Work Text:
Мерлина укачивает.
Вдобавок у него устали руки — на протяжении длительного времени он гребет вëслами, все дальше уплывая от Огненной Земли по тёмной, водной глади.
Лодка на волнах качается в таком непривычном для Мерлина ритме, что желудок слабо толкает желчь вперёд по глотке, но доктор крепко челюсти сжимает, пытаясь успокоить позывы своего тела.
Холодный ветер дует в спину и, кажется, через одежду просачивается, между костями оседает и заполняет это пространство инеем. Неудобство приносит и небольшой размер спасательного судна: с трудом туда умещается не только Мерлин, но и Идеалист с Алефом.
— Этого безумца, я считаю, — говорит Мерлин, — стоило оставить в Комале.
Чудесное стечение обстоятельств: убаюканный волнами Идеалист, который в отличие от Мерлина морской болезнью не страдает, спит на плече Алефа, во сне ворча отрывки своих фанатичных речей. Будь он в бодрствовании, то не упустил бы шанс ответить колкостью на предложение Мерлина — слово за слово, между ними вспыхнуло бы длинное препирательство до самого пункта назначения.
Алеф не удостаивает Мерлина словесной реакцией, только головой качает.
Натянутые отношения между Идеалистом и Мерлином не вызывают в нём конкретных негативных эмоций, но скорее приносят много ненужных проблем: попытки выкрасть Слезы Комалы и вернуть их обратно, бесконечные ссоры на почве разных мировоззрений — ничем не помогают Алефу достигнуть трансцендентности, и только доводят его и без того болезненное состояние до неприятных крайностей.
Идеалист дремлет, ветер треплет лоскуты бумаги с характерным шуршанием. Большая часть листков исписана предложениями из разных романов и поэм; иногда Идеалист в необъяснимом творческом порыве, — Мерлин говорит, что в сумасшедшем припадке, — теряет над своей рукой контроль, и тогда вместо читаемых слов на бумаге появляются лишь запутанные линии, в которых никто, порой даже сам Идеалист, не может разглядеть слова.
— Скоро будем в Мак-Мердо, — уведомляет Мерлин. — К тому времени, по подсчетам Manus Vindictae, до смены эпохи останется час и сорок минут.
Мерлин на секунду задумывается. На самом деле, у них нет абсолютно точного времени когда Шторм обрушится на округ, и ему, человеку, который желает максимальной пунктуальности и контроля над ситуацией, это не нравится.
— Не исключена погрешность в размере пяти или десяти минут, — он заканчивает свою мысль.
— Ничего страшного, — отвечает Алеф.
Пока идет их короткий диалог, Идеалист издаёт сдавленное мычание, находясь в быстрой фазе сна.
И несмотря на свои угрожающие слова, именно Мерлин был тем, кто схватил Идеалиста за руку и потащил за собой вон из Паноптикума. Возможно если бы не его вмешательство, Идеалист, несведущий о приближающемся Шторме, так бы и остался озвучивать свои грандиозные тирады на толпу заключённых, медленно растворяющихся в воздухе, разлетающихся на многочисленные страницы из самых разных литературных произведений, словно стая белых голубей. Идеалист, со своим абсолютно воспаленным и изуродованным по рождению мозгом, Мерлин уверен в этом, даже не заметил бы искажения стен и людей перед ним, как если бы все так и должно быть, в его и без этого безумном месте.
Мерлин поклясться готов, он спас Идеалиста не из гуманистических соображений и даже не из простой жалости, а лишь по причине того, что Алеф нуждается в Идеалисте. Каким бы он не был проблемным лунатиком, помешанным на бесполезных вещах, конкретнее литературе, он доставляет пользу Алефу. Хранит в себе нескончаемый поток информации и существенную часть воспоминаний, которые, находись они в голове Алефа вместе с его собственными многочисленными воспоминаниями, заставили бы мозг основной личности закипеть внутри черепа. Мерлин мечтает чтобы Алеф позволил ему если не избавиться от Идеалиста, то хотя бы вырезать ему лишнюю лобную долю, чтобы утихомирить нестандартное поведение. Но разрешения он никогда не получает, даже если прямо просит об этом — наверное, это единственное, в чем Алеф отказывает Мерлину, пусть обычно он не вмешивается в дела своих личностей, оставляя им почти полную свободу слова и действий в пределах Паноптикума.
В конце концов, Идеалист — это лишь тот, с кем Мерлину придется смириться.
Сам Идеалист в какой-то момент начинает подавать признаки пробуждения: губы свои раскрывает, пытается поменять положение тела. В то же мгновение Мерлин чувствует, как его душит усталость от диалога, не успевшего толком начаться.
— Алеф, — Идеалист поднимает веки, — может ли поэта настигнуть смерть неблагородная, чья природа заключается в пневмонии?
Услышав это, Мерлин громко усмехается, одновременно и удивленный тем, что в голове Идеалиста есть место хоть для каких-то медицинских терминов, и развеселенный глупой подменой понятий.
— Идиот, — говорит он. — Пневмония это воспаление инфекционного происхождения. Её возбудители — бактерии и вирусы, но никак не ледяной воздух.
Идеалист недовольно мычит, голову с плеча Алефа поднимает, пытаясь как можно быстрее придать себе утерянную бодрость.
— Изволит мне читать нотации доктор с фальшивой лицензией, — отвечает он.
— Вне зависимости от подлинности лицензии Мерлина, — Алеф встревает в разговор, — он прав. Твоё умозаключение не имеет смысла, Идеалист. Ты не будешь страдать от пневмонии, ведь она берёт своё начало не от холодной погоды.
Потом делает паузу, Идеалисту мерещится, что он слышит скрежет шестерёнок и пружин в голове Алефа, подобно старому заводному механизму.
— Смерть от пневмонии вполне возможна, — подтверждает Алеф.
Он хочет добавить что-то ещё, про то, что даже если летальный исход не равен нулю, обычно он правдив для детей и пожилых людей, а не представителей той возрастной категории, к которой принадлежит Идеалист, но это ощущается откровенно лишним уточнением, особенно учитывая, что никто не слушает его.
— Мерлин, ты горазд размахивать своим... хирургическим инструментом, созданным потакать твоему садистскому удовольствию и уничтожать умы литературных деятелей Паноптикума, — говорит он, имея в виду под инструментом костную пилу, которая, впрочем, во время лоботомии не применяется, — но стоит тебе взяться за ветхие вёсла, как силы покидают тебя, руки не могут поднять что-то по весу схожее с тем, что ты держишь в них каждый день!
— Извини? — глаз Мерлина нервно дергается. — Напрашиваешься на то, чтобы быть выкинутым за борт?
— Посмотри, Алеф, ну посмотри, этот лишённый всякой человечности тиран вновь выбирает насилие вместо мирных переговоров! — Идеалист обиженно восклицает. — Всего лишь говорю, так жалко гребешь, заставляя лодку двигаться слишком медленно, что Алеф, демиург наш, совершенно окоченел: он трясется!
То не ложь, Алеф крупно дрожит всем своим тщедушным телом, но на холод ни разу за все время плавания не жаловался. Идеалист обратно сжимает свои губы, ныне отдающие синим оттенком.
Мерлин недовольно вздыхает, останавливает цикличные движения, заставляя и лодку замереть.
На пару секунд между людьми воцаряется тишина, и только шепот волн нарушает её. Море такое глубокое, гладь тёмная — чем дольше смотришь, тем сильнее чудится, что оно бесконечное.
— И разве мы уже добрались до пункта назначения? — с сарказмом спрашивает Идеалист.
Мерлин игнорирует попытку вывести его на эмоции, вместо этого он расстегивает фибулу, плащ сползает с него.
— Алеф, — зовет Мерлин, и когда убеждается, что привлёк внимание, то лёгким движением руки перекидывает ему плащ.
Алеф ловит его, а потом накидывает на свои плечи и предлагает укрыться Идеалисту. Из-за размера плаща им приходится сесть ещё кучнее, прижавшись друг к другу как можно крепче.
Мерлин закатывает глаза, из-за маски изменения в его лице не видно; смысла нет говорить Алефу, что такое щедрое пожертвование предназначено сугубо для него, а не Идеалиста.
Сам Идеалист, на самом деле, великодушный жест не оценивает, морщит нос с явной брезгливостью: от плаща Мерлина пахнет потом и, что вызывает наибольшее отторжение, чужой кровью. В попытках спрятаться от этого смрада, Идеалист неуклюже поворачивается и носом утыкается в изгиб шеи Алефа.
Не то что бы человек, постоянно игнорирующий свои физические нужды, пахнет лучше, однако от него не несёт металлическим зловонием крови, ранее принадлежавшей заключённым Паноптикума.
Впрочем, Идеалист отрицать не будет, ему становится значительно теплее, его конечности больше не одолеваются тремором. Зато желание уснуть вновь даёт о себе знать, и он, насколько ситуация позволяет это, уютно устраивается,
Мерлин возобновляет работу веслами, игнорируя тупую, ватную боль в конечностях и усталость. В голове подсчитывает — из-за их незапланированной остановки к тому времени, как они прибудут к Мак-Мердо, до Шторма останется полтора часа и пару минут.