Chapter Text
Глава 1.1
Когда Лань Ванцзи был ребёнком, он потерял мать. С её смертью исчез её быстрый смех и неожиданные объятия. Он лишился уюта её тёплого домика, где смех и объятия были разрешены. Её комнаты, наполненные яркими красками и цветами, — единственное место на горе, где можно было позволить себе немного беспорядка. Лань Ванцзи чувствовал, что потерял не только мать, но и дом, который она ему подарила. Он жил ради тех мгновений с ней в этих светлых комнатах, но когда её не стало, дверь закрылась навсегда.
Терять такое было тяжело.
Лань Ванцзи видел эту знакомую боль на лице Вэй Усяня на Тропе Цюнци. Даже проливной дождь не смог скрыть его отчаяния. Вэй Усянь, конечно, знал куда лучше Лань Ванцзи, каково это — остаться без дома: сначала в детстве, потом ещё раз, когда Пристань Лотоса сгорела. На Тропе Цюнци Вэй Усянь был вынужден выбирать между восстановленным домом и собственной справедливостью. Он выбрал справедливость, отвернувшись от Пристани Лотоса, от семьи и от Лань Ванцзи. Он обратился к холодному утешению принципов, но Лань Ванцзи видел, как это ранило его.
Прошли месяцы, и слухи гласили, что Вэй Усянь и Вэни строят деревню в Могильных курганах Илина — возможно, новый дом. Но когда Лань Ванцзи наконец набрался смелости навестить их, это место не казалось домом. Тёмная энергия клубилась даже на расчищенных участках. Над Курганами висело серое небо, а местность была подозрительно тихой — птицы и мелкие животные избегали этого места. Вэй Усянь, как всегда, сохранял весёлое выражение лица, но жители, которых встретил Лань Ванцзи, выглядели голодными. Лишь ребёнок, Вэнь Юань, не понимал их положения, и его неведение о чём-то лучшем было грустным само по себе. Уезжая и оставляя Вэй Усяня с Вэнь Юанем на руках, Лань Ванцзи чувствовал, будто бросает их обоих.
Поэтому, увидев возможность, он воспользовался ею — предложил пригласить Вэй Усяня на празднование ста дней его племянника. Когда Цзян Ваньиньь, Цзинь Цзысюань и, необъяснимо, сам Цзинь Гуаншань не возразили, дверь будто приоткрылась. Если Вэй Усянь сможет пройти через неё, возможно, однажды он вернётся домой, в Пристань Лотоса.
Это было благородное желание. Бескорыстная часть Лань Ванцзи хотела лишь этого — чтобы Вэй Усянь был счастлив и жил дома, даже если этот дом далёк от него. Но более эгоистичная часть трепетала при мысли снова увидеть Вэй Усяня, хотя бы на несколько дней. Увидеть его не в мрачных тенях Курганов, а под солнцем. Яркая улыбка Вэй Усяня была создана для солнца.
Конечно, Лань Ванцзи знал, что у Цзинь Гуаншаня и других есть сомнения насчёт Вэй Усяня. Как он мог не знать? Когда Цзинь Гуаншань заговорил об изъятии Тигриной Печати, Лань Ванцзи забеспокоился. Все они были так уверены, что Вэй Усянь легко уступит, отдаст единственное, что защищает его и Вэней.
Но Лань Ванцзи знал лучше. Вэй Усянь более чем способен постоять за себя. Его ум быстрее почти любого другого, а сила, сколь опасной бы она ни была, не имеет равных. Да и здесь, в Башне Кои, он будет окружён семьёй: Цзян Ваньиньем, главой его Ордена, и Цзян Яньли, которая теперь, в конце концов, член Ордена Цзинь. Лань Ванцзи видел её преданность брату. Неужели, как госпожа Цзинь, она не сможет защитить его?
И Лань Ванцзи тоже будет там. Со своим братом, главой Ордена, который поддержит его. Вместе, возможно, они смогут расчистить путь Вэй Усяню — вернуть его домой, освободить от изгнания среди мёртвых.
Поэтому Лань Ванцзи уговаривает. Он отправляет приглашение. Он ждёт. Он позволяет себе представить улыбку Вэй Усяня, когда тот поймёт, что ему разрешено увидеть племянника и сестру. Лань Ванцзи позволяет себе надеяться.
* * *
В дни после отправки письма поползли слухи о стычке на рынке Илина из-за Вэнь Цюнлиня — или Призрачного Генерала, как его теперь называли. Лань Ванцзи понимал, почему простые люди, да и большинство заклинателей, боялись его. То, что Вэй Усянь сделал с ним, было неизведанным и беспрецедентным. Но в слухах не упоминалось о пострадавших, поэтому Лань Ванцзи старался не волноваться.
В день, когда Вэй Усянь должен прибыть, по мере того как часы тянутся, смесь тревожных чувств грозит прорвать тщательно сохраняемое спокойствие Лань Ванцзи. Он пытается медитировать, но быстро оставляет эту затею и вместо этого отправляется на неторопливую прогулку по самым живописным местам Башни Кои. Ланьлин раскинулся перед ним, поражая иначе, чем Облачные Глубины, — его красота создана тщательной работой человеческих рук, а не природным величием гор.
Башня Кои отличается от Облачных Глубин и в других аспектах: здесь полно людей самого разного сорта, ничего похожего на спокойные, предсказуемые ритмы Облачных Глубин. Лань Ванцзи не знает привычек этого места, не может точно сказать, является ли эта суета обычным делом или же праздничное событие вызывает такое оживление. Даже семья, кажется, вовлечена. Лань Ванцзи видит сначала Цзинь Цзысюня, а затем, следом, Цзинь Цзысюаня, спешащих в город.
Что им может понадобиться? Лань Ванцзи не может понять этого, и это оставляет в нём лёгкое беспокойство. В конце концов, он прекращает прогулку и направляется в главный зал, чтобы спросить об этом у Цзинь Гуанъяо, но Цзинь Гуанъяо, несмотря на то что, кажется, контролирует каждую мелочь в Ланьлине, не может дать ответа.
Лань Ванцзи думает уйти снова — может быть, ещё одна прогулка, или, возможно, попытка снова помедитировать. Лань Ванцзи чувствует себя здесь чужим среди семьи: Цзян Ваньиньь тихо разговаривает с Цзян Яньли, которая держит на руках спящего Цзинь Лина. Цзинь Гуанъяо технически тоже член семьи, да и у него есть особый талант — казаться своим в любой ситуации. Лань Ванцзи — полная противоположность, он нигде не чувствует себя на своём месте, кроме как в Облачных Глубинах. Ему стоит уйти. Подождать где-нибудь в другом месте, пока не прибудет Вэй Усянь.
Лань Ванцзи пытается придумать, как извиниться, найти естественную паузу в разговоре, когда входит слуга, прерывая беседу одним своим появлением. На мгновение Лань Ванцзи ощущает мимолётное развлечение от собственных усилий в сравнении с лёгкостью слуги. Затем он замечает, как низко кланяется мужчина, даже для слуги, явно боясь, что новости, которые он должен сообщить, будут восприняты плохо, и Лань Ванцзи чувствует укол беспокойства. Лань Ванцзи сосредотачивает всё своё внимание на мужчине и потому отчётливо слышит, когда тот говорит, что Старейшина Илина был убит молодым мастером Цзинем.
Лань Ванцзи слышит это. Слышит. Слышит — и это обрушивается на него, как проклятие, сковывая его тело так же верно, как хорошо сделанный талисман.
Цзян Ваньиньь всё ещё способен двигаться, говорить. Он заставляет слугу повторить сообщение дважды, гнев и страх делают его приказы резкими. Несмотря на испуганное заикание слуги, сообщение каждый раз одно и то же, и с каждым повторением оно врезается в Лань Ванцзи всё глубже. К третьему разу, когда слуга, так и не получив объяснений, уже распростёрся на полу, прижав лоб к камню, Лань Ванцзи понимает: «Надо было начать именно так».
Теперь уже поздно. Лицо слуги, звук его голоса навсегда врезались в память Лань Ванцзи. Нет, этот человек не заслуживает той ненависти, что испытывает к нему Лань Ванцзи. Он больше не хочет его видеть. Не хочет слышать его голос. Лань Ванцзи даже испытывает облегчение, когда Цзинь Гуанъяо отправляет слугу прочь, хотя краем сознания замечает, как тот дрожит, поднимаясь. Эта маленькая, разумная часть его разума шепчет, как несправедлива ситуация к простому слуге.
Но эта маленькая, думающая, сочувствующая часть Лань Ванцзи погребена под огромным оцепенением. Как будто все его эмоции слишком велики, чтобы их чувствовать. Как в тот момент, когда ломается кость: сначала — лишь пустота, лишь ужасающий звук, а потом...
Потом...
Лань Ванцзи не может думать о «потом». Всё его тело кажется чужим, и это хорошо. Он не хочет думать о том, что его сердце бьётся, а сердце Вэй Усяня — нет.
Сквозь туман в сознании Лань Ванцзи видит семью Вэй Усяня — тех, у кого есть право горевать о нём. Они не медлят с реакцией, как Лань Ванцзи, не трусят столкнуться с этим. Цзян Ваньиньь и Цзян Яньли поддерживают друг друга. Их тела склоняются над Цзинь Лином — мальчиком, которого назвал Вэй Усянь, но которого теперь он никогда не увидит. Трое становятся единым целым, последними из рода Цзян. Цзян Яньли плачет, её тело сотрясают рыдания, слёзы текут по лицу и падают на Цзинь Лина. Тот просыпается и, встревоженный, тоже начинает плакать, будто понимает, что случилось.
Цзян Ваньиньь не плачет, но его челюсть сжата, будто его ударили, а он старается не показать боль. Он не выглядит как непоколебимый глава Ордена, каким стал за последние годы. Нет, теперь он похож на того юношу, что скрывался под маской воина во время кампании «Выстрел в Солнце», когда они с Лань Ванцзи объединились в страхе за Вэй Усяня, в отказе верить, что он действительно мог исчезнуть. Тогда они оказались правы, и Лань Ванцзи отчаянно хочет, чтобы это повторилось.
Цзинь Гуанъяо, обычно умеющий найти подход к любому, сейчас выглядит неуместно. Его сочувствие, попытки утешить Цзян Яньли соскальзывают с крепкой связи брата и сестры, как дождь с зонта.
Лань Ванцзи не может больше смотреть на горе семьи Вэй Усяня. Он опускает взгляд на пол и пытается удержать оцепенение, даже когда боль — слишком огромная, чтобы понять, слишком огромная, чтобы удержать, пустая, зияющая рана — начинает подниматься в его груди. Она хочет заполнить его рот, заставить кричать, задыхаться или рыдать. Но какое право есть у Лань Ванцзи? Как Вэй Усянь ясно дал понять за эти годы — сначала, когда чудом выжил после Вэней, потом снова и снова, отказываясь от каждого предложения укрыться в Облачных Глубинах, — Лань Ванцзи не тот, кто имеет право открыто, по-родственному, горевать о нём. Но неужели Вэй Усянь был настолько жесток, чтобы отказать ему даже в тихой скорби?
Время, должно быть, проходит, пока Лань Ванцзи пытается проглотить боль, сделать её тихой, скрытой, уместной. Много времени или мало — он не знает, но затем рядом оказывается его брат, касаясь его лица. Когда Лань Ванцзи поднимает взгляд, он видит и госпожу Цзинь, забирающую Цзинь Лина из рук матери. Она уносит его, успокаивая плач, и Лань Ванцзи испытывает абсурдную зависть к тому, как легко ребёнок успокаивается: пара мягких слов, тёплые руки бабушки — и мир уже не кажется таким ужасным.
Рука Лань Сичэня на его лице тоже кажется тёплой, но, возможно, только потому, что сам Лань Ванцзи холоден. Он всегда был холоден. Он знает, что говорят о нём — что он сделан изо льда, что его сердце так же холодно, как лицо. Раньше это никогда не было правдой, но теперь, если он сможет удержать это мимолётное оцепенение, этот лёд, может быть, ему удастся заморозить боль, заморозить эту невыносимую пустоту, что пытается заполнить его.
Рука брата перемещается на плечо Лань Ванцзи, слегка встряхивая его. Жёстко — так, как его мягкий брат обычно никогда не делает. Лань Ванцзи заставляет себя сосредоточиться на Лань Сичэне, но лишь осознаёт, что запутался. Его брат... стоит на коленях? Тяжёлые одежды главы Ордена — те самые, что брат втайне ненавидит, но вынужден носить по таким случаям, — волочатся по полу. Это сбивает Лань Ванцзи с толку, пока брат снова не толкает его за плечо, и он понимает: он тоже стоит на коленях.
Нет. Лань Ванцзи даже не стоит на коленях как положено. Он упал на руки, ладони вжаты в мраморный пол зала Цзиней. В какой-то момент он сжал грубый камень так сильно, что два его пальца начали кровоточить, и алые полосы остались на белоснежном мраморе. Вот и вся «тихая скорбь». Но Лань Ванцзи предавал себя снова и снова с той самой первой улыбки Вэй Усяня — ещё один раз уже не имеет значения. Не сейчас. Не снова.
Брат берёт его за второе плечо и мягко пытается поставить обратно в сидячее положение.
— Ванцзи, — говорит он.
Лань Ванцзи позволяет ему сделать это. Если он не будет двигаться сам, если просто останется неподвижным, может быть, оцепенение вернётся и снова окутает его, заморозит боль в груди.
Лань Сичэнь встал между Лань Ванцзи и небольшим потоком слуг, что теперь заполняют зал, между Лань Ванцзи и Цзинями, и Цзянами. Его руки всё ещё лежат на плечах Лань Ванцзи. Возможно, этот жест должен утешать, но Лань Ванцзи не может не заметить, что положение также позволяет широким рукавам брата скрыть его от чужих глаз. Спрятать его горе. Из доброты, без сомнения, но и из заботы о достоинстве Ордена, о положении Лань Ванцзи.
— Посмотри на меня, Ванцзи, — говорит брат.
Лань Ванцзи повинуется — инстинктивно, сразу же. И тут же жалеет. Не о самом действии, а о том, как быстро, как легко он выполнил приказ. Разве не так всё и произошло? Лань Ванцзи следовал правилам, всегда следовал правилам. Он хотел, чтобы Вэй Усянь делал то же самое. Лань Ванцзи был так уверен: если Вэй Усянь подчинится, он будет в безопасности, сможет вернуться к семье, и Лань Ванцзи снова увидит его. Они все смогут жить хорошо, в безопасности, внутри чётко очерченных законов этого мира.
Вместо этого Вэй Усяня нет.
Вэй Усяня нет, и Лань Ванцзи больше никогда не увидит его яркой улыбки. Вэй Усяня нет, и Лань Ванцзи больше никогда не услышит его дразнящего голоса. Вэй Усяня нет, и Лань Ванцзи больше никогда не почувствует лёгкое прикосновение его непокорных волос, не ощутит исходящее от него тепло, когда Вэй Усянь подходил слишком близко, не услышит, как он думает вслух, его блистательный ум всегда работал под такими углами, которые никто другой не видел. Вэй Усяня нет.
Все страхи Лань Ванцзи, самые глубокие, ноющие, — они сбылись, и Лань Ванцзи мог это предотвратить. Его окровавленные пальцы внезапно кажутся уместными — метафорическая кровь на его руках теперь видна всем. Лань Ванцзи написал то письмо, он настаивал, чтобы Вэй Усяня пригласили сюда, прямо в пасть к волкам, когда ему следовало оставить Вэй Усяня в безопасности, в его маленькой деревне. Если его потребность увидеть Вэй Усяня… Нет. Не потребность. Даже не это. Его желание. Если его желание увидеть Вэй Усяня было так велико, тогда ему самому следовало пойти. Лань Ванцзи должен был спуститься со своих облаков, перелезть через стены, что разделяли их, и ступить на тот узкий мост вместе с Вэй Усянем, на тот извилистый тёмный путь. Почему нет?
Почему нет?
Вэй Ин… о, Вэй Ин…
Лань Ванцзи вздрагивает, когда брат снова касается его лица. Он с опозданием осознаёт, что брат что-то говорил ему, тихим, напряжённым голосом. Лань Ванцзи не знает, что именно, и не может заставить себя разобрать слова сейчас. Лань Сичэнь убирает руку, и его пальцы мокрые. Лань Ванцзи не помнит, когда начал плакать. Может, он плачет всё это время. У него нет права, но… Вэй Усянь не стал бы упрекать его за это, правда? Не сейчас.
Брат сжимает его плечо, пытаясь удержать внимание Лань Ванцзи. Тот пытается. Он видит, что брат боится за него, страдает за него, и Лань Ванцзи не хочет причинять ему боль.
И всё же…
Они с братом с детства близки, полагались только друг на друга. Мягкие улыбки Лань Сичэня заставляли людей думать, что его легко читать, что он простодушен, но это не так. Брата растили, чтобы он возглавил Орден, воспитывали так же строго, как Лань Ванцзи, а потом и строже. Как бы Лани ни любили считать себя отстранёнными от мира, их дядя был слишком практичен, чтобы не обучать Лань Сичэня дипломатии и политике, зная, как молод тот будет, когда придётся взять на себя роль главы. Брат добр, он предпочитает быть открытым, но умеет скрываться, если нужно. Может скрываться ото всех — кроме Лань Ванцзи.
Поэтому Лань Ванцзи видит, как искренняя тревога брата, его собственное горе о Вэй Усяне, оттенены практичной заботой о репутации Лань Ванцзи. Он прикрывает его, потому что Лань Ванцзи это нужно, потому что Лань Сичэнь видит, как тот раздавлен, как это горе вот-вот сломает его. Но брат также прикрывает Лань Ванцзи потому, что хочет, чтобы тот смог подняться с этого пола, вытереть лицо и снова стать вторым молодым господином Лань. Вторым Нефритом. Ханьгуан-цзюнем.
Лань Ванцзи не хочет этого. Сейчас ему всё равно, мертвы ли эти люди, эти другие части его самого, так же, как мёртв Вэй Усянь. Быть вторым господином, Нефритом Гусу Лань или Ханьгуан-цзюнем никогда не приносило Лань Ванцзи и половины того счастья, что дарила самая мимолётная улыбка Вэй Усяня.
Возможно, проходит ещё какое-то время, пока Лань Ванцзи пытается не дать себе утонуть в солёных волнах собственного горя. Не так много, ведь он всё ещё на полу, всё ещё укрыт в защитном кольце рук своего брата, когда в зал вбегает Цзинь Цзысюань.
Лань Ванцзи не обращал внимания ни на что, кроме брата, едва ли замечал что-то помимо собственных несущихся мыслей, помимо накатывающей волны потери, грозящей поглотить его. Но резкое движение Цзинь Цзысюаня, бегущего к жене, привлекает его внимание. Дорогие кремовые одежды Цзинь Цзысюаня запачканы кровью от плеча до подола, и большая часть ещё свежая, ярко-алая.
Этот красный цвет, ужасное доказательство, вырывает Лань Ванцзи обратно в мир, пробиваясь сквозь душащий лёд его горя. Звуки и краски возвращаются, будто он действительно вынырнул из-под ледяного потока, его глаза и уши проясняются.
— Вэй Ин…
Лань Ванцзи с трудом встаёт на онемевшие ноги, позволяя ярости заполнить все места, где мгновение назад была только боль. Он не знает, что сделает, но этот человек отнял у него Вэй Усяня, отнял его у мира.
Когда Лань Ванцзи впервые отправился на войну, он тщательно считал каждую забранную жизнь. Это длилось до первой крупной битвы. Потом всё слилось в кровавое месиво, в усталость, в борьбу за то, чтобы просто стоять в грязи, в попытки убедиться, что его меч поражает только врагов, в отказ смотреть слишком внимательно на то, что его меч делал с теми, кого поражал. Так что Лань Ванцзи не знает, сколько людей убил, но сегодня, сейчас, он готов добавить к этому числу ещё одного.
Цзинь Цзысюань смотрит только на жену. Он не замечает, как Лань Ванцзи пытается встать, не замечает, как Лань Сичэнь удерживает его за плечи, заставляя снова опуститься на пол в неловкой позе.
Лань Ванцзи думает попробовать снова, взвешивая чистую ненависть против понимания, что сейчас он не в состоянии одолеть брата, и против ужаса перед самой мыслью о схватке с ним. Но прежде чем он решает, раздаётся знакомый треск Цзыдяня. Этот звук только возвращает его к войне, к тем ужасным вещам, что они все тогда творили. Цзян Ваньиньь стоит на страже рядом с сестрой, его челюсть сжата, а знакомый фиолетовый свет молний бежит по его кулаку. Никто не удерживает Цзян Ваньинья, и часть Лань Ванцзи подталкивает его вперёд.
Но у Цзян Ваньинья есть Орден, о котором нужно заботиться, есть сестра и племянник. Несмотря на свой вспыльчивый нрав, он всегда осознавал свой долг и сдерживается сейчас, даже когда каждое его движение напряжено, пока Цзинь Цзысюань приближается к Цзян Яньли.
Цзян Яньли позволяет ему подойти, даже покрытому кровью её брата, даже когда её собственное лицо мокро от слёз. Лань Ванцзи не знает, как поступил бы на её месте, если бы Вэй Усянь пришёл к нему, запачканный после убийства Сичэня. Он не знает, смог бы он сохранить то спокойное достоинство, с которым Цзян Яньли спрашивает Цзинь Цзысюаня, что произошло. Будто может быть разумное объяснение. Будто любое объяснение теперь имеет смысл.
Цзинь Цзысюань, кажется, шокирован, что ему так легко позволили рассказать свою версию. Возможно, так же шокирован, как все они, что слушают её. Сегодня должен был быть счастливый день, день праздника. Первый шаг Вэй Усяня обратно к солнцу. Вместо этого его нет, и они стоят, слушая, как его убийца объясняет, почему.
Объяснение путаное, запутанное. Цзинь Цзысюань, кажется, так же не понимает, как это произошло, как и его слушатели. Он говорит, что видел, как его двоюродный брат Цзинь Цзысюнь вёл группу заклинателей в направлении, где должен был быть Вэй Усянь, и не доверял ему. Он последовал за ними и застал Цзинь Цзысюня, обвиняющего Вэй Усяня в том, что тот проклял его «Сотней дыр». Отрицания Вэй Усяня ничего не значили для Цзинь Цзысюня, который планировал убить его, уверенный, что смерть Вэй Усяня станет его исцелением.
Здесь объяснение становится ещё более запутанным. Цзинь Цзысюань встал между ними, но никого не удалось успокоить. Вэй Усянь достал флейту и призвал несколько низкоуровневых мертвецов, что вызвало отвращение у присутствующих заклинателей.
«Что ещё он должен был сделать?» — думает Лань Ванцзи.
Один, без меча, окружённый людьми, пытающимися его убить — какой был «вежливый» выход? Просто позволить себя убить?
Голос Цзинь Цзысюаня дрожит, когда он рассказывает, как достал свой меч, намереваясь лишь разнять их, не дать никому пострадать, но внезапно Вэй Усянь потерял контроль над мертвецами. Те перестали защищать его и начали атаковать всех подряд, и один из них швырнул Вэй Усяня прямо на меч Цзинь Цзысюаня. Тот самый меч, что он держит сейчас, чья обычно прекрасная, узорчатая рукоять покрыта ржаво-красным.
Цзинь Цзысюань замолкает, его взгляд становится отстранённым, но его свободная рука прижимается к собственной груди, чуть выше сердца, и никто из присутствующих не может не понять этот жест, это безмолвное объяснение.
Сердце Лань Ванцзи сжимается, его ум отчаянно рисует лицо Вэй Усяня в тот момент, когда тот почувствовал боль, когда понял, что это значит. Почти не осознавая этого, Лань Ванцзи снова вскакивает на ноги, но Лань Сичэнь без труда снова сталкивает его на пол.
Но новая мысль приходит в голову Лань Ванцзи, и он поднимается снова, прежде чем брат успевает его остановить, на этот раз твёрдо вставая на ноги. В мгновение ока он оказывается перед Цзинь Цзысюанем.
— Где он?
Цзинь Цзысюань вздрагивает, словно только сейчас замечая Лань Ванцзи. Его взгляд скользит мимо него, к Лань Сичэню, который последовал за братом и уже тянется к его плечу. Лань Ванцзи делает шаг вперёд, оставаясь вне досягаемости, больше не желая, чтобы его сдерживали.
— Где он? — повторяет он.
Цзинь Цзысюань сглатывает и снова смотрит на Лань Сичэня, затем на Цзян Яньли, будто ищет того, кто объяснит ему вопрос, кто объяснит самого Лань Ванцзи. Наконец он осторожно произносит, словно Лань Ванцзи — идиот:
— Вэй Усянь мёртв.
Он замолкает, будто Лань Ванцзи настолько обезумел от горя, что эти слова выведут его из себя, будто его разум разрушен настолько, что с ним нужно обращаться бережно. Или настолько бережно, насколько это вообще возможно для Цзинь Цзысюаня — человека настолько неловкого, что он едва не провалил брак с женщиной, помолвка с которой была устроена с рождения.
Что ж, возможно, Лань Ванцзи и правда сломлен, но бережность — последнее, что ему сейчас нужно.
— Ты оставил его тело там? — резко спрашивает он, голос жёсткий от раздражения.
У него нет терпения для этой глупости, особенно от человека, стоящего перед ним в одеждах, запачканных кровью его сердца.
На лице Цзинь Цзысюаня мелькает понимание, и он виновато смотрит на Цзян Яньли.
— Нет. Сначала он... сначала мы думали, что Вэнь Цин поможет... Я отвёз его в Могильные курганы как можно быстрее, но он не... — Цзинь Цзысюань делает резкий вдох и наконец отвечает на вопрос. — Я оставил его с Вэнями.
Объяснение обрывочно, но картина, которую оно рисует в сознании Лань Ванцзи, ясна, особенно на фоне окровавленных одежд Цзинь Цзысюаня. Вэй Усянь и Цзинь Цзысюань, пытающиеся остановить кровь. Цзинь Цзысюань, подхватывающий Вэй Усяня на свой показушный меч. Он был талантливым заклинателем, быстрым в полёте, вполне способным нести другого человека на скорости — но этого оказалось недостаточно. Вэй Усянь умер на руках человека, который его убил, на руках того, кого ненавидел с самого детства. Лань Ванцзи всегда считал эту ненависть необоснованной, детской, - Вэй Усянь иногда мог быть таким ребёнком, - но теперь она кажется пророческой.
Лань Ванцзи не остаётся, чтобы услышать больше. Не спрашивает, где был Цзинь Гуаншань, куда исчез Цзинь Гуанъяо, что случилось с Цзинь Цзысюнем. Ему нужно в последний раз увидеть то, что осталось от Вэй Усяня, убедиться, что тот получит достойные похороны.
Он выходит из зала на высокий балкон, Бичень уже поднимается в воздух, когда Лань Сичэнь догоняет его и хватает за руку. Возможно, это первый раз с тех пор, как умерла их мать и брат тщетно пытался заставить Лань Ванцзи перестать стоять на коленях у её дома, что они так много касались друг друга вне тренировок. Тогда Лань Сичэнь тоже тянул его, просил вернуться домой, не понимая, что дом Лань Ванцзи умер вместе с матерью.
Брат не спрашивает, куда он направляется — в этом нет нужды.
— Какой в этом смысл, Ванцзи?
— Никакого, — честно отвечает тот. — Я уже ничего не могу сделать.
Произнесённое вслух ничего не меняет. Не убеждает его остаться.
Лань Сичэнь видит это, но всё равно пытается снова.
— Вернись домой, Ванцзи. Ты можешь уйти в уединение, там тебя никто не побеспокоит.
Он хочет, чтобы Лань Ванцзи занял своё место в узоре Гусу Лань, поступил так, как подобает хорошему Ланю перед лицом горя. Заперся, не позволил никому увидеть неприличные эмоции. Увял. Опустел.
Возможно, Лань Ванцзи вернётся позже. Возможно, последует по стопам своего позорного отца. Но сейчас он чувствует, что этот удар выбил его из привычного узора Гусу Лань навсегда. Что какой бы дом у него ни был в Облачных Глубинах, он потерян. Снова.
Или, может быть, он начал ускользать ещё в тот самый первый раз, когда Вэй Усянь улыбнулся ему своей ясной улыбкой, а Лань Ванцзи просто не осознавал этого, не понимал до сих пор, что его настоящий дом был где-то в уголке той улыбки.
Лань Ванцзи качает головой.
Лань Сичэнь хмурится.
— Это будет небезопасно.
Его голос тяжёл, и Лань Ванцзи понимает, что брат сразу увидел то, до чего он сам, в своём отчаянии, додумался только сейчас. Что, без грозного Старейшины Илина, Ордены набросятся на Вэней в мгновение ока. Более того, они придут за Тигриной Печатью Преисподней. Если Цзинь Цзысюань уже не забрал её.
Лань Ванцзи отбрасывает мысли о Печати. Для него она не имеет значения. Не после того, как уже забрала самое важное.
Вместо этого его мысли обращаются к Вэнь Цюнлиню, ко всем заклинаниям, контролирующим его, которые теперь могут рухнуть. К маленькому Вэнь Юаню и всему, что осталось от его семьи, на той горе, полной злобной энергии, с разрушенными защитными барьерами, с жадностью всех Орденов, больших и малых, направленной на них.
Наконец Лань Ванцзи вырывает руку из хватки брата.
— Ты прав. Возможно, я всё-таки могу сделать что-то хорошее.
— Ванцзи, — говорит Лань Сичэнь, всё ещё протягивая руку, не повышая голоса, но серьёзно.
Раньше этого мягкого напоминания было бы достаточно. Но правила и традиции, что вели Лань Ванцзи прежде, теперь ничего не значат, перевешенные горем, виной и сожалением.
Брат видит это и опускает руку.
Лань Ванцзи на Бичене исчезает за секунды. Брат не зовёт его назад.