Work Text:
Джейс просыпается.
Не рывком, хотя почему-то кажется, что должен. Вместо этого он выбирается из сна, как из болота. Тело колюче гудит, будто после удара током, на языке оседает резкий, металлический вкус озона. Сквозь едкое марево сна Джейс озирается, словно не сразу узнает, где он: солнце пробивается сквозь шторы, золотя высокий потолок – он в своей спальне, конечно, где же ему еще быть. Рядом с ним простыни уже опустели, и вокруг разливается запах свежего кофе. Джейс не помнит, когда последний раз вставал так поздно – когда последний раз – когда –
Боль бьет ударными тарелками в виски, и на секунду глаза застилает непереносимо-белым. Джейс сжимает переносицу и дышит ровно – вдох-выдох, не бойся, Джейс, ничего не бойся теперь, эхом звучит голос Виктора в ушах – когда он успел это сказать?
Джейс трясет головой и откидывает тяжелое одеяло – он помнит, точно помнит – как Виктор любит его вес, как закутывается в него с головой ночами. Джейс опускает ноги на паркет иштальского дерева, Мел помогала его выбирать, когда они – когда?
Он бредет из спальни, уперев основания ладоней в глаза. В их маленькой гостиной зажжен камин, Виктор стоит перед ним, одетый с иголочки, развернув свежий “Вестник Изобретателя”. Его кофе одиноко остывает на столике рядом, но Виктор настолько увлечен, что не замечает ни его, ни Джейса, буквально с носом зарываясь в разворот так, что торчат только пряди волос на затылке да у основания шеи. Взгляд спотыкается о выпирающий над воротником позвонок, и желание обнять Виктора сейчас же, немедленно, врезается под ребра, перекрывая дыхание. Мир расползается цветными пятнами, в ушах звенит, и Джейс может чувствовать только отсутствие Виктора в своих руках, а мгновением позже он уже обхватывает его, стискивая под грудной клеткой, зажимает его в себе, наверняка причиняя дискомфорт и едва удерживаясь, чтобы не сжать сильнее. Виктор вздрагивает в его руках, коротко и остро, и Джейс зарывается носом в его волосы, вдыхает чужой запах, свежий и легкий, без оттенка лекарств и болезни. Он так давно хотел сделать именно это, так давно – он не помнит, когда последний раз вот так обнимал его, не помнит когда – когда –
Следи за курсом, Джейс.
– Кто-то сегодня предается всем порокам, а? – говорит Виктор и все-таки – наконец-то, наконец-то – откидывается ему на грудь, скованным, почти неловким движением. – Я думал вовсе тебя не будить, чтобы ты проспал свой Совет.
Он говорит тихо и осторожно, словно по льду ступает, но Джейс только зарывается в его волосы глубже, губами вжимается в макушку.
– Очень жестоко, – говорит он со странным, неуместным облегчением, но его слов почти не слышно, они тонут у Виктора в волосах, в треске камина, в скрипе половиц, в солнечном свете который крадется у Виктора по плечам, скрадывая углы. Джейс хочет вернуть их себе обратно и проходится там, где на Виктора мягко ложатся лучи, заменяя их тепло своим – от плечей по рукам, и дальше – на ребра: они не выступают больше, грозясь прорваться сквозь ткань, Джейс проходится по каждому, проверяя, опускает ладони ниже, на талию, на узкие бедра, удерживает, когда Виктор ломко тянется к приставленной рядом трости. Он кажется таким осязаемым сейчас, таким земным и окрепшим, словно метриализовавшимся наконец-то – мысль идет рябью и прорастает сквозь сознание желтыми тюльпанами, но Джейс гонит ее, не собираясь терять больше времени. Вместо этого ведет носом по тонкой шее, прикусывает там, где кожи касается воротник. Он уже опоздал – так сильно, бесконечно опоздал, что хуже не будет – Виктор вздыхает отрывисто, почти удивлено, и все никак не убирает проклятую газету, так что Джейс мнет ее сам. Бумага шуршит и падает на ковер с коротким сухим звуком – или это снова вздыхает Виктор? Джейс целует его за ухом, успокаивая, устраивает ладонь внизу живота, привлекая ближе –
– Кофе стынет, – говорит Виктор, неровно и вдруг непривычно резко. Джейс не помнит, чтобы он так холодно его осаживал – не в такие моменты, Джейс не помнит, Джейс не –
Виктор оборачивается к нему, его глаза горят янтарным огнем. Мгновение зависает между ними, растягивается радужной паутиной, и Виктор разрывает его, улыбаясь и качая головой.
– Ты, может, и решил, что Совет сегодня обойдётся без тебя, но я себе такой роскоши позволить не могу, – говорит он, словно ребенку, и в этом голосе Джейс слышит того Виктора, что он встретил столько лет назад: педантичного, блестящего ассистента, скоро затмящего своего профессора – всех профессоров. Джейс тогда буквально трепетал перед ним, был почти в ужасе – в ужасе – почти –
– Увы. Лекция с утра, – слова выдергивают его из петли мыслей, снова.
– Да, – говорит Джейс. Собственный голос гулко звенит и разбивается эхом, когда он кивает. – Да, да. Конечно.
Конечно, на этой неделе у Виктора лекции – о рунах, он так их ждал, читает в первый раз, так долго согласовывал программу, не спал ночами, так переживал. Как только Джейс мог забыть, как он мог –
Дверной звонок вгрызается в их маленькую, на двоих, тишину. Виктор проворно подхватывает трость и идет к двери – так-так-так, в тон часам над камином, Джейс помнит, как они вместе улучшали пружину, чтобы дольше был запас хода.
– Доброе утро! – говорит в дверях Скай. Джейс слышит ее будто сквозь толщу воды. – Вот, материалы, что ты просил. Все готово для демонстрации, только дай знак и… О, здравствуй Джейс. Ой!
Что-то в ее голосе заставляет Джейса обернуться к ней, будто она в опасности, будто – Но Скай цела и невредима – конечно, с чего бы ей не быть? Впрочем… Впрочем, только сейчас, по её вспыхнувшим скулам и смущенно отведенным глазам Джейс понимает, что, как встал с кровати так и остался в белье. Виктор смотрит на него долгим, тяжелым взглядом, но ничего не говорит, только улыбается едва-едва, пока Джейс смущенно пытается прикрыться – за неимением лучшего варианта – все той же газетой.
– Хорошего дня, – говорит Виктор. Он снова совсем рядом, кладёт руку Джейсу на плечо. Джейс наклоняется, целует тыльную поверхность кисти. Виктор вздрагивает опять, совсем чуть-чуть, вглядывается в его глаза, словно ищет там ответ на вопрос, который Джейсу не ясен; словно никак не привыкнет, хотя Джейс знает, наверняка знает, что делает так часто – знает ли?
Виктор уходит со Скай и Джейс остаётся в гостинной один. Сегодня – Совет, да. Заседание о... налогах на экспорт? Санитарных правилах хранения портовых грузов? Он, кажется, настолько размечтался о том, что оставляет пост и покидает Совет, что фантазия кажется уже реальней действительности. Мысли распадаются на мерцающий спектр, вкус озона снова искрится на языке, Джейс сдавливает виски и решает, что с капризной мигренью толку от него все равно будет немного.
Он шлет Мел телеграмму о том, что нездоровится – "Конечно. . . " приходит ответ почти сразу, словно никто не удивлен. Три четкие точки укоризненно смотрят на Джейса, и он с нежностью смотрит в ответ. Он думает, как любит её, как не представляет без нее своей жизни – их жизни – с глупой неловкостью вспоминая вдруг давнюю, совсем юношескую влюблённость, будто это было вчера. Смешно, что когда-то это чувство почти прожигало грудь там, где теперь осталась только тихая нежность.
Джейс собирается неспешно: кухарка уже ушла, но завтрак ждёт на кухне, как и бережно оставленный в тепле кофейник. Джейс пьет свой кофе, листая пострадавший “Вестник”, потом долго, не моргая смотрит в гардероб, перебирая одну за другой их перемешанные вещи: свой консульский мундир, церемониальную мантию Виктора, их фраки со свадьбы Кейт и Вай – веточка букета, что Кейт метко забросила Виктору прямо в руки до сих пор приколота на лацкан, Джейс проходится по ней пальцем и лепестки разлетаются разноцветными бабочками.
В глазах снова мерцает, Джейс отстраняется, тяжело хватаясь за дверцу.
Довольно, ему пора на воздух, решает он.
В Академию он приходит уже почти в обед – рассеяно кивает давним знакомым и тем, кого помнит только по с ежегодных благотворительных вечеров. Отчего-то он опасается – осуждения или вопросов, он не понимает толком и сам – но ничего, кроме поднятых бровей и удивленного шепота за спиной его присутствие не вызывает. Никто не набрасывается с цероминаильными приветствиями, не отводит под локоть в сторонку, чтобы заговорчески обсудить финансирование определенно уникального проекта и уж тем более – слава всем богам – никто не пытается остановить его или, хуже – узнать, что именно он здесь забыл. Правда в том, что Джейс не знает и сам, но ключ от его – их – бывшей лаборатории так легко ложится в руку, а дверь так привычно поддается, будто и не прошло всех этих лет.
Внутри все покрыто пылью: стулья, доска, те редкие островки столешницы, что виднеются под их столь же пыльными чертежами. Солнце заливается в высокие окна и пыль чуть сверкает в воздухе, и с ней будто сверкает запертая здесь их юность, резонирует в пустых стенах и ждет.
Едва касаясь, Джейс проводит пальцами по разбросанным веером чертежам – Викторовым, судя по почерку и петляющим по полям заметкам. Что было бы, получись у них все тогда? Если бы они изменили мир, что было бы сейчас – с Пилтовером, с ними? Ответ словно где-то совсем рядом, ждет на поверхности сознания, цельный, как давно законченный макет, Джейс разворачивает его слой за слоем сквозь кислотный звон –
– Все-таки прогуливаете, Советник? – окликивает со спины самый родный, самый лучший на свете голос, сердце откликается, восторженно ударяясь в ребра, и Джейс прикрывает глаза. – На случай, если захочешь вернуться: у нас как раз свободно место ассистента. Хеймердингер рассмотрит твою кандидатуру по старой дружбе, я уверен.
Виктор подходит медленно, мерный стук его трости все ближе, перекликается со стуком сердца у Джейса в груди. Так, с закрытыми глазами, ему кажется, что они снова молоды, снова готовы всем рискнуть, снова пьянеют от возможностей, от отсутствия пределов и друг от друга.
– Меня обвинят в неуставном поведении, – говорит Джейс и улыбается своим же словам.
– С прогулами действительно придется завязать, – голос Виктора так близко, что Джейс почти чувствует его на вкус.
– Я закручу интрижку с деканом.
Виктор цокает с деланным упреком. Его трость стучит в последний раз, когда он приставляет ее к столу – шуршит бумага, Джейс слышит, как он присаживается прямо на старые тетради, почти видит, как изгибается его бровь.
– Что ж, это в самом деле может стать проблемой. В случае, если об этом узнают.
Джейс оборачивается на него наконец, и взгляд Виктора моментально густеет как медовое вино. Джейс подходит ближе, опирается о столешницу по обе стороны от викторовых бедер.
– Боюсь, я буду из рук вон плохо скрывать свои намерения. Всем окружающим будет крайне неловко, – говорит он почти Виктору в губы.
– Неужели, – тянет тот, и Джейс больше не может ждать.
Он и так терпел слишком долго, все эти годы, сам себя уговаривал, что это блажь, что это неправильно и неверно, что это – что? Он жмурится и дергает головой, раскидывая мысли по местам, и целует Виктора – сильно и настойчиво, берет за подбородок, задавая угол и заставляя раскрыться сильнее, упиваясь тем, что имеет на это право, что ему позволяют, что он позволяет себе сам. Виктор всхлипывает, сорванно, и жалостно, и жарко, будто для него это тоже – как в первый раз. Джейс теряется в этом звуке, в том, как Виктор льнет ближе и отвечает жарче, стоит ему отпустить себя и перейти одному ему известную черту – теряется, и пропускает момент, когда чужие ноги обхватывают талию, замком сцепляясь за спиной. Виктор цепляется ему за волосы, за плечи, словно вместо столешницы под ним пустота, холодная бездна, и только Джейс может его удержать. Виктор перехватывает инициативу, плавно, но неуклонно, ведет поцелуй грубее и резче, и так одуряюще правильно, что Джейс сам стонет в его губы, толкает его глубже на стол, почти укладывая на спину – снова шуршат бумаги, что-то валится, но Джейсу не до этого, слишком Виктор потерянный и открытый в его руках, такой хрупкий и невероятно, невыносимо красивый, что Джейса вдруг прошивает страх: что, если он физически не сможет остановится, что, если не сможет сдержаться сейчас, после всего, после всего —
– Портишь будущие экспонаты музея Джейса Талиса, – Виктор шершаво смеется ему в шею и откидывает голову, когда Джейс прикасается к его кадыку губами. – Самого прогуливающего Советника в истории.
Джейс выпрыстывает его рубашку из брюк, пробирается пальцами под ткань и по позвонкам – вверх. Виктор дрожит коротко, будто от озноба.
– Ничего, – Джейс едва может говорить, дрожь передается ему, оседает озоновой рябью внизу живота, кристаллизуется под ребрами. Кажется – он распадается, буквально, на атомы, и собирается обратно, но по другим чертежам. Он говорит упрямо, словно этому чувству назло:
– Вставят модель хекс-ядра, и дело с концом.
Виктор каменеет у него в руках – моментально. Упирает ладонь в плечо, отстраняя, и Джейс послушно отшатывается, смотрит ему в лицо и не может сфокусировать взгляд, словно Виктор перед ним не то двоится, не то распадается напополам, расходится гармоническими рядами и собирается обратно в нечеткую картинку.
Не своди с курса взгляд.
– Что? – голос Виктора дрожит металлическим эхом, но будто возвращает Джейса в действительность, пригвождая в ней. – Ч-что ты сказал?
Джейс думает “хекс-ядро” и в висках снова заходится боль, слово многогранником раскладывается перед глазами и собирается воедино, каплей падая в память и поднимая волну, что захлестывает Джейса с головой.
Он приходит в себя на полу, уткнувшись Виктору в острые колени – длинные пальцы гладят виски, перебирают волосы. На скулу ложится холодная – человеческая – ладонь, из плоти и крови, и Джейс льнет к ней, бездумно, как истосковавшийся пес.
Память вьется фракталами в рисунок, который Джейс не может прочитать. Он задыхается, слова не идут, а глаза жжёт, и он запоздало чувствует на лице влагу.
– Все так... спутанно. Как калейдоскоп. Что...? Что мы..?
– Что ты помнишь? – мягко спрашивает Виктор у него над головой.
– Вчерашний ужин, – хочет усмехнуться Джейс, но звук выходит слишком тонким, чтобы посчитать попытку успешной. – Повестку сегодняшнего совещания Совета. Как нёс тебя в лабораторию, а ты уже не дышал. Как ты сказал мне уходить, но не помню, откуда.
Он пытается зарыться лицом глубже в чужие колени, пока дыхание не выравнивается, и только потом поднимает на Виктора глаза.
– Что мы сделали? Что там случилось?
– Я... – Виктор отводит взгляд и опускает плечи, сутулится и весь становится словно еще тоньше, эфемернее, будто сейчас растворится вовсе. Джейс рефлекторно хватает его за руку, пытаясь удержать, и Виктор снова вздрагивает, под пальцами Джейса сжимает свои в кулак.
– Не скажу, что легко вспоминать, голова идет кругом, но… – его взгляд бегает из точки в точку, следя за одному ему видимым танцем, и Джейсу безгранично, до боли в груди хочется разделить с ним это – все – и боль, и одиночество, и вину, и кажется, что он уже сделал это однажды, что это было легко и очевидно, и нет ни одной причины не поступить так вновь.
– Я сделал глупость, Джейс, – продолжает Виктор с расстановкой. Слова даются ему с трудом, будто внезапно ему приходится вспоминать, как говорить их вслух. – Я все испортил и не смог остановиться. Мне казалось, я прав, казалось, что я поступаю верно, что это лучший путь. Я утянул тебя с собой.
Джейс успевает подняться до того, как губы Виктора сложатся в "Прости". Он обхватывает его лицо ладонями, бережно проходится по скулам, заставляя поднять на себя глаза.
– Нет, – говорит Джейс шепотом, запирая слова между ними. – Все было не так.
Он и сам не помнит точно – все еще нет, слишком искажены детали, и любая попытка отличить одно воспоминание от другого протестует болью, но одно – самое важное – Джейс знает наверняка.
– Мы устроили это вместе. Я выбрал это. Выбрал тебя.
Глаза Виктора влажно блестят, он шмыгает носом почти по-детски, несогласно кривит губы и упрямо отводит взгляд. Джейсу приходится долго гладить его – по вискам, скулам, линии челюсти, без слов упрашивая не закрываться, вернуться к нему. И Виктор отзывается, не сразу, упирает взгляд сначало Джейсу в шею, потом в подбородок и только потом смотрит снова в глаза. Джейс в ответ скользит взглядом ниже, тянется поцеловать, так и не отпустив, но Виктор отстраняет снова, едва-едва, будто через силу.
– Мы... там, в другом месте, мы не... – тихо говорит он. – Я не хотел предполагать.
– Поздновато уже, тебе не кажется, – смеётся Джейс и едва не пропускает момент, когда Виктор едва не захлопывается в себе, как устрица.
– Я был идиотом, – говорит Джейс вдруг, и хоть он и не помнит – не точно, все еще не до конца – но знает с кристальной ясностью, что прав. – Полным дураком, и думал только о себе. Скажу тебе наверняка, когда вспомню, но все это – мир, прогресс, – он наклоняется, осторожно целует Виктора в висок, в лоб, в веки. – Все это – ерунда. Я сказал тебе уже, – и ведь правда, он говорил, не так ли? Воспоминание словно вырвано из контекста, одно в какофонии лиц, и звуков, и чувств, но чёткое настолько, что сжимает сердце. – Я просто хочу, чтоб мой партнер был рядом. Всегда хотел. Только это, и ничего другого.
И теперь – впервые и в тысячный раз – Виктор тянется к нему сам.
***
.
– Когда ты вспомнил? – спрашивает Джейс.
Виктор привстает с его груди, садится – лопатки четко выступают на спине, и у Джейса сбиваются и мысли, и дыхание.
– Кажется, вспоминаю до сих пор, – отвечает Виктор. Его голос чуть осел, и Джейс не может унять неуместную гордость. – Но – отчасти, когда проснулся утром. С тобой в одной постели, хочу заметить. Это было…
– Странно? – предлагает Джейс, когда Виктор не может подыскать слова.
– Да.
– Но и естественно при этом? Будто так было всегда? Будто и должно быть.
Виктор вздыхает, тихо, словно признает поражение.
– Да.
– И что теперь? – Джейс сладко, от души потягивается, задевает рукой ножку стола. Ему на лоб шлепается пыльная тетрадь, и Виктор прыскает. Джейсу почти больно от распирающей нежности, от того, насколько сильно ему хочется, чтобы Виктор смеялся чаще.
– Осмелюсь предположить, что для начала стоит одеться, – говорит Виктор. Его волосы восхитительно, безнадежно растрепаны, и Джейс запускает в них пальцы, чувствуя как Виктор откидывается навстречу, теперь без тени сомнений. – Я, знаешь ли, все еще декан.
Джейс хмурится, пытаясь уловить мысль, и убирает руку – Виктор оглядывается на него острым, ломким движением, и Джейс взамен кладет руку ему на бедро, долго смотрит на свою ладонь, на Виктора, такого тонкого в его руках – не то с удивленным, не то с привычным восторгом.
– Если мы не отсюда, – говорит он медленно, распутывая мысль. – Но – тут ведь тоже были мы. Их воспоминания… Что стало с теми нами, если мы заняли их место?
Виктор чуть кривится – впрочем, сомнения в его чертах куда больше, чем скорби – и качает головой, подбирая ответ. Джейс так давно не видел это выражение на его лице, почти мальчишеское, что и забыл, как по нему скучал. Или не скучал? Возможно, местный Джейс – куда меньший дурак чем он сам – наслаждался им куда чаще.
– Я не уверен, что те мы существовали, как физическая данность, – пробует, наконец, Виктор. Джейс сводит брови, но не может не улыбнуться.
– Существование достаточно бинарно, тебе не кажется?
– Да-да, – Виктор вертит рукой, разгоняя это “да-да” будто дым. – Но в данном случае, мне кажется, честно говоря, у меня пока нет подтверждения, но я почти уверен, – он ловит взгляд Джейса и вздыхает. Замолкает и начинает снова, – Почти уверен, что я их выдумал. Нас. Все вокруг. Возможно, мы выдумали вместе.
Джейс глупо раскрывает рот.
– Вот так вот прямо выдумали? Целое измерение? Или – что, всю реальность?
– Слишком эгоцентрично даже для тебя – замахиваться на всю реальность, – замечает Виктор.
– Не я тут заявляю, что придумал все вокруг!
Он щиплет Виктора за щуплый бок – тот ойкает и звонко шлепает его по пальцам.
– Ну, не выдумал. Может адаптировал слегка, зови как хочешь, – Виктор пожимает плечами и снова машет рукой с таким видом, словно говорит “семантика, не усложняй”. – Как бы то ни было, не думаю, что мы существовали здесь, что все это существовало здесь, в привычном смысле, пока не появились мы.
Джейс откидывается обратно на их сваленную в кучу одежду, пытается найти, что возразить, но отчего-то гипотеза, при всей ее абсурдности, кажется на удивление верной.
– Но это не похоже на сон, – наконец замечает он. – Не похоже, что все вокруг плод моего сознания.
Виктор закатывает глаза.
– Потому что это и не он. Скорее это как, – он щелкает пальцами, подыскивая слово.
– Как ветка реальности, – помогает Джейс, удивляя самого себя: кажется – кажется – он начинает понимать. – Которую руна дополнила за нас? Или – с нами? Как новый круг.
Виктор пожимает острыми плечами.
– Выходит, что так.
Джейс поднимается, притискивается к нему ближе, обнимает, привлекая к себе. Целует его в плечо и прижимается к его виску своим.
– Что возвращает меня к изначальному вопросу, – тихо говорит он, – что теперь?
– Что угодно, – Виктор говорит, словно сам задает вопрос, но потом смеется, отрывисто и ярко, и повторяет с расстановкой, пока слова разлетаются звоном вокруг, вместе с пылью, со всеми их прошлыми жизнями. – Что. угодно.