупо поверить? Он верил в невозможность их спасения. Даже тогда, в лапах Хозяина, он чувствовал свободу где-то на кончике языка, почти дотягивался до неё дрожащими пальцами. Теперь всё бессмысленно: они увязли в болотной трясине по горло, тина липла на гланды, ил забивался в ноздри — и не убежать. Из болота не убегают — вязнут только сильнее.
Максиму доказывать бесполезно. Он вбил себе в голову дурную идею, а Денис — просто жертва его отчаяния. Послушно пойти следом, петляя по давно исхоженным вдоль и поперёк лесным дорогам, он, конечно, решил совершенно добровольно, но если бы не Максовы цепи, звеневшие у Титова и в ушах, и в сердце, хрен бы он двинулся с места — ему и в избушке у бабы Нюры удобно встречать неизбежный конец.
Станция, киоск, листовки — и снова, и снова, и снова. Небо розовело, отдавая рыжиной у солнечных боков. Замкнутому кругу железнодорожных путей конца края не видно, и только Кольцов упорно шёл вперёд, напряжённо сжимая лямки рюкзака за спиной, и оглядывался то воровато, выискивая что-то в рядах одних и тех же деревьев, то беспокойно, убеждаясь, что Денис шёл следом, не сбежал и не бросил. Денис бы, может, сбежал и бросил, но в Топях с развлечениями тухляк, а тут хоть на потуги Макса посмотреть можно — сомнительное веселье, но лучше, чем ничего.
— Надо захотеть, Дэн.
Максим остановился без предупреждений — Денис в него врезался сзади, царапая замком рюкзака щёку.
— Они из Топей выхода не найдут, потому что не хотят, — он продолжил, повернувшись лицом к Денису, и всмотрелся в его глаза с настойчивой мольбой. — Им и тут норм, ферштейн? Вот они и застряли. А я не хочу, Дениска. Мне домой надо, в Москву. И тебе надо. Надо же, Дэнчик?
— Я уже не знаю, Макс, — Денис пожал плечами — не врал ни на мгновение. — Я как будто ничё уже не хочу, веришь?
— Не-не-не, старичок, так не пойдёт, — Максим подошёл ближе, совсем вплотную, и обхватил своими руками-лапищами Денисово исхудавшее, болезное лицо. — Рано крест ставишь, слышишь? Нам надо в Москву. Надо выбраться из этой задницы, а дальше мы придумаем. Какая бы херь ни была, Дэн, хуже уже не будет, да? Ну и дома помирать всяк приятнее, ну согласись.
Иногда Денис так и представлял свою смерть: в квартире, в кровати, во сне, чтобы даже не заметить последнего вздоха. Это был вариант для редкого прихода оптимизма; в остальное время он в своих фантазиях умирал медленно, корчась от боли, заходясь в очередном приступе — к счастью, на этот раз последнем. Иногда он мечтал отдать концы на больничной койке, держа за руку маму, чтобы она его успокаивающе гладила по голове и обещала, что вот-вот, совсем уже скоро полегчает, отпустит, станет хорошо и спокойно.
Умирать дома приятнее, чем в потерянных ебенях российской глуши, тут Макс безусловно прав.
В доме у бабы Нюры не всегда было так холодно: поначалу даже приятно, как-то почти уютно — лучше, чем под неприветливыми тучами Топей. Теперь холод лез настойчиво, кусался, вгрызался во внутренности. Стуча зубами, Денис мотыльком летел к костру — прижимался к горячему боку Макса, захватившего его в свои крепкие, чуть ли не удушающие объятия. Озноб отступал, раненным зверем покорно склоняя голову перед внутренним светом Максима, и Денис засыпал, убаюканный чужим сопением-мурчанием, как младенец — самой нежной колыбельной.
Утром — ни слова. Сонные обжимания охранялись необговорённым, но совместно принятым обетом молчания, и темнота, скрываясь по углам маленькой комнаты, растекаясь под половицами и на потолочных балках, клялась не выдавать ни их трусости, ни их слабости, ни сладости взаимных касаний. Денис курил прямо в постели, лениво водил пальцами по перекинутой через его худое тело руке Максима, талантливо притворяющегося спящим, а потом торопливо выбирался из кровати и бежал: на кухню, на улицу, в монастырь к Соне — куда угодно, только бы Максовы проницательные глаза не нашли его и не заглядывали в душу то ли с обещанием, то ли с исцелением. То ли с проклятием.
— Ты хочешь домой? — Денис докуривал четвёртую сигарету, забившись в угол, вжимаясь в каменную стену, будто хотел слиться с монастырём-чудовищем в одно тело, раствориться в нём, оторваться от собственных костей и плоти.
Соня молчала и улыбалась, как умела: блаженно, покорно, рабски. Её взгляд — везде и нигде: всё искал Лизу, находил её в обшарпанных господних образах и собственной тени. И ничего другого она не хотела — всё уже обрела, отыскала, отмолила. Соня погрязла в нерастраченной любви и чувстве вины, осталась умиротворённо-беспокойной тенью, блуждающей в полумраке чудотворного монастыря. Она не хотела домой — она уже дома.
Макс улыбался совсем иначе: нахально, бесстыже, вульгарно,живо. Его глаза постоянно метались, но в конце концов обретали покой где-то на Денисовой фигуре, предпочтительно — на его глазах, чтобы встречаться взглядами и то ли ненавидеть до скрипа зубов, то ли дышать только друг другом. Он не мог усидеть на месте, не терпел недосказанности и хотел получить всё и сразу, и на набожную, покорённую своими же страстями Соню совсем не походил — не мирился, не сдавался, не отступал.
У Дениса силы бороться закончились ещё в немецкой больнице, когда монотонный докторский голос, не напустив даже немного сочувствия ради приличия, объявил его неоперабельным. Он честно барахтался, пытался за что-то цепляться — за божьей милостью, вон, поехал даже, — но в глубине души всё время осознавал: бесполезно. Он ведь даже смирился почти: прожил не прям уж достойно, но сносно, можно и умирать, не сожалея. Только с мамой попрощаться хотелось по-человечески: она ничего плохого не сделала, не заслужила такой подлости, чтобы он ушёл вот так, ни слова не сказав напоследок. Но от того, что она не заслужила, видеть её и не хотелось — ни к чему рвать её без того истерзанное сердце.
— Уходи один.
Голос у Дениса слабый, едва различимый в шуме его сердцебиения. Он устало прикрыл глаза, чуть ощутимо сжав пальцы на Максовых коленях; на них же лежал головой, подставляясь под тошнотворно-нежные прикосновения, успокаивающие возню в воспалённых мозгах.
— Не могу один, — Максим перебирал пряди, оттягивал, накручивал; невесомо съезжал костяшками по острой скуле, кончиками пальцев тянулся к рёбрам носа. И всё гремел проклятыми цепями, теперь совсем тяжёлыми, почти неподъёмными — у Дениса точно удержать не выйдет.
Макс отбитый на всю свою кудрявую башку. Встань и беги, не оглядываясь, — нет, он сидел рядом с Денисом, как послушный пёс у хозяйских ног, всё ждал чего-то и ковал сталь кандалов, приковавших их, окаянных, друг к другу. Если бы Денис умел просить у Бога, молил бы избавить его от распроклятого Максима Кольцова, отправить эту двухметровую дурость первым рейсом в Москву и не дать ему вернуться в обречённые бесовские Топи даже в мыслях. Но Денис не умел, и потому предписано им сгинуть в трясине вместе.
Руки у Максима такие же проницательные, как глаза: точно знали, как прикоснуться, где надавить сильнее, где приласкать. Денис, растерявший ощущение собственного тела будто целую вечность назад, чувствовал себя неоправданно целым под Максовыми ладонями, разгоняющими кровь по венам и импульсы по нейронам. Тепло, светло, спокойно, и жизнь словно не столь невыносима, и смерть точно не столь желанна.
— Если я никогда не захочу, всё равно останешься?
Макс выпустил густой сигаретный дым — мутная хмарь над головами — и прижал горячую ладонь к Денисовой груди, как если бы хотел отыскать под трещинами рёбер ещё живое сердце.
— Останусь.
— Чокнутый, блять.
Хохот искренний и слишком человечный — у Дениса трепетно зашевелилось что-то в животе, сжимая органы до сладко-тёплой истомы. Максим смеялся, а казалось, что дробил Денису кости, перемалывал в труху, в пыль, оседающую на продрогшие лёгкие и прогнившее сердце. Отрезанные ноги ещё долго болят, и отказавшие органы — тоже.
В доме у бабы Нюры никогда не спалось спокойно, но руки-лапища Максима держали бережно и надёжно, отгоняли клокочущую гневом и угрозой тьму, вытаскивали из помойной ямы кошмаров и страхов. Денис жался к его груди, прятал искажённое лицо в пропахшей потом и смертью шее, дышал его кожей, теплом и лаской.
Максим ведь тоже не заслужил такой подлости. Он мудак и придурок, продажный журналюга-желтушник, и это из-за его неоправданного альтруизма они застряли в Топях. В нём не осталось ничего святого, но весь он — свет. Его бы в Москву, чтобы дальше подлизывался к главреду и строчил свои проплаченные статейки. Ему не место в порочном кругу дантовского ада — во всяком случае, не в этом и не сейчас. И Денис не верил в чудо, но верил, что если Макс захочет выбраться, то непременно сможет. Только выбираться ему предречено одному, а он, безбашенный, право слово, упирался рогом в Дениса и двинуться с места без него не хотел. Самому себе могилу копал, но как хотел — с Денисом рядом.
— Под Богом ходить страшно, но рядом с Ним спокойнее, — Соня водила руками в воздухе — гладила, услаждала, успокаивала, — и не отводила рассеянно-нежного взгляда от своих пустых колен. — С Ним и с ней… Что потеряно, то отмолено, Денис.
Денис стоял в проёме, привалившись к стене, с отвращением вдыхая спёртый воздух и горечь свеч, и смотрел на неё с холодным сочувствием и раздражающим пониманием. Истлевшая сигарета обожгла пальцы — не больно, но наконец-то неприятно. Уходя, Денис не обернулся ни на развалины монастыря-чудовища, ни на кости проглоченной им Сони, ни на призраков собственных ошибок.
Что потеряно, то отмолено.
У Макса растаял дым на губах, спёрло дыхание и заколотило по груди, когда Денис, нагло притянув за воротник жилетки, поцеловал его в первый раз. Его горячие ладони смело шарили по Денисову телу, тянули к своему, и раствориться в нём Денису нравилось больше, чем гнить в монастырских стенах. Отрезанные ноги ещё долго болят, и отказавшие органы — тоже. Но только живое сердце могло чувствовать такую омерзительно-нежную, терпко-пылкую привязанность. И цепи никогда ещё не весили так ничтожно мало, как в момент горестно-сладкого осознания своей обречённости — Денис пропал в Максовых глазах, руках и душе по собственной же воле.
— Я не хочу возвращаться в Москву, только чтобы подохнуть у тебя на руках, — он сжимал пальцами выжженные солнцем кудри, выискивая поплывший довольный взгляд Максима своим.
— Ты без таблеток, и приступов до сих пор не было, — Макс спонтанно рассыпал поцелуи по его лицу с непривычной Денису ласковой игривостью. — Старый хер, походу, и впрямь фея-крёстная — тыкву твою в здоровую голову превратил.
— Но если…
— Потом, Дэн, — Максим бессовестно перебил, подцепил его губы своими для короткого поцелуя и малодушно укусил нижнюю. — Давай выберемся сначала, лады? А там хоть небо на землю упадёт — решать, чё делать, будем потом.
Надо захотеть, Дэн.
Не так давно Денис хотел не порушить акции очередным медиа-доёбом и чтобы совет директоров не фонтанировал на собраниях бесполезными инвестиционными предложениями. И чтобы мама обрела покой и не забивала голову вопросами организации его похорон.
Теперь?..
Маме все ещё хотелось покоя. Себе — хоть бы крохотного шанса на жизнь. И Максу — счастья и благополучия где угодно, лишь бы подальше от Топей. (Может быть, с Денисом, если очень повезёт.)
Денис не верил в чудо, но очень хотел. Может быть, поэтому, не обернувшись в последний раз, он уверенно принял протянутую руку Макса и позволил затащить себя в мчащийся в никуда поезд. Может быть, потому что верить Максу легче и приятнее, чем в чудо.
Может быть, только эта вера и привела их под пасмурное московское небо Ярославского вокзала.