Chapter Text
Они приехали ближе к утру. Как и предполагалось, тут было холоднее, чем в Сеуле, у Чону давным-давно затекли руки и ноги, задеревенели, ведь климат так переменчив. Его мучитель слушал только прогнозы погоды и одну единственную сюиту Шёнберга, как будто других не существовало; Чону узнавал её моментально, двадцать пятая для фортепиано, ему сказали, что это воплощение их общего характера. Передавали по радио, что завтра — потепление, но когда это — завтра? только Мунджо известно, сколько прошло дней, и все равно он их не считает, это бессмысленная трата времени, Чону же видел только бесконечную ночь.
Даже не темноту, только ночь, когда они останавливались посреди пустошей, распаханных полей, хотя какие поля в Корее, тут не так уж и много земли. Со Мунджо говорил, что на равнинах Чону, лишившись возможности сбежать, не будет строптив; говорил, что в лесу хищникине смотрят под ноги — добыче помогает только случай. Со Мунджо говорил Чону, что тот может делать все, что захочет; оказалось, что это не должно противоречить желаниям самого Мунджо. Каждый раз, когда глаза Чону привыкали к луне, а потом снова погружались в темноту, его руку держали до синяков, всегда одно и то же, с каждым разом все болезненнее.
Таких остановок за одну ночь могло быть несколько. За все время он смог съесть только чашку риса, выпить две бутылки воды и один раз сходить по нужде, все остальное время ему приходилось терпеть, пока он не испачкал штаны, Мунджо не было плевать — все-таки лишняя грязь в машине, по крайней мере он сохранял спокойствие. После одной из остановок Чону начал сравнивать себя с боевыми псами: тогда их машину остановили, он почти ничего не помнил с того момента, когда багажник открылся и ему развязали глаза, лишь руки потом были в чем-то теплом. Мунджо вымыл их водой из бутыли и вытер полотенцем.
Из-за обезвоживания, сильного запаха бензина и голода всю дорогу у Чону ломало тело от температуры. На самом деле они ехали всего два дня, от одного заката до другого рассвета, считая все крюки и пробки; под конец машина подъехала к большим железным воротам. До ближайшего города — сорок минут на колесах, до ближайшего магазина — километр, а тут — двухэтажный домик, один из десятка, заросший сад и высеченная в скале лестница, ведущая к ручью и обрыву, умершие хозяева, не оставившие потомства.
Мунджо помог ему вылезти из машины, стянул повязку с глаз, развязал веревку на ногах. Как оказалось, Чону заходил в дом последним — все его вещи уже лежали там. Надо отдать Мунджо должное, это жилище было в разы лучше их прежнего.
— Ты так не любишь подвалы, я специально купил нам дом без него. Представляешь, твой первый собственный дом. Что скажешь? — он вел его, придерживая связанные руки снизу, больно, но не специально, надавливая на косточку. «Вот сейчас я все сделаю правильно, это лишь особенность Чону — нуждаться в чем-то, иметь крайности и метаться, и даже это я могу превратить в что-то занятное, » — Мунджо было так радостно, особенно при взгляде на заживающие гематомы на чужом лице, жалобном и жалком, на мокрые штаны.
Чону ничего не мог ответить. Тряпичные куклы не умеют разговаривать, только растекаться и выдерживать побои. Чону не один из них, но рядом с Мунджо все возможно. Прежде чем они уехали, там, в «Эдеме» его знатно потрепало. Однако, вот он, здесь, с горячим лбом, ощущающий чуть ли не раскаленные камни на своей груди, с заплетающимися ногами, ведомый от начала и до конца. Уже рассвело.
Мунджо довел его до комнаты, очевидно его теперешней спальни, толкнул на кровать и куда-то исчез, возможно искры и геометрические фигуры забрали его и спрятали — у Чону плыло перед глазами.Виски сжимало.Все, что он успел ухватить взглядом изинтерьера — пушистый ковер в этой комнате и холодные ступени лестницы, ему показалось, что потолков здесь не существует — или они настолько высоки, что нужно задрать голову. Он почти не спал по пути сюда, температура мешала расслабиться, его нещадно знобило, а теперь тянуло ко сну.
Болезнь — отдача от случившегося в «Эдем», от пролитой крови и неудачной попытки добраться ножом, скальпелем, топориком для рубки мяса до первопричины, до Со Мунджо. Браслет из чужих зубов все еще на нем, а это значит, что он принял, что стал особенным. Но ему все равно страшно. Мало убить всех, мало отдаться вольтерьянству, нужно решить, что он такое, ведь быть потерянным — хуже всего.
А с другой стороны Мунджо — сатанинское воплощение.Возможно он гнался за удовольствием, чужой жизнью, потому что тогда он не чувствовал себя, отделял себя от мира, оставался только объект его желания и власть над ним. И раз это приносило радость, то он не считал нужным от этого отказываться — иначе это можно было бы назвать лицемерием. Мунджо был предельно честен, а потому полиция не могла его поймать.
Он никуда не уходил, когда Чону уснул, он стоял рядом с окном — огромный протуберанец умудрился разрастись и начал загораживать солнце, Чону спал в его тени. Теперь наблюдение могло быть явным — нужно было всего лишь подождать. А потом он наведет порядок и поедет устраиваться на работу — удовольствие, за которое ему платят: он будет трогать мягкую полость и выступающие кости, причинять боль, пусть и притупленную заморозкой.
Наверняка Чону был из тех, кто свыкается и превращается в рептилию, такие парнишки способны охлаждать свою кровь и отдавать тепло. Наверняка он наврал про свой возраст — какие двадцать семь, тут не больше двадцати трех, Мунджо жаждал прикоснуться к молодости и жизни.Чем больше Чону будет храбриться, тем легче пригнется к земле и поползет, изменит облик и покроется чешуей. Мунджо учился терпению. Аперитив — тоже часть трапезы.
Он занавесил шторы и покинул комнату. Он воображал совместное будущее, передачу ремесла из рук в руки, разговоры о его учении вседозволенности и предельности бытия. Одно дело, когда ты видишь еще не созданную жизнь в грубо отесанном камне, другое — когда мрамор становится почти прозрачным, а пальцы обретают ногти. E fructu arbor cognoscitur, Мунджо считал, что Чону некуда спешить, а творцы привязываются к своим творениям.
Если Чону спросит, бабочкам свойственно быть любопытными в их короткий век, если спросит, как тому удается вливаться в общество, почему сам Чону не может построить карьеру, Мунджо лишь слегка улыбнется. Это нельзя назвать искусством, просто удача, дар, так почему бы им не пользоваться, если на то пошло. Обаяние никто не отменял, даже если оно — у маньяка, от маньяка, от беса, Мунджо не скрывал, что такой образ жизни — от сердца, он жил ради этого. Умение нравиться одним и внушать страх другим — не изменит; а работать надо — при таком раскладе возможно содержать молодого парнишку и не попадаться, не раскрывать своих секретов перед искушенной публикой. Самым противным для Мунджо было медиа: новость о пожаре в общежитии «Эдем» нервировала его, ведь это было ненужным упоминанием его заслуг. В их доме не было телевизора или радио, только музыкальный проигрыватель.
Город был не так огромен, поэтому стоило быть начеку, приветливо улыбаться.Язык лез вперед самого Мунджо, выбалтывал придуманную биографию, причину переезда, пока глаза рассматривали новое рабочее место. Он точно его получит, Чону бы поучиться его продуманности. Не стоит искать жилье уже после переезда, не стоит переезжать вообще, если не уверен в том, что получишь. На белых стенах висели плакаты, еле слышно гудела лампа, прошло не так много времени после полудня. Никто не потревожит этот застывший кисель, августовскую тишину, а там и до зимы недалеко — все окончательно закостенеет; хоть снега будет и немного, ветер усилится. Этот город останется студнем. Здесь стоило быть тихим, это верно, но тем не менее, ту девчонку-полицейскую Мунджо превратил в ингредиенты для токпокки, расфасованную нарезку. Теперь точно никаких улик, как жаль, что Чону не любит сырое мясо. Ничего, если будет есть только рис, через некоторое времязахочется разнообразия, Мунджо будет тут как тут. Сегодня у него двое пациентов, необыкновенно повезло, что в этой больнице не хватало дантиста.
После работы Мунджо зашел в аптеку за жаропонижающим. Может Чону проснулся, а может и нет — это не так важно, у него все равно не будет сил выбраться из комнаты. Судя по тому, как он был послушен, когда хотел жить, беспокоиться было незачем. Не убьет же он в конце концов Мунджо, хотя возможно стоит перестраховаться, разъяснить ребенку, почему засовывать пальцы в розетку — не такая уж и хорошая идея. Мунджо ведь не хотел лишнего шума, ему нужен был всего лишь необходимый минимум для бытия серийного убийцы; Чону не может быть полноправным преемником хотя бы оттого, что стиль у него другой, да и не выжить ему без Мунджо — по крайней мере сейчас.Он был зеленым и сырым, да, самым удачным творением, но Мунджо видел недочеты в хрупком ростке. Если он будет читать только Кафку, только его метаморфозы, если не узнает о том, как женщина возжелала осла, как колдунья обратилась совой, то им будет править лишь страх. Мунджо считал это забавным, но тогда какой смысл в создании подобного, какой прок в том, кто будет трястись и поклоняться литературе экзистенциализма? Для него Ю Чону был не однобоким, не тривиальным, но задавленным бедностью, злостью и горем. Он почти не чувствовал себя, и видимо так оно и должно было быть, потому что тогда проще улавливать волны и искать бреши, превращаться в полоза. Мунджо никогда бы не имел сына — психопаты не испытывают теплых чувств, ну, а к Чону у него нечто вроде похоти и желания реализации себя как художника; идея фикс, воплощение которой он так долго искал. У него не было собственного почерка, кроме акта каннибализма, это наскучивало, но было безопасным — ему придется искать паттерн где-то еще, у Чону, в Чону.
В доме было темно. Чону все еще спал, Мунджо потрогал его лоб — тот был не таким горячим.Больной мальчик был закутан в одеяло, стакан воды на тумбочке остался нетронут — очевидно, он еще не приходил в сознание, его стоило разбудить. Если он пропотеет, выпив лекарство, а потом уснет — кто знает, может ему и станет лучше, он перестанет хныкать. Хотя это вряд ли, душевные муки не способна вылечить слепая агрессия, Мунджо будет орудовать кнутом и пряником.
Чону проснулся за полночь. Мунджо заметил блеск его приоткрытых глаз только потому, что неотрывно смотрел. Тишина была все таким же студнем, жаркая летняя ночь и озноб, мучающий его; Мунджо расскажет ему все лишь затем, чтобы не отбить интерес к происходящему, ведь потом в объяснениях не будет смысла. Это похоже на вытекающую между сжатыми пальцами воду, нужно успеть донести ее, пока она вся не расплещется.
—О, ты проснулся? Думаю, тебе стоит сходить в душ и принять таблетку, у тебя нездоровый вид. Хоровая музыка будет казаться жуткой, ведь голоса похожи на стоны грешников в аду, — Мунджо подошел ближе и сел на кровать. — Вставай, душа моя. Болезни снаружи идут от болезней внутри, хочешь сказать, что у тебя проблемы с головой?
Чону лишь немного пошевелился, кисть высунулась из-под одеяла, он стал щупать простыню, будто внезапно ослеп. Мягко, пахнет приятно, это белье не лежало в машине, не сохранило запаха. А вот рука Мунджопотрогала его. Чону не дадут заснуть, от него пахнет — он не мылся несколько дней и спал в грязной одежде.
— Давай я понесу тебя на руках, это было бы красиво, наверняка ты настолько легкий, что мы сможем воссоздать Пьету. Тебе нужно выздороветь, поторопись.
Мунджо подхватил его и слегка оскалился, в его голове звучали скрипки Вивальди и высоко пели:
Заставь гореть сердце моё
в любви к Христу Богу,
чтобы ему уподобиться.
Чону полностью выздоровел через несколько дней. Мунджо с ним почти не говорил, да и его мальчик не настаивал на беседе, во время болезни он только пил горячую воду и спал, почти ничего не ел, его приходилось кормить; чтобы не видеть Мунджо, он закрывал глаза. На всех окнах стояли решетки, а входная дверь была из железа, новый дом ему не нравился; не нравился скорее из-за Мунджо.
Однако Чону как-то свыкся с ним, с вечера и до утра тот охранял его сон — это конечно с натяжкой, маньяки типа Мунджо были непредсказуемы, а потому внушали страх даже своим бездействием. Но видимо Чону больше ничего не осталось: когда его сердце начинало стучать быстрее, у него раскалывалась голова, становилось хуже. В таком положении он был куда более уязвим перед лицом дьявола.
Уже когда Чону мог твердо стоять на ногах, произошел неприятный инцидент. Не сказать, чтобы Мунджо ослабил бдительность — нет, скорее такое развитие событий было бы самым предсказуемым, учитывая все, что было между ними. Ему бы хотелось поиграть в любовников, ведь не важна начинка, форма — это пустота, а пустота — это форма, однако тело Чону был притягательным, он потерял вес, четко проступили ребра — что же еще было нужно для приятного вечера, ночи, а ведь с этим мальчиком было интересно, в нем зрел плод. Чёрная лента, обтягивающая шею, кадык, а может быть ожерелье из зубов, идеально вычищенных, на этот раз на цепочке из золота — это бы принесло Мунджо несравнимое удовольствие.
Это не было ножом в спину, скорее ножом в бок — Чону попытался подкараулить у двери, его козырем должна была стать внезапность и усталость Мунджо после рабочего дня. Он все еще был слаб и ужасно голоден: Мунджо быстро перехватил его руку и уже был готов сломать кисть, но в последний момент передумал. Отнял нож, бросил на пол и отпихнул, с силой сжал плечи, пальцы ощупали очертания плечевой кости, а под ними — страх и отчаяние, Чону давно был в руках своего самого главного кошмара. Мунджо не могло это не льстить. Мальчику не выиграть, если у кое-кого есть доступ к камерам наблюдения, ничто не должно стать неожиданностью, пока Чону не научится быть не полотном, не тряпкой и не Галатеей, а чем-то особенным.
— Скажи-ка, душа моя, Психея моя, разве не было понятно, что так поступать нельзя? — спокойным тоном проговорил он, дыхание обожгло ухо Чону, тот съежился.
— Я должен убить вас. Аджосси же сам сказал: чтобы жить, я должен убить всех. Остались только вы.
— Но ты так слаб. Не думаешь ли, что так будет даже хуже. Убьешь — буду преследовать тебя, в каждой девушке, в каждом парне, в каждом прохожем — буду я, — руки перебрались на горло, Мунджо медленно начал продвигаться в гостиную, ведя перед собой пленника. — буду мерещиться, ты станешь почти слабоумным, тебя будет терзать жажда мести, крови и все еще — твои гноящиеся раны. Ты ничтожен сейчас, хоть и способен убить — но тебя быстро схватят, одной силы не хватит, нужно уметь обустраивать дела. Ты ведь так не приспособлен к этой жизни. Я тебе необходим, и я тебя не убью, если скажешь: «Аджосси, вы мне нужны. Не оставляйте меня.» Ты можешь соврать, но мне нужен звук, слова, которые я могу услышать. А иначе… мои руки станут немного настойчивее.
Чону хотел было заметаться, однако, услышав все до конца, присмирел. Ему хотелось жить и мстить за свою боль, за разрушенное будущее: потенциальную нормальную семью, жену и двух милых детей, апартаменты в Сеуле и достойный заработок. И пусть это было бы скучным, но бедность скучнее: это страшно, и хочется есть, и плакать, это перманентная мигрень. Он продолжал молчать, хотя знал, что это могло оказаться смертельным, нужно было всего лишь собрать свои силы, для Чону это уже — не унижение, а ложь во благо.
— Аджосси, прошу, не оставляйте меня. Вы мне нужны, отпустите меня, умоляю. Хватит.
Чону не отпустили, но хватка на горле ослабла. Он толкнул парня на диван и пошел запирать дверь.
— Продолжай сидеть на месте. Сейчас мы поужинаем, а потом я посчитаю твои ребра, и ложные ребра, и позвонки. Ты отощал, посмотрим, сколько нужно тебе есть.
Чону знал, что ничего хорошего из ужина не выйдет — Мунджо предпочитал людей сырыми или жареными; Чону не привыкнет и точно не станет делать так сам, потому что меньше всего ему хочется оправдывать себя принуждением к каннибализму.
Мунджо оказался на удивление милосерден, мясо ел только он сам — Чону не предлагал, перед парнем стояла чашка риса и кимчи, немного грибов. Тот наверняка был голоден, но боялся притронуться к еде.
— Не ищи подвоха там, где его нет. Все от чистого сердца — ешь, но не быстро, а то подавишься.
Чону боялся смотреть Мунджо в глаза. Они — не зеркало души, скорее вопрос, визуальный анализ, этот мужчина должен смотреть с вожделением, взгляд его указующий на мысли, на желания его. Теперь Чону мог осмотреть прилегающую к гостиной кухню, её скудный интерьер: предполагалось, что это навеет тоску — на деле же это успокаивало.
Рай, если задуматься, был довольно скучным местом. Чону бы так его себе и представлял: минималистичный, с голыми стенами, бежевые кресла и темно-коричневая барная стойка.
Он уже приходил сегодня на кухню, но не обратил на неё особого внимания: ему нужен был нож, что-то режущее, что-то, что могло бы избавить его от лукавого. Армейская привычка — тяга к насилию, к четкой иерархии, к подчинению. Ты или тебя, иными словами, Чону недостаточно приспособился к окружающему миру, хоть и четко понимал его животную суть. Однако проблемы он не умел решать хитростью — может поэтому он и попал в «Эдем», где его так легко обвели вокруг пальца, вытащили из него все самое худшее.
При всей своей агрессии Чону был довольно труслив, а потому не стал бы бездумно кончать с жизнью — на то и был расчет Мунджо. Он ухмылялся и пялился, рука тянулась к Чону, как щупальцы спрута. Никому не нравится, когда не ценят их труд, тем более, что Мунджо был пока что настроен довольно миролюбиво. Настолько, насколько он вообще был способен. Чону взял палочки.
— Я говорю так много, а ты так мало. Не похоже, что у тебя болит горло. Если будешь питаться нормально, в следующий раз я прихвачу пиво, и мы отлично проведем время намягком ковре, — Чону чуть не скривился. Наверняка Мунджо знал, что говорил двусмысленные вещи.С его стороны все было просто: если бы хоть один мускул дрогнул на этом растерянном лице, то это бы означало, что рыбка оказалась в силках.
В конце концов Мунджо не спал со всеми подряд, для этого нужно обладать каким-никаким человеколюбием. В его фантазиях у Чону почти всегда был вялый член, он плакал от боли, когда стимулировали простату. «Удивительно, что у него была девушка, но не похоже, чтобы они спали, они почти не оставались наедине. Мальчишка не уверен в своих силах, » — Мунджо иногда ловил себя на мысли, что испытывал и нечто похожее на жалость.
— Будь послушен, душа моя, и может я расскажу тебе о нашем увлекательном путешествии, — Мунджо отнес их тарелки в мойку.
— Вы говорите о дороге сюда? — Чону удивился, но не поднял взгляд.
— Конечно. Хотя… Если ты хочешь, мы можем как-нибудь потом отправиться на Чеджу. Уверен, ты там еще не был, а я был так занят работой, сам понимаешь, сколько народу жило в том общежитии, а всех надо было содержать.
«Я бы не хотел никуда выбираться. С вами уж точно», — Чону была еще дорога жизнь, поэтому он не озвучил своих мыслей. Было тихо, Мунджо мог выкинуть что-то в любой момент — отчего-то Чону был уверен, что пока находился в относительной безопасности.
— Я почитаю тебе немного. Ты же писатель, наши вкусы наверняка совпадают, — Мунджо ждал его, сидя в кресле, когда Чону вышел из ванной. Он укладывал его спать почти как ребенка, только Чону уже не использовал ночник лет эдак пятнадцать.Его провожали до кровати и пытались заново расположить к себе — это было сравнимо с котлом варящегося клея: когда он застынет, станет по-настоящему жутко.
— «Мадонна, как жаль… мне чудятся голоса, неужели я теряю рассудок? Будто иссяк источник моего сердца, высохла кровь в моем теле — душа и горло горят огнем. Мадонна, нам придется уйти. Так пойдем, к чему заставлять себя ждать?! Ты, Мария, веришь моим словам; Ты знаешь, что мы воскреснем…»
— Это Ли Санхва…
— Молодец, ты не такой простофиля, как твой бывший начальник. Я бы ему конечно ничего не прочитал, но, ты знаешь, какие они — те, кто рано становятся директорами. Это слишком бесстыдно — пытаться отбить девушку у друга.
Тут Чону очнулся. Вакуум лопнул, он вспомнил о матери, о брате и вроде как девушке, о том, что фактически пропал без вести. Теперь этого всего нет: он ведь не знает, где находится этот дом, что такого важного осталось позади, в той жизни, которую он безвозвратно утратил. И символ необратимости — у него на запястье. Вдруг Чону почувствовал и холод металла, и качающиеся зубы, и страшное заклятье; Мунджо наверняка умел заговаривать предметы, чтобы те становились орудиями убийства. Чону понял, что находится на самом пике — именно таким бывает экстатическое безумие, перенасыщенность жизнью. Для него, Чону— в этих самых зубах.
После этого обычно наступала скука, но кажется именно в этот момент он позволил зайти себе немного дальше, потому что ужасы, происходящие с кем-то другим, в какой-то степени отрезвляли. Он был только тогда, пока Мунджо смотрел на него, пока поправлял одеяло и негромко читал вслух. Дальше — все, рубеж, за которым не было ничего, и это не пугало, ведь ничто не может быть страшным или веселым само по себе.
Все ощущения Чону — дымка, дурман, Мунджо был ненастоящим и это было самым замечательным. Как он указывал: чтобы не вспоминать с болью о матери, об ответственности за свою жизнь, нужно представить, что это никогда не было реальностью. «В конце концов, наверное Мунджо меня по-своему любит?» — думал Чону, с трудом погружаясь в сон.
Мунджо задумчиво смотрел на спящего. Самое уязвимое человеческое состояние, в следующий раз Чону предложат спать на правом боку, чтобы не давить на сердце и повторять снова и снова свою первоначальную форму — эмбрион. Мунджо даст ему подушку, чтобы тот положил ее между коленей, тогда кости не будут тереться друг о друга. Чону далеко не ребенок, но все еще мальчик, и по ночам его мучают кошмары. Возможно один из них все-таки реален.
Мысли о матери не выходили из головы. Иногда он плакал в душе — единственном месте, где к нему не прилипал вездесущий взгляд: Мунджо, смотрящий на него сквозь стекло душевой кабинки или пристроившийся за бортиком ванны был лишь вопросом времени. Иногда Чону провожал Мунджо до двери и встречалвечером. Ему было интересно, когда Мунджо спал, мыл голову, менял одежду — раньше Чону видел его не так часто, а теперь все время вне работы Мунджо находился с ним.
Это не было обременительным, тем более, что Чону только спал, мерз из-за неотапливаемых полов и пытался читать, но долго не выходило, он не мог концентрироваться — все силы забирал Мунджо. Маньяк и деспот, Чону готов был поклясться, что он отдавал его жизнь пациентам и невинным людям в качестве приманки. Так вот почему у Мунджо никогда не заканчивалось мясо.
И все-таки он плакал. Он мог бы делать это и днем, но ему было страшно проявлять слабость в одиночестве. С Чону никто никогда по-настоящему не дружил, поэтому Мунджо был бы рад, будь тот хоть чуть-чуть религиозен. Хозяйке это помогало оставаться на плаву, и даже если никто не знал, верила ли она на самом деле, это давало ее поступкам хоть какой-то смысл. Такому как Чону на первых порах нужно былоподобное, а иначе тогда кому все гимны, все песни и его слезы? Он плакал, опершись на плитку в ванной, вспоминал о матери и жалел, что не умел молиться.
«Мама, мама, что же я такого натворил? Мне так жаль, так жаль, пожалуйста, спаси меня, но главное — не плачь обо мне. Мне все больше кажется, что я никогда не вернусь обратно, я наверное чем-то болен, чем-то, что пожирает меня изнутри. Я и боюсь его и немного жалею, больного безумца, но ведь он убийца и не раскаивается в этом; я тоже убийца, и может поэтому мне некуда отступать, даже если это была самооборона. Правда ведь рано или поздно вскроется? Пока он держит меня как браслет из зубов, пока я уподоблен всему, что вышло из-под его руки, я буду в безопасности. Он может меня убить, но я уверен, что он этого не сделает — он пытается заботиться, » — рассказывал Чону пустоте. Он боялся просить у Мунджо телефон, хоть и скучал по голосу матери и брата, а Джиын… Он не был уверен, что готов был знать, жива ли она. Ее жизнь была такой же ответственностью, как и множество других вещей. Чону расцарапывал руки, пока думал о ней: между ними могла быть большая и светлая, если бы не быт, не эти обстоятельства, не Мунджо, в конце концов. Когда-нибудь он бы забыл и мать, и брата, и девушку, и всех остальных.
Чону облегченно выдыхал, когда закрывалась дверь, и каменел, когда его гладили по волосам: тут было нечем заняться, Мунджо решил брать измором, скукой и вскрыть его со спины, чтобы вытащить позвоночник. Он шептал изо дня в день об убитых людях, о вине и тюрьме, о смерти. Преступления Чону можно было бы списать на самозащиту, если бы не —
— Не думай, что ты такой хороший, душа моя. Ты помнишь того полицейского? Когда он подошел к нам, во время нашей славной поездкиспросить документы, ты сам набросился на него. Ты своими руками перерезал ему горло, — Мунджо любил говорить о таком во время еды, потому что считал, что это учит концентрации: либо остаться голодным и принципиальным, либо быть не брезгливым и сытым. Чону пока колебался. — Представлял меня? Я знаю, как ты до сих пор винишь во всем меня, хочешь убить, но я ведь не вселенское зло, и даже не просто зло. Я — это просто я, то, что ты видишь: у меня есть голос, который ты можешь услышать, тело, которое ты можешь потрогать. Я действую на все твои органы чувств, не стоит пытаться избавиться от меня. Моя Психея, ты же наверное думаешь, что ты невиновен, но это не так; мы все здесь виновны и все здесь страдаем. Вспомни о своей бедной матери, я уверен, она ищет тебя, о брате, потерявшем брата, о том, кого убили из-за тебя. За твоими плечами куда больше жертв, и только я знаю их точное число.
Изо дня в день, изо дня в день — еще у Мунджо была сильная тяга к реквиемам, особенно Дворжака, он так любил рассказывать о них Чону, о песнях ангелов, отпевающих душу. Чону напрягался, когда Мунджо говорил пространные вещи:
— Лучше ходить в дом плача об умершем, нежели ходить в дом пира; ибо таков конец всякого человека, и живой приложит это к своему сердцу.
В один из дней Чону обнаружил чердак, но тот оказался заперт. В другой день он зашел в комнату Мунджо и залез в шкаф. Теперь ему становилось страшно находиться одному, даже комната стала какой-то просторной и слишком светлой, углы начали пропадать, а пол превращаться в огромную ладонь, похожую на ладонь Мунджо. В шкафу лежали безделицы, стопка книг и одежда, какой-то кейс. В нем лежали зубы, с кариесом или пульпитом, черные внутри, расколотые или с проделанными дырками. По всей видимости, это были неудачные экземпляры или будущий расходный материал, Чону догадывался, что у Мунджо есть еще один кейс или, может, два, в пристройке к дому, которую он никогда не видел, но знал, что она есть. Со Мунджо не выбрасывал зубы. Удивительно, что он не носил из-за пазухой.
— Почему именно зубы? Ты из-за них стал стоматологом? — Чону все еще был подавлен, но осмелел настолько, что мог подать голос первым. Он отпил из кружки приготовленный Мунджо глинтвейн и зевнул.
Он отложил книгу в сторону — у него был выходной, и они сидели в гостиной, Чону смотрел сквозь решетку на улицу. Бабочки задавали вопросы, когда чувствовали, что не доживут до утра.
— Возможно. Зубы — это лишь одна из недооцененных частей человеческого тела. Многие люди переживают за свои руки и ноги, сердце или легкие, уровень сахара в крови — или за все вместе, а зубы всегда в стороне. Как я. И как ты. А ведь они тоже важны, это тоже кости, маленькие и на виду, поэтому за них не так сильно переживают. Твой браслет сделан из зубов, потому что они — моя признательность тебе и чужая боль в качестве напоминания, — Мунджо любовался внешней непоколебимостью Чону, но его выдал всего один жест: он придвинул руку с браслетом ближе к бедру, будто прятал. — Когда-нибудь ты станешь разговорчивее, а потом может даже допишешь свою книгу. Но я рад, что тебе интересно. Спроси у меня о том, что я сделаю дальше.
— Что ты сделаешь? — Чону обернулся на него.
— Проглочу тебя.
Мунджо сделал резкий рывок вперед и больно толкнул Чону в грудь. Онупал на пол, этого стоило ожидать, ведь любой исход был ожидаем и непредсказуем одновременно, к этому можно было привыкнуть. Мунджо шептал, заткнув одной рукой Чону рот, другой придавив шею: «Ну вот, видишь, ты здесь, в моих руках, а ведь это не так-то просто — вынуть из лотоса зерна, я собираю лотос у Тайцин, сборщицу оцените, прошу вас покорно, она на ветру холодном возвращается в порт.» Его речь превратилась в набор цитат из совершенно непохожих стихов.
Чем больше Мунджо говорил странностями, тем больше Чону клонило в сон. В напиток наверняка было что-то подмешано, и Мунджо мог убить его, или, еще хуже, не добить. Часть мозга умрет, если он вдруг решит не душить его до конца. Когда жертва покорна, таким как Мунджо все равно — это не имеет значения, ведь есть основное — чувство власти над жизнью, над смертью, прямо в ладонях, детский восторг, веселье во время сатурналий. Ребенок не знал, что такое цена, а потому мог не платить.
Но это не работало с Чону — он ведь часть, пусть меньшая, рукотворная. Мунджо не умел оживлять мертвых, но умел умерщвлять; у него бы не было детей, он выбрал иное ремесло.
Когда Чону проснулся привязанным к кровати, он не паниковал и лишь ждал. Жить с психопатом страшно, если ты абсолютно здоров; внутри Чону подобно бушующему морю клокотала злоба и постепенно атрофировался страх.
И именно тут Мунджо приступил к еде.