Work Text:
— Небо… — Сяо Чжань даже не успевает толком выругаться, спотыкается и кулем валится на землю.
Это конец. Свидетелями его бесславной смерти станут только заросли бамбука.
Застыв неподвижно, она, не мигая, смотрит изумрудными глазищами… Огромная, черная, прекрасная кошка-баошэнь. То, что это не обычное животное, можно понять по едва видимым пятнам, смутно тлеющим на шерсти, подобно затухающим угольям. В животной ипостаси магические существа остаются в полусознании, можно попробовать достучаться… Но крупное зеленовато-перламутровое яйцо, которое она прикрывает лапами, отнимает последнюю надежду. Детеныша она будет защищать в любом случае.
Сяо Чжань медленно поднимает руки и говорит тихим, ласковым голосом, стараясь, чтобы он не слишком дрожал.
— Ох, милая, прости, что потревожил. Я сейчас же уйду и оставлю вас с малышом…
Подняться на ноги он даже не пытается, просто начинает отползать прямо так — сидя на заднице — опасаясь повернуться спиной и разорвать зрительный контакт. Но едва успевает сделать несколько движений, как черная пантера оскаливается и издает предупреждающий рык. Сяо Чжань замирает, приглядывается и только сейчас понимает, что баошэнь странно дышит — тяжело и будто прерывисто. Она кладет голову на передние лапы и прикрывает глаза, а затем тихонечко мяучет. И столько в этом звуке боли, что Сяо Чжань вздрагивает. Забыв об опасности, он возвращается и подползает еще ближе.
— Милая, что с тобой? Ты ранена? — он осторожно тянется рукой к ее боку, морок спадает, и открывает взгляду огромную сочащуюся черной кровью магическую рану. — Небо… кто тебя так? Погоди… я сейчас что-нибудь…
Сяо Чжань начинает суетиться, лезет в сумку, достает флягу, затем мешочек с мазями и элексирами, который всегда при нем. Пока он смывает кровь отваром ромашки, демоница не шевелится и даже не открывает глаз, и лишь когда на рану попадает жгучее кровоостанавливающее зелье, издает глухой обиженный рык.
— Знаю, милая, знаю, что больно. Потерпи, пожалуйста… — он успокаивающе поглаживает ее меж ушей, осторожно дует на рану, словно ребенку, и тихо шепчет заклинание. Бесполезное в данном случае, потому что уровень магии явно выше тринадцатого. С его шестеркой, нечего и думать справиться с таким повреждением.
Наверное, она тоже это понимает. Она смотрит, словно пытается что-то сказать, но перекинуться в истинную форму — потерять последние силы.
— Нельзя, милая, оставайся так.
Баошэнь начинает тихонько дрожать, значит ей очень больно. Сердце Сяо Чжаня сжимается от жалости. Едва он накладывает повязку, она пытается приподнять голову — несколько раз, но ничего не выходит. И тогда она лапой подталкивает к нему яйцо.
— Что? Нет! Я не могу! Мы что-нибудь придумаем, я сейчас добегу до деревни, там Лу-Лу, она сильнее меня, она поможет, — Сяо Чжань испуганно трясет головой и отодвигается, стараясь даже случайно не задеть яйца. Баошэнь тоскливо смотрит огромными прекрасными глазами, уже подернутыми смертной пеленой. Они оба знают, осталось недолго.
Она снова подталкивает к нему яйцо и тихо скулит. Перекинься она в человеческое обличье, могла оставить наставления, но тогда уже истекла бы кровью. Поэтому вместо напутствия из последних сил она посылает мыслеформу: «Ван Ибо» — имя ее неродившегося сына.
Сяо Чжань сдается. С великой осторожностью он берет бесценное яйцо и подносит к ее морде. Последним усилием она касается скорлупы сухим носом, прощаясь, после чего закрывает глаза и больше уже не шевелится. Пятна на ее шерсти больше не горят.
***
— Ты сделал что?! — от удивления маленький рот Лу-Лу смешно округляется, становясь похожим на танъюань.[1]
Они сидят во дворе в тени мейхуа, яйцо лежит между ними в корзине, накрытое тканью.
— Пожалуйста, не начинай, — просит Сяо Чжань, впрочем, без особой надежды.
Лу-Лу воинственно подпирает бока:
— А я еще и не начинала! О чем ты думал, Чжань-Чжань, когда его взял?
— Честно говоря, я вообще не думал, — признается он. — Баошэнь умирала и это ее последняя просьба, я не мог отказать.
— Просто чудесно, — ворчит Лу-Лу, осторожно приподнимая ткань и поглаживая пальцем переливающуюся скорлупу, — еще можно успеть вернуть его сородичам. До рождения точно есть несколько дней, скорлупа не до конца затвердела.
Сяо Чжань вздыхает, отстраняет руку названной сестры от яйца и снова накрывает корзину тряпкой.
— Я уже думал об этом, но... Им что-то угрожало. Она пыталась спасти ребенка. Могла бы — отдала своим. Его отцу или другим родным. Значит, была причина, по которой она там лежала… как будто ждала.
— Тебя? — Лу-Лу озабоченно хмурится, наблюдая за корзиной, словно ожидает подвоха. Но корзина ведет себя прилично и остается неподвижной.
— Может не именно меня, а любого, кому можно доверить ребенка. А может она повиновалась линиям Судьбы. Она была на пороге смерти, значит видела суть Бытия и замысел Провидения. Может, мне действительно суждено… — он замолкает.
— Ты же понимаешь, что Ван — означает принадлежность к королевскому роду?
— Понимаю.
— И что рано или поздно…
Она не договаривает, но Сяо Чжань все равно кивает.
— Но так у него хотя бы будет шанс вырасти. А когда войдет в силу, то сам решит, возвращаться или нет. А раньше его забрать все равно не смогут.
— Да, — на этот раз Лу-Лу соглашается. — Нарушить последнюю волю матери не сможет даже Верховный повелитель.
— А добровольно я его не отдам.
Между ними повисает тишина, каждый думает о своем.
Уставшее вечернее солнце лениво скользит лучами по серой черепице крыши, стекает по резьбе внутренних ворот и, мельком заглянув в галереи, соединяющие чжэнфан[2] с флигелями, заливает теплым светом внутренний двор. Совсем еще молодая мейхуа, отбрасывает длинную тонкую тень, которая рассекает каменные плиты садика, погружая уставшие за день от жары цветы в вечернюю прохладу.
— А я тебе говорила, когда ты дом начал строить, что нужен водоем для рыбок, — неожиданно заявляет Лу-Лу, кивая на недавно высаженные карликовые деревья в центре двора. — Одного сада камней недостаточно. Ребенку нужно где-то играть. И желательно подальше от чужих глаз. А в твоем крошечном доме даже хоучжаофана нет[3]!
— Зачем он? Мальчик же будет… — начинает было Сяо Чжань и осекается. Очень скоро весть о том, что в деревне появился шэнь, разлетится по всей деревне. От желающих получить свою долю удачи, не будет отбоя.
— Однажды жену приведешь, дочерей родишь, вспомнишь мои слова, — ворчит Лу-Лу и бесцеремонно пихает острым локтем в бок.
— Да какая теперь жена в таком-то доме, — вздыхает Сяо Чжань и не произносит вслух, что он и раньше не слишком-то стремился жениться, а теперь и вовсе не до того будет.
— Ладно, — Лу-Лу решительно поднимается со скамьи, — пока еще есть немного времени, нужно все подготовить. Дом должен быть полностью закрыт от посторонних глаз, по крайне мере, на первое время, пока ему тут не станет слишком тесно. Не оставляй яйцо без присмотра, малыш должен сразу тебя увидеть и запечатлеть.
Сяо Чжань вздыхает. Все это ему и так известно. Он прекрасно понимает во что ввязался.
***
Яйцо оживает спустя три дня. Все это время Сяо Чжань практически от него не отходит — обтирает влажной тряпицей, гладит, разговаривает, но чаще поет. Потому что яйцу, кажется, нравится его голос — оно отчетливо начинает теплеть и ярче переливаться перламутром. Если Сяо Чжань надолго замолкает, яйцо тускнеет. Так и получается, что приходится все время либо говорить, либо петь.
Сяо Чжань как раз закрепляет на потолке красный хуадэн[4] в главном зале и рассказывает о ближайших планах, когда яйцо начинает шевелиться.
— В первый год, конечно, будет непросто. Но нам Лу-Лу поможет, у нее хоть своих детей пока нет, но она женщина, на нее больше надежды, чем на меня. Хорошо, что ты быстро вырастешь. Я посмотрел в книгах, везде пишут разное, но вроде как лет через пять ты станешь почти взрослым. Так что, справимся. Будешь мне помогать с зельями… ну не сразу, конечно. Сделаю тебе качели на заднем дворе. Бассейн вот почти готов. Лу-Лу завтра принесет рыбок, она обещала… Что? Ох!
Яйцо в корзине, стоящей на скамье у стены, дергается раз, другой и вдруг издает громкий треск. Сяо Чжаню даже удается не свалиться, а довольно ловко спрыгнуть с табурета. Он подбегает и становится на колени перед скамьей, не отрываясь глядя как перламутровая скорлупа покрывается сетью мелких трещин.
Рождение магической сущности — тайна за семью печатями. Пожалуй, самая загадочная и закрытая раса во всей Поднебесной бережно хранит от посторонних своих детенышей. Родится малыш в человеческом обличье, зверином или это будет этакая смесь? Сегодня Сяо Чжаню предстоит стать свидетелем не просто великого таинства появления новой жизни, но и секрета рождения нового божества Поднебесной.
Сяо Чжань задерживает дыхание, когда возникает первый скол, кусочек скорлупы отлетает на пол, а в образовавшееся отверстие просовывается пухлая пушистая лапка когтями наружу. Черный мех у новорожденного создания слипся мокрыми стрелочками, он довольно шустро разрушает скорлупу, быстро расширяя отверстие и появляется сначала мокрый кожаный носик, а затем и вся мордочка целиком. Малыш делает первый вдох на свободе и моментально находит Сяо Чжаня круглыми желтыми глазами.
— Привет… — шепотом выдыхает Сяо Чжань.
Малыш открывает розовую пасть с острыми как иглы клычками и громко, требовательно кричит. Звук напоминает что-то среднее между мяуканьем, криком младенца и воплем озерной выпи. Сяо Чжань вздрагивает и начинает суетиться в попытках вытащить застрявшего малыша. Продолжая оглушающе орать, тот цепляется коготками за руки, царапая и мешая, потом наконец совершает рывок и буквально запрыгивает Сяо Чжаню на грудь — мокрый, липкий, пахнущий сырой известью от внутренней оболочки яйца. Вцепляется в ткань бицзя[5], забирается выше и утыкается в шею. Там делает удовлетворенный вдох и наконец замолкает.
Ничего общего ни с котенком, ни с ребенком. Никаких сомнений в том, что Сяо Чжань только что стал опекуном баошэнь.
***
Следующие несколько дней малыш либо спит на Сяо Чжане — попытка устроить ему собственную постель потерпела крах — либо ест. Лу-Лу каждое утро приносит парное козье молоко. Впрочем, ест он тоже исключительно на руках и тут же засыпает в перевязи, которую пришлось соорудить, чтобы можно было заниматься делами. Поначалу он даже не просыпается, когда Сяо Чжань с Лу-Лу начинают ругаться.
— Чжань-Чжань, ребенка нужно искупать! У него колтуны на брюшке! Потом срезать придется!
— Он не грязный! Остатки амниона я вытер тряпкой! Малыш может испугаться воды! — Сяо Чжань планировал быстро перекусить, пока мелкий спит, но от возмущения у него даже пропадает аппетит.
— И хватит называть его малышом! У него есть имя! Он не обычная пантера, с чего ему бояться воды? — грозно тыкая пальцем в его сторону, Лу-Лу решительно наступает.
Сяо Чжань, который почти не спал с момента рождения малыша, не выдерживает:
— Если считаешь, что я плохо справляюсь, тогда воспитывай сама!
В этот момент за спиной начинается движение, раздается громкий, обиженный вопль и Сяо Чжаня кусают за шею. Он ахает, снимает перевязь, выпутывает малыша из тряпок и прижимает к груди. Мелкий затихает, чуть запрокинув голову внимательно смотрит своими огромными влажными глазами и пускает обильную струю, до нижнего белья промочив ханьфу спереди.
— Ибо! — возмущенно вскрикивает Сяо Чжань.
Малыш мяучет и лижет его в нос, будто вовсе не он только что устроил целое наводнение. И как только в нем столько помещалось.... Смех Лу-Лу с комментарием «Он тебя пометил» Сяо Чжань игнорирует и уходит в спальню переодеваться. Ибо висит на нем, цепляясь коготками за одежду.
Купать все же приходится и именно в тот момент, когда Сяо Чжань под присмотром сестры аккуратно опускает притихшего котенка в корыто с теплой водой, тот решает обернуться младенцем. Вода плещется через край и заливает каменные плиты пола на кухне, где они устроили купальню. Малыш угукает и смеется, глядя на их ошарашенные лица. На вид крохотный баошэнь ничем не отличается от обычного полугодовалого ребенка. И если забыть, что появился он на свет всего несколько дней назад из яйца и не обращать внимания на медовый цвет глаз, то можно обмануться. А, ну и еще одна деталь, пожалуй…
— Ох, ничего себе причиндалы, — хихикает Лу-Лу. — Кто-то вырастет и будет воином больших талантов.
Сяо Чжань фыркает и пихает сестру локтем в бок.
— Куда смотришь, бесстыжая женщина! Он божество, ему положено быть мощным во всех местах! Правда, Ибо? И нечего разглядывать, не смущай его!
— Да больно надо, — сестра протягивает мыльный корень, — давай, намыливай, папаша. Он ради такого случая даже принял человеческую форму.
***
«Папа» — первое слово, которое произносит Ибо спустя три месяца. К тому времени он уже довольно резво передвигается в человеческой форме — сначала ползком на четвереньках, а затем встает на ноги. Теперь топот его быстрых ножек раздается по всему дому, Сяо Чжань только успевает убирать глиняную посуду, острые булавки, заколки и прочие не предназначенные для игр предметы. Не получив запретные «игрушки», Ибо учится уже не спонтанно, а по желанию перетекать в звериную ипостась и воровать заинтересовавший предмет. Догнать его становится все сложнее. Сяо Чжань окончательно перестает нормально спать.
Он пытается научить Ибо звать себя по имени, но безуспешно. В день, когда подопечному исполняется два года, Сяо Чжань возвращается к разговору. По его подсчетам, возраст и развитие Ибо соответствуют примерно четырем человеческим годам.
— Ибо, я не твой папа. Потому что ты шэнь, если точнее — баошэнь, а я человек. Я твой опекун. Однажды мы найдем твоего настоящего отца…
Договорить он не успевает. Ибо медленно кривит рот, делает глубокий вдох, в желтых глазах появляется влажный блеск, а затем вместе с оглушительным ревом начинают течь крупные слезы.
— Папаааааааа!
Ребенок бросается к Сяо Чжаню, забирается на него как маленькая обезьянка, тычется мокрым от слез и соплей лицом в шею и громко рыдает.
Сяо Чжань решает закрыть тему с отцовством на какое время.
***
Временами кажется, что в растущем с пугающей скоростью Ибо гораздо больше звериного, чем человеческого. Но на самом деле, конечно же, в этом вся суть расы шэнь. Не человек и не зверь — магическое существо, способное естественно перетекать из одной формы в другую и чувствовать себя при это одинаково хорошо. В одном из старых свитков они с Лу-Лу находят сведения, что свою истинную форму божества приобретают в период полового созревания. Изображенные магические сущности с расписанными узорчатыми телами и фантастически красивыми разноцветными рогами на страницах рукописи выглядят как произведения искусства. Сяо Чжаню очень интересно, какой будет конечная форма Ибо. А пока тот носится по всему дому, сея хаос и разрушение.
После двух лет скорость, с которой он растет увеличивается. И спустя пару месяцев после дня рождения Сяо Чжань впервые выпускает ребенка в деревню. Несмотря на подготовительную беседу, увидев посторонних, Ибо оборачивается в пантеру и воинственно рычит. Он цапает Сяо Чжаня за подол ханьфу и пытается утащить домой.
Требуется несколько дней, чтобы любопытство все-таки одержало верх. И вот уже Ибо носится по всей деревне, моментально став всеобщим любимцем. Соседи наперебой норовят непременно накормить и чем-нибудь одарить. Удача, которую принесет шэнь в дом своей благосклонностью поистине бесценна. Следующие несколько месяцев к нему подводят беременных и подносят новорожденных, просят удачи, богатого урожая и взаимной любви.
Присутствие шэня в деревне ощущается в каждом дворе, люди улыбаются, глядя ему вслед, и называют «наш баошэнь, ниспосланный небом». Все понимают, что однажды он уйдет, и стараются запастись удачей.
Как у настоящего зверя, преданность Ибо безгранична. Своим он признает только Сяо Чжаня. Вторым по значимости близким для него человеком становится Лу-Лу. Он называет ее «тетушка», а она возмутительно его балует — до такой степени, что прощает выловленных в бассейне и тут же съеденных ее любимых золотых карпов.
У Ибо наступает период исследований. Он изучает собственные возможности и силы, из-за чего дом превращается в лабораторию для экспериментов. Чаще всего страдают рыбы. После съеденных новые продержались недолго. В порыве любознательности Ибо умудряется вскипятить воду в бассейне и моментально сварить всех рыбок. Через несколько дней он пробует свои силы в ощипывании куриц. Как объясняет позже, «хотел узнать, сможет ли сделать это, не вынимая несушек из клеток». Из перьев он сооружает себе корону, а птиц приходится забить и отправить на кухню.
Дважды он нечаянно поджигает сарай, который тут же тушит и даже восстанавливает древесину. После обстоятельного и серьезного разговора, он обещает больше не играть с огнем и переключается на мебель. Теперь в доме то и дело летают чайные столики, ширмы и табуреты. В очередном исследовательском порыве он поднимает кровать вместе со спящим Сяо Чжанем, а потом полдня прячется у Лу-Лу дома.
К своему третьему дню рождения Ибо приобретает вид восьмилетнего мальчишки, и его энергия начинает буквально затапливать всю деревню.
Однажды он приходит вечером насупленный и явно чем-то расстроенный. Он молча садится за стол, следит своими блестящими желтыми глазами за тем, как Сяо Чжань накладывает ему рис с маринованным редисом, папоротником и курицей. Пятерней он чешет рассаженное колено, закусывает пухлую губу и тянет к себе миску.
Сдерживая улыбку, Сяо Чжань ждет, когда Ибо заговорит сам.
— Пап, они говорят, я тебе не родной. Говорят, я вообще не человек, и значит родным быть никак не могу, — наконец решается он и пристально смотрит исподлобья, как настороженный кот. — Брешут же, да?
Сяо Чжаню не нужно спрашивать, кто говорит. Вся ребятня деревни бегает за Ибо, как привязанные, от едва ковыляющих карапузов до подростков.
— Но ведь я правда человек, а ты баошэнь. Как думаешь, что это значит?
Упрямо тряхнув головой, Ибо берет палочки.
— Ничего не значит.
— Я же рассказывал про твою маму, которая передала тебя…
Тогда, три года назад, Сяо Чжань попытался вернуться туда, где оставил погибшую пантеру. Но то ли место запомнил неверно, то ли ее тело действительно исчезло, он ничего не нашел. Даже следов черной крови и помятой травы. Не имея возможности сводить Ибо на могилу матери, он нарисовал ее портрет, как запомнил, в зверином образе. Ибо долго рассматривал рисунок, водя пальцем по тонким линиям, потом молча кивнул и повесил в своей комнате.
— Пап, давай есть? Ты обещал меня научить варить кровоостанавливающее зелье, — Ибо по-детски неумело переводит тему и мгновенно расцветает в ответ на улыбку Сяо Чжаня.
— Думаешь, ты готов? Потребуется много терпения, — Сяо Чжань нарочито серьезно хмурит брови.
С лица Ибо мгновенно стекает улыбка, он быстро-быстро кивает с умильной сосредоточенностью. Щеки оттопыривает только что засунутая в рот почти целиком маньтоу.
— Я шмагу, пап!
Сяо Чжань качает головой и грозит пальцем.
— Не говори с набитым ртом.
— Хорофо, пап! — он дожевывает маньтоу, и сообщает. — Фэйсян сказала, что я должен на ней жениться.
— А ты что?
— Ничего, — Ибо тянется и берет с тарелки еще маньтоу. — Делать мне нечего, жениться на ней. У нее нос вечно сопливый и глаза косят, — заявляет он с суровой мальчишеской категоричностью.
***
Ибо перестает звать Сяо Чжаня папой, когда ему исполняется четыре. За последний год он меняется стремительно, его рост ускоряется кратно. Теперь, по человеческим меркам он входит в переходный возраст и выглядит лет на шестнадцать. Сяо Чжань в свои двадцать два давно мог бы стать отцом, в деревне порой справляли свадьбы уже в шестнадцать, а за лекаря свахи устроили бы настоящую битву. Не интересуй его так сильно магические свойства трав и книги в библиотеке, оставшейся в наследство от отца, во дворе сыхэюаня уже бегали бы несколько пар детских ножек. Так что он вполне справлялся с ролью отца для маленького шэня, но вот к воспитанию подростка оказывается не готов.
— Чжань-гэ, — тянет недавно прорезавшимся басом Ибо как-то утром, глядя в собственное отражение в бассейне. — Мне лучше с синими или с красными волосами?
За последние дни его цвет волос менялся несколько раз. От белого до огненно-рыжего. Сейчас у него на голове что-то среднее между чем-то прилизанным в оттенках озерной тины и вороньим гнездом цвета неба.
Сяо Чжань спотыкается на пороге и едва не летит носом в землю.
Хотя, если подумать, теперь они по возрасту и правда больше братья, чем отец и сын. Только вот в этом тягучем «Чжань-гэ» все равно есть что-то неправильное, но он даже толком не может объяснить, что именно вызывает странно-тревожное чувство. И решительно не понимает, как реагировать, поэтому делает вид, что ничего особенного не случилось.
Следующие несколько дней все становится только хуже. В движениях Ибо в человеческой ипостаси откуда-то появляется звериная пластика. Он словно красуется, ходит по дому полураздетый, время от времени бросает вязкие, как мед, взгляды и постоянно касается. Он и раньше был очень тактильным, но сейчас его прикосновения стали другими. Сяо Чжань и сам не может понять, что изменилось. Но то, как проходя мимо, Ибо задевает плечом, или случайно проводит пальцами по запястью во время обеда, или в Зале Предков становится на колени так близко, что Сяо Чжань чувствует исходящее от его кожи тепло даже сквозь несколько слоев ткани. Ибо ходит вокруг него кругами, ластится, а временами кажется, что охотится.
Информация о магических сущностях в его библиотеке весьма скудная, но той, что имеется, хватает, чтобы понять — в период полового созревания шэнь становятся неуправляемыми. Сяо Чжань готовится к предстоящим испытаниям: агрессии, любовным переживаниям, историям с алкоголем, скандальным связям и даже попыткам сбежать из дома.
Он старательно не замечает припухших губ вернувшегося неприлично поздно Ибо.
Делает вид, что не видит засосов на шее.
Не обращает внимания на участившиеся стирки нательного белья — по крайней мере озабоченный подросток соблюдает гигиену и избавляет Сяо Чжаня от лишних знаний.
Он пытается вспомнить себя в этом возрасте, но в памяти всплывают свитки в библиотеке отца и робкая улыбка Фань Чун на Празднике начала лета. Точно никаких ночных прогулок и тем более ничего… телесного.
Где-то глубоко внутри ворочается смутное чувство. Нет, не зависть, скорее недоумение. Все дело в нечеловеческой природе Ибо? Или в том, что Сяо Чжань никогда особо не интересовался этой стороной жизни?
Сяо Чжань почти ожидает, что однажды у их ворот появится процессия из оскорбленных отцов поруганных девиц и решает, что пора поговорить с Ибо об ответственном поведении, если он и впрямь не хочет обзавестись человеческой женой.
Пару раз он ловит себя на том, что взгляд невольно прилипает к загорелым лодыжкам Ибо — тот резко вырос за пару недель и теперь из-под ставшего коротким ханьфу видно, что нательные штаны едва доходят до середины голени. Это замечает не только он. Лу-Лу со свойственной ей категоричностью заявляет, что еще немного и внешний вид Ибо окончательно погубит репутацию всех женщин в деревне, потому что смотреть на голого мужчину в Поднебесной все еще считается неприличным.
— А? — бросает Ибо растерянно на ее совсем не прозрачный намек, уплетая баоцзы за обе щеки. — А что не так с одеждой?
С его одеждой все не так — с каждым днем ее становится все меньше. Сяо Чжань чувствует по этому поводу странное беспокойство. Ибо просто игнорирует все попытки вернуть его в рамки… допустимого. Кажется, что от него исходит какой-то жар, который начинает передаваться по воздуху. В его присутствии у Сяо Чжаня кожа начинает гореть, а нательная рубаха липнет к мокрой от пота к спине. Он даже пьет снимающий жар отвар, но тот не приносит облегчения.
«Жарко» — заявляет Ибо, усаживаясь в одном в чжунъи[6] у ног Сяо Чжаня, когда вечером в библиотеке в тот читает «Трактат о природе лекарственных трав».
«Чешется» — сообщает он с невинным видом и остается в одном исподнем.
«Липко» — жалуется от и тянется к завязкам на нижнем белье.
У Сяо Чжаня перед глазами вспыхивает алое пламя Диюя, он почти чувствует, как его рвут на части, а тело начинает пожирать Мара[7].
— Ибо! — он впервые повышает голос. — Помни о приличиях!
О приличиях Ибо очевидно думать не собирается. В нем появляется все больше кошачьего, он ластится и трется, только что не мурлычет. Хотя в звериной ипостаси, когда забирается в постель к Сяо Чжаню и оборачивается вокруг, он урчит так отчетливо, что становится не по себе. Холодный лунный свет окрашивает искрящийся синевой черный мех пантеры. Ибо кладет тяжелую лапу Сяо Чжаню на грудь, дыхание перехватывает. Давно стоило запретить приходить в его спальню, но так повелось с самого начала, когда еще малышом Ибо боялся засыпать один и приходил, чтобы его укачали. Когда убаюканный голосом ребенок засыпал, Сяо Чжань относил его в комнату. Повзрослев, Ибо чаще всего приходил в зверином обличье. Но теперь…
Спеленатый мягкими лапами Сяо Чжань не чувствует себя в безопасности, словно его сторожат, не позволяя даже дернуться. Теперь Ибо спит чутко, и стоит только пошевелиться, начинает недовольно рычать во сне.
Пинфэн[8], когда-то подаренная родителям на свадьбу, с искусно вышитыми утками в стеблях бамбука должна хранить дом и его владельца от злых духов. Но сможет ли она спасти Сяо Чжаня от самого себя, на этот вопрос распахнувшие крылья резные драконы на деревянных навершиях створок ширмы ответа не дают.
Резные тени на стене, что напротив окна, разыгрывают целое представление, то исчезая, то появляясь снова, повинуясь скользящей по небосводу луне, что время от времени скрывается за облаками. Кажется, даже они насмехаются над одним незадачливым лекарем, что не просто воспитал магическое существо, но и умудрился привязаться к одному из самый опасных созданий Поднебесной.
Все-таки одно дело присматривать за ребенком и совсем другое — остаться один на один с вступающим в силу шэнем. Четыре года — слишком быстрый срок для взросления. По человеческим меркам Ибо должен бы только начинать учение, писать свои первые иероглифы, решать самые простые задачи, запоминать первые стихи. Сяо Чжань чувствует, что начинает отставать, не успевает подстраиваться к меняющимся обстоятельствам и оказывается не готов к стремительному взрослению ребенка. Точнее, уже не ребенка.
Сяо Чжань пытается выбраться из-под тяжелого мехового тела, но безуспешно, его просто придавливают лапой и утыкаются пушистой мордой в основание шеи — место, соприкосновение с которым с самого раннего детства успокаивает Ибо. От исходящего от его разгоряченного тела тепла бросает в жар, естество против воли начинает подниматься, Сяо Чжань близок к панике. Когда удается перевернуться на бок спиной к Ибо, тело постепенно расслабляется, размеренное дыхание большой кошки позади умиротворяет и сонливость постепенно одерживает верх.
Кажется, он едва закрывает глаза, когда вдруг чувствует прикосновение чужих губ к шее и слышит сбивчивый шепот:
— Чжань-гэ… пожалуйста…
Со сна он не понимает, что происходит, пытается подняться, но его придавливают к постели рукой. В лунном свете на гладкой коже отчетливо проступают священные знаки — у Ибо начинается обращение, он готов принять свою истинную сущность и обрести окончательную форму.
Осознание приходит слишком поздно. Почему-то Сяо Чжань думал, что это случится позже, да и не в таких обстоятельствах. Он ловит ладонь Ибо и переплетает их пальцы.
— Ибо… Послушай, тебе нужно успокоиться…
Чужая ладонь крепко сжимает в ответ, а затем отстраняется. Его начинают раздевать, под настойчивыми рывками расползается ткань нижних штанов и к бедрам сзади прижимается горячее и твердое, о чьей природе не приходится сомневаться. Сяо Чжань сдавленно охает и пытается вырваться.
— Ибо! Ты что… Ибо, нельзя!
Его шею сзади опаляют дыханием, и язык влажно вылизывает кожу у самой кромки волос. Сопровождающие происходящее утробно-урчащие звуки могли бы звучать угрожающе, но затем Ибо вдруг жалобно мяучет:
— Чжань-гэ, пожалуйста… не могу, мне нужно…
Совершенно очевидно, что именно ему нужно. Сяо Чжань в панике сжимает ноги, когда чувствует как Ибо пытается протолкнуть слишком горячий и, кажется, даже влажный член меж его бедер. Позади — словно костер полыхает. Температура тела Ибо выше, чем у людей, но сейчас, по ощущениям, спина у Сяо Чжаня просто обгорит, кожа покроется воспаленными волдырями и сойдет вместе с мясом. Каждое движение сзади ощущается как касание раскаленного металла. Ибо клеймит его собой, своим телом, губами, руками, членом…
— Ибо, нельзя… мы же семья, я твой опекун!
Сяо Чжань так крепко зафиксирован, что остается лишь шептать, умолять, уговаривать. Хотя его все равно не слышат. От опаляющего шею тяжелого дыхания на коже проступает пот, от жалящих укусов-поцелуев по спине бегут мурашки, от резких хаотичных толчков бросает то в жар, то во внезапный озноб. Посмотреть вниз он не решается, опасаясь увидеть собственное возбуждение. Кажется, там, внизу все так онемело, что нижняя половина тела вообще не ощущается. Но Сяо Чжань не уверен и в любом случае не готов увидеть ни собственный стоящий член, ни крупную темную головку чужого, выскальзывающую наружу меж его мелко дрожащих бедер.
Ибо начинает рычать. Сначала тихо, на грани слышимости, почти беззвучно. Это ощущается, скорее, как вибрация воздуха. Толчки ускоряются, становятся резче и сильнее, словно Ибо хочет его разорвать.
Сяо Чжаня прошивает дрожь, когда он обнаруживает собственную ладонь, накрывшую «лодочкой» щель между бедрами. Именно в нее, в эту подставленную ладонь, и упирается навершие члена Ибо при каждом толчке. От жара, от пота и влаги, которой Ибо обильно покрывает его ладонь, Сяо Чжаню кажется, он сейчас захлебнется. Его вылизывают сзади, как котенка, — загривок, шею и плечи — судя по ощущениям, удлинившимся нечеловеческим языком.
— Ххх-хоооший… аамой…
Слова почти не разобрать, кажется, что Ибо что-то мешает нормально говорить, возможно, — в памяти всплывают картинки из свитков о принятии баошэнь своей истиной сущности — появившиеся клыки.
Это продолжается так долго, что Сяо Чжань почти перестает чувствовать свое тело. Начинает казаться, что он видит себя со стороны — лежащего на боку с чуть согнутыми коленями, обездвиженного мощным телом магического создания. Он видит, как одной рукой пытается хвататься за стену, а другой бессознательно скребет по постели. Он смотрит на блестящую от пота кожу — свою, покрытую легким загаром, и чужую, испещренную знаками. Он ощущает яркий запах их смешавшегося свежего пота и усилившийся аромат леса и дыма — так пахнет Ибо. Он чувствует, как на собственных губах застывает соль. И тихо стонет.
— Ибо…
Рычание становится громче, вибрация усиливается и толчки превращаются во что-то почти болезненное. Вместе с укусом в основание шеи Сяо Чжань испытывает тяжелое и такое сильное удовольствие, что на несколько мгновений впадает в забытье. А когда приходит в себя, ощущает, как между ног разливается горячее семя. Он содрогается и кончает снова, беззвучно крича от какого-то дикого, первозданного наслаждения.
А следом приходит стыд, такой сильный, что Сяо Чжань начинает задыхаться. Он пытается отодвинуться, но его не пускают. Ибо все еще в только что обретенной магической форме. Сяо Чжань боится обернуться и тихо просит:
— Отпусти.
— Не отпущу, гэ. Ты мой, — голос Ибо низкий, чужой и незнакомый. Но в нем звучит все то же подростковое упрямство.
— Ибо, — Сяо Чжань пытается скрыть дрожь в голосе и ему почти удается выжать из себя строгую интонацию. — Отпусти меня.
Крепкая нечеловеческая хватка ослабевает и Сяо Чжань буквально вытекает из-под укрывающего его тела. Он поднимается с постели нагой — нательное белье разорвано когтями в клочья, хотя он не помнит, когда это произошло. Он тянется к перекладине с накинутым на нее шеньи и надевает прямо так, на голое тело. И только после этого оборачивается.
Ибо лежит на постели, расслабленно закинув руки за голову и наблюдает. Он похож и не похож на себя одновременно. Мощное, крепкое тело с развитой, объемной мускулатурой ничем не напоминает его привычную изящную, гибкую юношескую фигуру. Магические цзягувэнь[9] на теле, слабо переливаются в лунном свете. Но взгляд притягивают белоснежные, мерцающие перламутровым блеском витые рога. От этой завораживающей красоты перехватывает дыхание. Но мягкое выражение чуть вытянувшегося и расписанного знаками лица, кажется знакомым. Ибо смотрит внимательно и чуть настороженно. Ждет.
— Ибо, что это было? Ты… — начинает Сяо Чжань и замолкает.
Ему кажется, что слова звучат жалко. Снова накатывает стыд удушающей тяжелой волной. Сяо Чжань начинает задыхаться, захлебываться. Ибо слетает с постели и бросается к нему, легко подхватывает на руки и прижимает к груди.
— Гэ, дыши, пожалуйста… — шепчет он в губы, словно делится своим дыханием. Кажется, он использует магию, потому что дышать сразу становится легче.
Сяо Чжань упирается ладонью в крепкую грудь и пытается оттолкнуть.
— Пусти.
Его опускают на пол только после повторного требования. Но Ибо остается рядом, готовый в любой момент снова подхватить.
— Что это было? — повторяет вопрос Сяо Чжань. — Я твой… родитель, опекун. Ты хоть понимаешь…
— Ты мой, — перебивает его Ибо. Вид при этом у него насупленный и упрямый. С нынешним обликом это выглядит почти забавно, и в другое время Сяо Чжань непременно улыбнулся бы такому несоответствию, но сейчас ему не до смеха.
— Опекун, — настойчиво повторяет Сяо Чжань.
Ибо упрямо поджимает черные губы.
— Любой. Ты мой.
Узорчатые тени на стене выцветают, блекнут, становятся светлее. В прорезях окна виднеется порозовевший край неба. Над горой Сюэфэн появляется дымка золотистого ореола восходящего солнца.
Истомленная нега все еще растворена в теле последом удовольствия. Сяо Чжаню мучительно стыдно за растворенную в крови сладость, за то, что было так хорошо, за то, что не смог отказаться. «Не захотел» — подсказывает кто-то внутри, кто-то похожий на голос совести с интонациями Лу-Лу. Он должен был остановить это, но не смог. Сладость истомы отравляется ядовитой черной виной. Он думает о том, что Ибо всего четыре года, что он едва вступил в пору созревания, и что сегодня по меркам магических существ у него случилось совершеннолетие, а он… он…
Сяо Чжань снова начинает захлебываться и отшатывается, едва Ибо шагает к нему. Он бы сбежал, но в ногах отвратительная слабость, колени дрожат и горло перехватывает словно его душат пеньковой веревкой — сухой и колючей.
— Гэ, пожалуйста… — Ибо все-таки стискивает в объятьях — большой, сильный, величественный и очень красивый юный баошэнь.
Сяо Чжань закрывает глаза и погружается во тьму.
***
Он просыпается под музыкальный пересвист мандаринки и громкий стук дятла по сосне, растущей на краю подступающего к деревне леса. Комната тонет в вечернем прозрачно-янтарном свете. Золото росписи на шелке пинфэня отбрасывает блики на красный деревянный шкаф у стены напротив и кажется, что по нему бегают крохотные солнечные зайчики. Сяо Чжань приподнимает голову, ощущая себя выспавшимся и отдохнувшим. В нос ударяет запах пригоревшего риса. Со двора слышится смех Лу-Лу и басовитый голос Ибо.
Когда Сяо Чжань выходит на улицу, они, только что оживленно болтавшие, тут же замолкают. Склонив голову Лу-Лу внимательно его оглядывает.
— Ибо сказал, ты неважно себя чувствуешь?
Он отрицательно качает головой.
— Я в порядке. Что делаете?
Ибо, застывший было посреди двора, тут же бросается навстречу.
— Гэ, я хотел приготовить рис, но тетушка сказала, что воняет на всю деревню, и пришла помочь. Принести тебе чаю? Или, может быть, хочешь фруктового вина?
Он взволнованно тараторит и беспокойно вертится вокруг, снова обретя свои кошачье-человеческие повадки и став изящным и гибким, как бамбук. Осторожно касается рукой, вопросительно заглядывает в глаза и излучает столько теплой энергии, что Сяо Чжаню опять становится жарко.
— Не нужно. Схожу до реки, искупаюсь, — говорит он и, не дав остановить себя очередными вопросами, направляется к внешним воротам.
Каменистый берег Цзы начинается сразу за опушкой леса. Кряжистые стволы сосен расступаются перед ее полноводным руслом. Темно-зеленые воды реки спокойны и безмятежны, они направляются к ущелью Сюэфэн, где превращаются в пенистые бурлящие потоки, разбивающие неприступные каменные глыбы. В предгорье же Цзы разливается мирной струящейся лентой.
Сяо Чжань садится на гладкий камень, свешивая ноги в прохладную воду и смотрит на свое чуть искаженное движением отражение.
Во рту разливается привкус горечи, а внутри, в груди горит и печет, словно он съел горсть острого перца. Река на закате тиха и безмятежна. Ее покой лишь изредка нарушается тихими плесками, поднимающейся глотнуть вечернего воздуха рыбы, да скользящими по поверхности юркими водомерками. На другом берегу пламенеют кусты гибискуса, щедро рассыпанные по пологому стекающему к руслу холму.
Они появляются из ниоткуда. Просто возникают за спиной Сяо Чжаня — он лишь чувствует легкое дуновение, а когда оборачивается видит боевой отряд… существ. Пугающе-красивых вызывающей, нечеловеческой красотой, с испещренной орнаментом символов золотистой кожей и рогами всех оттенков — от графитово-черного, до небесно-голубого. Среди воинов виднеются даже рога гранатового и персикового цветов. Но самый яркий с белоснежными, как у Ибо, рогами и золотыми отличительными знаками королевского рода на плечах спрыгивает с нетерпеливо переступающей толстыми лапами черногривой хуодоу[10], а приземляется уже в облике человека.
Молодой, красивый с пышной гривой небрежно рассыпанных по плечам черных волос он одновременно похож и непохож на человека. В том, как он двигается, проскальзывает кошачья пластика, а в том, как смотрит — что-то инфернальное. Он оглядывает Сяо Чжаня и, кажется, принюхивается. Мелькает мысль, что сейчас, наверное, он улавливает запах Ибо на коже Сяо Чжаня. И словно в подтверждение, незнакомец едва заметно изгибает бровь и чуть приподнимает уголок губ в вопросительно-насмешливой полуулыбке. Но к счастью, вопроса не озвучивает. Вместо этого он говорит. Вернее приказывает:
— Время пришло, человек. Верни то, что принадлежит нам.
Что ж… Сяо Чжань знает правила. Он поднимается с камня.
— Назови свое имя и то, на что претендуешь.
Он может собой гордиться, в голосе звучит лишь спокойная уверенность, которой на самом деле он совершенно не чувствует.
В ответ незнакомец едва заметно изгибает уголок губ, будто кривясь в усмешке. Такое знакомое выражение. Если бы Сяо Чжань и сомневался, то сейчас окончательно убедился в том, кто перед ним. Фамильное сходство ни с чем не спутаешь.
— Ван Цзяэр, Первый сын Верховного Повелителя пришел за тем, что принадлежит баошэнь, — произносит он, надменно задрав подбородок.
От произнесенного воинами за его спиной рокочущего «Рашуррим Таргарру![11]» по всему берегу прокатывается волна гулкого эха. Сяо Чжаню удается не вздрогнуть и задушить неуместный нервный смех, готовый вырваться из груди.
— Я пришел за Ван Ибо.
Из Сяо Чжаня будто выдергивают все кости, на которых удерживалось тело. Кажется, что он разом лишился всех жил и сейчас расползется, растечется по земле и исчезнет. Чувство странное, чужеродное и очень тревожное. Он ведь знал, что так и случится, ждал этого. А то, что произошло сегодня… Так ведь будет лучше. Для Ибо. Судя по всему, он действительно принадлежит к правящему роду династии Ван.
Ван Цзяэр смотрит цепко, не отпускает взглядом, будто ожидает, что с ним начнут спорить. Сяо Чжань чувствует такую усталость, что хочется и впрямь стечь на землю и впитаться в нее, исчезнуть, уйти в небытие.
— Я Сяо Чжань. Я получил Ибо от его матери, чтобы сберечь. Сегодня он получил свое истинное обличие.
— Поэтому время пришло, — Ван Цзяэр на мгновение замолкает, а потом, будто превозмогая себя, с некоторой неохотой добавляет: — Повелитель велел благодарить тебя за то, что ты сохранил эту жизнь.
Ибо появляется неожиданно, врывается на берег, как снежный вихрь, в истинном облике. У Сяо Чжаня на мгновение перехватывает дыхание от такой красоты: сияющие в вечернем свете белоснежные волосы и переливающиеся перламутром витые рога, горящие расплавленным золотом глаза и мерцающие символы цзягувэнь на коже — он похож на божество, которым наполовину и является. Все баошэнь — дети богов.
Он оскаливается, толкает Сяо Чжаня себе за спину и рычит:
— Не трогай! Моё!
Ван Цзяэр даже бровью не ведёт, оставаясь в человеческом облике. На его губах появляется довольная улыбка. Похоже, он наслаждается, откровенно разглядывая Ибо. Сейчас их сходство окончательно становится очевидным.
— Ну, здравствуй, брат.
Ибо словно бы спотыкается, чуть пошатнувшись, оборачивается и вопросительно смотрит. У Сяо Чжаня внезапно пересыхает в горле.
— Ибо, за тобой пришли.
Ему даже удается выдавить из себя улыбку. Наверное, выходит жалко, но он все равно горд собой, что смог. Потому что сейчас, он чувствует, знает, между ними что-то с болью и кровью обрывается. Что-то вот-вот закончится.
От растерянного, непонимающего и какого-то совсем детского взгляда Ибо, так не сочетающегося с его обликом в этот момент, внутри становится холодно и пусто.
— Ибо, — ласково зовет Сяо Чжань. — Это за тобой… Время возвращайся.
Трансформация проходит резко — Ибо перетекает в человеческое обличие в одно мгновение. И перед ним снова юноша, вчерашний подросток. Он демонстративно поворачивается спиной к сородичам и смотрит только на Сяо Чжаня:
— Гэ? — он надувает губы, совсем как в детстве. — Что им надо?
— Отец ждет, Ван Ибо, — снова подаёт голос Ван Цзяэр. — Дом ждет.
В следующее мгновение Ибо оказывается за спиной Сяо Чжаня и настороженно выглядывает из-за плеча:
— Что еще за?.. Какой отец?! Я не пойду! Мой дом здесь! С Чжань-гэ.
— Ибо, ты тринадцатый сын Верховного Повелителя. Твое место у трона, подле ног...
Ибо вцепляется в Сяо Чжаня мёртвой хваткой и тянет назад.
— Я никуда с ними не пойду! Гэ, пойдем домой!
Ван Цзяэр вздыхает.
— Семья. Мы все тебя ждём, — терпеливо произносит он.
— Я тебя впервые вижу!
— Ибо, я не хочу применять силу, но в этом вопросе у тебя нет выбора. Ты оставался с человеком, потому что такова была последняя воля мамы, и здесь было безопаснее. Сейчас пришло время занять свое место.
Ван Цзяэр протягивает руку, но выглянувший было Ибо отшатывается и снова прячется за спину Сяо Чжаню.
— Ты сказал, я тринадцатый? Отлично. Значит есть еще двенадцать! Не пойду я!
У Сяо Чжаня от вида испуганного Ибо что-то разрушается внутри окончательно. Хочется забрать и никому его не отдавать. Но чувство, которое рождается сейчас, не имеет право на существование. Сяо Чжань с трудом сглатывает горькую вязкую слюну. В груди расползается ледяная дыра, которая прямо сейчас пожирает его изнутри. Но никакого выбора нет. Все присутствующие это знают. Кроме Ибо.
— Убирайтесь! Чжань-гэ, не отдавай меня им! Пойдем домой! Давай!
Сяо Чжань почти слышит глухой треск и чувствует вполне реальную раздирающую боль, словно ему рассекли грудину и вырывали внутренности. Через силу он оборачивается, берёт Ибо за руку и говорит с уверенностью, которой вовсе не чувствует:
— Помнишь, я всегда говорил, что всего лишь опекун? Твоя мама просила присмотреть за тобой, пока не придет время. Оно пришло и тебе пора.
Ибо смотрит так, что хочется умереть. Сяо Чжань знает, что все сделал правильно, но почему тогда чувствует себя предателем?
— Ты должен увидеть отца, узнать, что случилось, разобраться во всем, и только потом принимать какое-либо решение. Ты всегда сможешь вернуться, — он старается говорить уверенно, что бы Ибо не почувствовал ложь. Потому что еще немного и Сяо Чжань точно совершит какую-нибудь глупость. Словно почувствовав его колебания, Ван Цзяэр снова подает голос:
— Ибо, у тебя есть обязанности перед семьей и баошэнь. Прощайтесь.
***
Понимание проступает на лице Ибо резким взрослением. Он словно становится на десять лет старше. А его взгляд больной, как у раненого животного, оставляет от сердца одни лохмотья.
— Хорошо, я пойду с ними — наконец произносит он. Слова падают тяжело, раскалывая тишину вечернего берега. — Он обращается только к Сяо Чжаню, на брата не смотрит. — Но мне нужно собрать вещи. Я вернусь.
Он решительно берет Сяо Чжаня за руку, но прежде, чем успевает сделать шаг, Ван Цзяэр вскидывает руку в предупреждающем жесте.
— Ибо, сбежать не получится.
— Я вернусь, — повторяет Ибо с нажимом, по-прежнему не глядя в его сторону.
До самого дома Ибо не выпускает руку Сяо Чжаня.
— Ибо, какие вещи?
— Подожди, гэ.
На кухне Ибо хватает нож для разделки рыбы и быстрым движением срезает себе прядь волос.
— Ибо, ты…
— Оберег, — поясняет Ибо и ловко срезает еще одну прядь — на этот раз у Сяо Чжаня, скручивает обе пряди в колечко и быстро проворачивает.
Сяо Чжань даже не успевает ничего понять, когда его берут за левую руку и надевают тонкое металлическое кольцо на указательный палец. Его сгребают в объятья и стистивают с такой силой, что Сяо Чжань невольно охает. Ибо чуть ниже ростом, совсем немного, но достаточно, чтобы удобно уткнуться носом в шею. Как в детстве.
— Я вернусь.
Так они стоят несколько мгновений, а потом Ибо разжимает руки и уходит. Сяо Чжань несколько мгновений стоит оглушенный, а когда выбегает во двор, там уже никого нет.
Он смотрит на руку, на тонкий ободок, охватывающий палец и видит проступающие иероглифы, которые складываются во фразу: «Я вернусь».
Ибо не возвращается. Ни через год, ни через два, ни через пять. А потом Сяо Чжань перестает считать годы.
В первое время, после исчезновения Ибо, сестра настаивает, что ему нужно жениться, завести семью, детей. Он лишь отмахивается и говорит, что она его семья. А потом становится любимым дядюшкой их с Яо Мином детям. Их первенец — бойкая Яо Сюэ чем-то напоминает маленького Ибо. Она очень требовательная, шустрая, непоседливая и буквально не слезает с рук дядюшки. Когда она выходит замуж, Сяо Чжань дарит ей на свадьбу расческу[12].
Понимание приходит, когда он замечает первую седую прядь у Лу-Лу.
— Люди стареют, Чжань-Чжань. Обычные люди, — улыбается она мягкой улыбкой, от ее глаз разбегаются тонкие лучики морщин.
Он придирчиво разглядывает свое отражение в бассейне, как когда-то давно Ибо, и понимает, что совсем не изменился. Кожа по-прежнему гладкая и упругая, без единой морщинки, скулы острые, губы яркие.
— Лу-Лу, — испуганно зовет он сестру. — Я не меняюсь?
Лу-Лу смотрит на него с сожалением, а потом переводит взгляд на руку, на тонкий ободок, обнимающий палец. Это кольцо, понимает Сяо Чжань. Не то, чтобы он совсем не подозревал… Оно явно особенное, обладает некоей силой — попытки снять на к чему не приводят. Кольцо словно бы врастает в кожу, становится частью руки, частью Сяо Чжаня.
Однажды постаревшая Лу-Лу спрашивает:
— Все еще ждешь?
Он делает вид, что не слышит — занят кормлением маленького внука Лу-Лу, названного в его честь Яо Чжанем.
— Когда-нибудь, — говорит Лу-Лу, — ты останешься один.
В день поминовения усопших они стоят возле могилы Яо Мина. Сяо Чжань поддерживает сестру под руку, в последние годы у нее болят ноги и ей трудно долго стоять.
— Приготовлю тебе отвар, — он забирает у нее корзину с фруктами и раскладывает на могиле.
— Не переводи разговор, — строго обрывает его сестра. — Яо Сюэ присмотрит за тобой. А потом ее дети.
— Нам обязательного говорить об этом? Особенно сейчас… — он со вздохом целует морщинистую щеку сестры. Она мягко улыбается в ответ.
— У тебя никогда нет желания об этом думать. Ты знаешь, что молодежь в деревне считает тебя баошэнь?
— Что за глупости? — ворчит он, помогая сестре вылить вино на могилу.
Но потом Сяо Чжань понимает, что в деревне почти не осталось никого, кто помнил бы Ибо… Остались слухи и даже сказки о баошэнь, но они какие-то безличностные что ли. Наверное поэтому волшебным постепенно начинают считать его… Ну да. Годы идут, а человек не меняется.
Когда трава на могиле Яо Сюэ желтеет в третий раз, Сяо Чжань задумывается о том, чтобы уйти из родной деревни. Кажется, для жителей он стал почти божеством. Несмотря на отсутствие рогов, его почитают как баошэнь, приносят подношения, просят за беременных и новорожденных, молят об обильном урожае. Он по-прежнему лечит людей, но поколение сменилось, и он чувствует себя смертельно уставшим и очень одиноким.
Он запирает дом и покидает деревню, после свадьбы старшего правнука Лу-Лу.
Его путешествие длится несколько лет. Сколько именно?.. Он не считает. Сяо Чжань пересекает восточную равнину, минуя плодородные земли, какое-то время плывет на торговом корабле по Янцзы до самого царства Юэ, затем направляется на юг, где к небо подпирают высокие поросшие густым лесом горы, холмы покрыты разнотравьем. Землю здесь возделывают в низинах речных долин и на заболоченных просторах, на которых раскинулись бескрайние рисовые поля.
Зима застает его в Линьцзы, столице царства Ци. Здесь Сяо Чжань задерживается на целый сезон и становится подмастерьем кузнеца. Затем вместе с торговцами отправляется дальше на юг, где добывают перо, пух, бивни слона, шкуру носорога, медь и киноварь.
До лета он трудится в артели по изготовлению белого шелка, осенью ловит рыбу, на западном побережье, а зимой поступает в ученики кожевника, где обучается выделке кожи, шкур и узорчатых хвостов яков.
Сяо Чжань возвращается в домой поздней весной, когда расцветают пионы. Деревня сильно разрослась за эти годы, постепенно превращаясь в город. Старики встречают его радостно, несут подношения, делятся новостями, показывают новорожденных, просят благословения. Оставшись один, он устало опускается на скамью возле высохшего бассейна во дворе и думает, что нужно наполнить его водой и снова запустить в него рыбок.
Ибо приходит к нему той же ночью… Во сне. Он такой, каким был в их последний день — юный, порывистый, нечеловечески красивый. Сяо Чжань уже почти не помнит его лица, но во сне видит его так четко, словно наяву. Он протягивает руку и осторожно касается кончиками пальцев нежной, бархатистой щеки.
— Где ты? — спрашивает он.
Ибо укоризненно смотрит своими золотисто-карими глазами, поворачивает голову, ловит его пальцы губами, целует и шепчет:
— Я скучаю, Чжань-гэ.
— Я очень устал, ди-ди, — отвечает Сяо Чжань. И просит: — Отпусти меня?
Ибо испуганно вскидывается, вмиг становясь похожим на того котенка, которого когда-то очень давно Сяо Чжань вытащил из яйца.
— Гэ…
Воздух вокруг них вдруг густеет и превращается в вязкое, мутное едва дрожащее марево с хаотично плавающими, искрящимися в косых солнечных лучах пылинками. Сяо Чжань пытается сглотнуть, но горло стискивает невидимая хватка. Он распахивает рот, но звук застревает внутри. Тело становится тяжелым, а в низу живота нагревается упругий комок желания. Глаза Ибо наполняются напряженной, непроглядной темнотой, когда он шагает навстречу и обрушивается на колени. Он склоняет голову и утыкается лбом в живот Сяо Чжаню. Даже сквозь слои ханьфу ощущается его горячее дыхание.
Это сон? Сяо Чжань с надеждой щиплет себя за руку и не чувствует боли. Ибо чуть отстраняется, понимает голову.
…ты согласен?.. ты хочешь?.. хочу быть с тобой…
Это сон. Наверное поэтому они говорят без слов. Они смотрят и слышат, и понимают друг друга, даже если ничего не сказано… Ибо поднимается с колен, обнимает и опрокидывает их обоих на постель. Воздушный полог вздымается будто поднятый чьей-то невидимой рукой, и медленно опускается, укутывая и скрывая и от остального мира. Конечно. Это ведь сон.
Их обнаженные тела вжимаются друг в друга. Тяжелое предвкушение медленно нарастает, собирается и начинает распускаться возбуждением навстречу исступленным ласкам, как раскрывается бутон на рассвете, в предчувствие восходящему солнцу. Ибо обрушивается на него всем собой — тем самым ароматом леса и дыма из прошлого, дыханием, ласкающими прикосновениями губ, и жадными, даже немного болезненными — рук. Он нетерпелив и порывист, прижимается, обвивает собой, гладит грудь, задевая соски, целует шею, плечи, удерживая Сяо Чжаня и не позволяя двигаться.
…дай мне… позволь…
Ибо тут же откликается на мысль и ослабляет хватку, позволяя ласкать себя в ответ. Когда их губы соприкасаются, его грудь начинает тихонько вибрировать, рождая такой знакомый и почти забытый звук рычания. От каждого соприкосновения членов их тела пронзает дрожь. Ибо горячий и гибкий, трется и размазывает влагу между ними, а потом отстраняется, становится на колени и смотрит темным, бездонным взглядом, будто пожирает, поглощая душу.
…Чжань-гэ…
Сяо Чжань приподнимается навстречу, выгибая поясницу, раздвигает колени, открываясь и предлагая себя. Он сейчас очень нуждается, чтобы Ибо сделал что-нибудь, освободил, избавил от томительного ожидания, от напряжения.
Ибо распрямляет плечи, чуть задирает подбородок и начинает меняться. На коже проступают символы цзягувэнь, губы чернеют, глаза выцветают в плавкое золотое сияние, на голове двумя изящными витками прорастают белоснежные рога. Его естество тоже меняется, становится больше, крупнее, тяжело покачивается меж широко расставленных ног.
…Чжань-гэ… примешь меня таким?..
В ответ нет даже мыслей, только стон… Ибо кладет ладони ему на колени и раскрывает еще больше, до предела, до края, до невыносимого растяжения. А потом обхватывает себя у основания и опускается сверху, плавно проскальзывая внутрь. Он очень напряженный… Ощущается раскаленным, твердым и большим. Огромным. Безжалостные, жесткие толчки начинают раскачивать постель. Изголовье бьется о стенку… Что-то трещит. Сяо Чжаню кажется, что это земная твердь, что она не выдерживает, но вокруг ни криков, ни хаоса. Вокруг такая ватная тишина, словно их поглотили колышущиеся воды Янцзы. И лишь стук изголовья о стену, да звук их дыхания нарушает ее.
…Чжань-гэ… Яйцо… Нам нужно… яйцо…
Ван Ибо попадает мыслями в ритм толчков. Они становятся все сильнее, глубже, Сяо Чжаню кажется, он тонет в темных водах Янцзы, но не умирает, а перерождается, что он перестает быть человеком и становится кем-то другим. Внутри него горячо, он кладет руку себе на живот и чувствует очертания члена внутри. Он слева, над тазовой косточкой, вспучивается округлым холмиком. Сяо Чжань чуть надавливает, ловя пальцами движение, с губ Ибо срывается глухое рычание. Нестерпимо хочется прикоснуться к себе, но Сяо Чжань продолжает оглаживать свой живот, лаская Ибо таким странным образом и глядя на его раскрасневшееся лицо. Оно всё ещё юное, несмотря на истинное обличие — чуть приоткрытые губы черны, влажная кожа покрыта россыпью бисерно блестящих капель. Одна стекает у виска.
…Это сон?…
Ибо заносит руку, с отросшими черными когтями, вытирает пот со лба и оскаливается, выпуская клыки. Болезненно-сладкая судорога, словно молния, проходит сквозь все тело заласканного и изнемогающего Сяо Чжаня. Долгожданное освобождение выплескивается наружу.
Сяо Чжань открывает глаза. Нижнее белье мокрое, между ног липко, а сзади тянет так, словно этой ночью он и впрямь принимал в себя мужчину… Некоторое время он лежит, вспоминая сон, а потом образы прошлого, все, что он забыл за эти годы, возвращаются.
Кольцо на пальце, казалось, давно ставшее с ним единым целым и вросшее в кожу, ощущается теплым. Впервые за много лет Сяо Чжань чувствует себя если не снова молодым, то по крайней мере оживающим.
***
В доме сыро и пыльно, краска на колоннах облупилась и требует обновления. Некоторые половицы скрипят, придется заменять. Часть тканей пришла в негодность. Предстоит много работы, но Сяо Чжаня это не пугает. После сегодняшней ночи что-то в нем изменилось. Может быть, он, наконец, смог смириться с Судьбой?.. А может, снова начал ждать. Он очень хочет однажды посмотреть в глаза цвета расплавленного золота и спросить за все годы ожидания.
Свежесть весны сменяется летней засухой. Трава выцветает, сохнет и жара опускается на растущий город. Сяо Чжань вернулся к тому, что делал до своего ухода: он лечит людей, раздает благословения и возносит молитвы за благополучие горожан. В лицах некоторых из них он видит черты Лу-Лу… Наверняка это ее пра-правнуки и пра-правнучки, но Сяо Чжань не решается считать число сменившихся поколений.
Дому постепенно возвращается жилой облик. Купленные на рынке золотые карпы за лето отъелись и теперь лениво плавают в теплой воде бассейна, едва шевеля плавниками. Видимо, тоже изнывают от жары.
Сяо Чжань выходит во двор с закатом. Молодая мейхуа, посаженная взамен старой, еще совсем тонкая и хрупкая, но уже тянется вверх, обещая однажды стать настоящей красавицей. Он садится на ту самую скамью, где когда-то давно стояла корзина с яйцом, а они с Лу-Лу спорили о будущем, запрокидывает голову и смотрит на тонкие ветви.
Легкие перья облаков окрашены в розовые и оранжевые тона, их края светятся, как будто обрамлены золотой нитью. Воздух наполнен умиротворяющим спокойствием, а тишина почти осязаема. Дневное сияние неба плавно затухает и приобретает загадочную глубину, наливаясь кобальтом. В разлившейся безмятежности вечера постепенно угасает красота света. Мир словно замирает в ожидании.
Они появляются бесшумно — яркие, фантастически красивые, в боевых доспехах — возникают возле главных ворот и втекают во двор несколькими рядами, выстраиваясь полукругом. Сяо Чжань моргает и начинает щипать себя с тыльной стороны ладони, потому что это снова сон. Рука начинает болеть, но он не просыпается.
Очевидно это — явь, но Сяо Чжаню так не кажется. Вслед за попыткам замучать свою ладонь он пытается припомнить другие способы очнуться: упасть с высоты, задержать дыхание, прыгнуть в пруд?.. Пока перебирает варианты, во двор въезжает облаченный в белое всадник. Под ним иссиня-черная хуодоу. Плащ развевается, позолота блестит… И внутренний двор сыхэюаня оглашается тем самым раскатистым криком, слышанным Сяо Чжанем лишь однажды много лет назад.
— Рашуррим Таргарру! — приветствуют баошэнь своего Повелителя.
Сяо Чжань поднимается. Ноги не слушаются и руки онемели, но он все равно совершает традиционный поклон.
— Приветствую Верховного Повелителя баошэнь.
В разлившейся тишине, кажется, он слышит только учащенное биение собственного сердца. Отряд баошэнь замер, застыл в столь полной неподвижности, что это снова кажется нереальным, но несколько зеленых листиков мэйхуа срываются с ветвей и кружась в воздухе, ложатся на их плечи.
Не дождавшись какого-либо знака или слова, Сяо Чжань поднимает взгляд и смотрит на Повелителя. Он хочет спросить, зачем тот явился лично и где Ибо, но в горле рассыпались пески пустыни Шамо[13].
Всадник спешивается и направляется к нему. Несмотря на физическую мощь, в его движениях читается внутренняя гармония, как будто он соблюдает невидимые ритмы природы. Каждый жест, каждый взгляд излучает спокойную уверенность, подчеркивая не только силу, но и внутреннюю магическую энергию, которую сложно не почувствовать.
Безупречный от кончиков изогнутых, сияющих перламутром рогов и идеальных красивых черных губ до…
— Ибо? — шепчет Сяо Чжань, прежде, чем успевает себя отдернуть. — Это ты… Это же ты?
Черные губы растягиваются в улыбке.
— Чжань-гэ, прости, что так долго, — он прижимает Сяо Чжаня к себе, склоняется и утыкается в основание шеи, как когда-то в детстве. — Я так скучал по тебе…
Всхлипнув, Сяо Чжань, прижимается к Ибо и стучит кулаком ему по спине.
— Ты! Ты…
— Рашуррим Таргарру Аррирума! — оглашают воины непонятное.
— Что они говорят?
Ибо неразборчиво мычит ему в шею.
— Что?
— Они приветствуют Избранника Повелителя.
— Из... Кто? Что?! Какого?.. Ты ушёл так надолго!.. Я же! А ты!.. Почему ты?!.. — Сяо Чжань несколько раз пытается что-то спросить, но в голове хаос: — Ты не хочешь мне ничего сказать? — он пытается отстраниться, но его не отпускают, держат так крепко, сжимают так сильно, что кажется, сейчас выдавят весь воздух.
— Хочу, очень хочу. Столько всего случилось… Я расскажу…
Например, где он был все эти годы, как тринадцатый сын Повелителя занял трон, почему не дал о себе знать раньше и что значит — Избранник. Вопросов слишком много, но Сяо Чжань просто дышит ароматом из прошлого — лесом и дымом, тем самым, которым когда-то Ибо окутывал все в их доме.
Ибо снова шепчет, но в этот раз что-то совсем уж непонятное. Про яйцо. Сяо Чжань переспрашивает, но Ибо замолкает и прижимает к себе еще сильнее.
— Ибо, — хрипит Сяо Чжань, — задушишь.
Его моментально отпускают и даже чуть отстраняются. Но виноватый вид у Ибо в истинной ипостаси баошэнь выглядит, по меньшей мере, нелепо. Сяо Чжань настороженно его оглядывает, но ничего необычного не находит. Очень хочется задать ему трепку, но теперь это, конечно, невозможно. Сяо Чжань скрещивает руки на груди и со всем возможным терпением спрашивает:
— Итак. Ты что-то сказал про яйцо, если я правильно расслышал?
Ибо кивает. Потом вздыхает, будто решается, и наконец произносит.
— Я не мог прийти раньше, и сейчас еще рано, но положение таково, что… В общем, Чжань-гэ, нужно яйцо. Нам.
— Нам?!
— Нам с тобой. Наследник нужен, — поясняет Ибо как ни в чем не бывало. Как будто это в порядке вещей.
В памяти вдруг всплывает сон и точно такие же произнесенные в порыве страсти слова. Будто в ответ на воспоминания Ибо смущается еще больше.
— Да, тебе тут могло приснится…
— Со сном мы потом разберемся. Что с яйцом?
— Ты согласен выносить его для меня, Чжань-гэ?
Тут все наконец становится на свои места. Сяо Чжань не знает то ли смеяться, то ли плакать. Он отступает на несколько шагов и тяжело опускается на скамейку.
— Яйцо. Выносить. Я, — все это звучит так, будто он опять видит магический сон. — Смешно… — но Сяо Чжань, конечно, не смеётся. — А что, кроме меня в царстве Баошань некому греть яйца для Повелителя?
Ибо вдруг резко перетекает из истиной формы и снова становится таким, каким помнился — вчерашним подростком, худощавым, гибким и пылким, хотя по всему уже должен был превратиться в зрелого мужчину. Он надувает губы, как в детстве, и смотрит обиженно.
— Кроме тебя никому!.. Ты же не думаешь, что я там направо и налево?! Не было никого, Чжань-гэ! Ты мой, я же тебе говорил.
— Твой… — как эхо вторит ему Сяо Чжань.
— Это значит, что я твой. Больше ничей. Ты что, не понял?!
В глазах все немного плывет, Сяо Чжань внезапно шмыгает носом, ловит Ибо за руку и усаживает рядом с собой. Они сидят, прижавшись друг к другу, в окружении молчаливых воинов баошэнь, и наблюдают за тем, как на мерцающем звездами небе появляется перламутровый рог восходящей молодой луны.
— Кажется, теперь понял.
Сяо Чжань перебирает в памяти все случившееся, с самого начала, с того дня, как встретил в лесу раненую пантеру. Он мысленно думает, где и что мог сделать по-другому и понимает, что ничего. И это не вопрос предрешенности Судьбы. Каждый раз это было вопросом его собственного выбора…
— Значит решено. Ты свадьбу хочешь? До или после? У меня или у тебя? К тебе все не влезут, но если…
— Ибо! Я вообще-то все ещё пытаюсь полностью осознать, что все это реально!
— А… — Ван Ибо кивает, порывисто встает и подхватив Сяо Чжаня на руки, несет в дом. — Идем, вместе осознаем…
[1] Танъюань — круглый клейкий шарик из рисовой муки со сладкой начинкой из пасты из красной фасоли, кунжута или орехового масла.
[2] Чжэнфан (正房) — главная дом или крыло, где были покои главы семьи.
[3] Хоучжаофан — постройка в глубине двора. Предназначалось для незамужних дочерей и служанок.
[4] Хуадэн — фонарь.
[5] Бицзя — жилет.
[6] Чжунъи — средний слой одежды, под которым находится нательное белье.
[7] Мара — в буддизме демон-искуситель, соблазнявший Будду Гаутаму видениями красивых женщин.
[8] Пинфэн — напольная ширма.
[9] Цзягувэнь — костяная письменность оракулов, является самой ранней формой китайской письменности.
[10] Хуодоу — мифическая чёрная собака, извергающая пламя
[11] Слава Верховному Повелителю!
[12] Расчёска символизирует связывание пары вместе, как в древнем Китае связывали волосы в узел. Этот подарок перекликается с китайской поговоркой-пожеланием: 白头偕老 (bái tóu xié lǎo — бай тоу се лао), что означает «живите вместе до убеленной сединами старости». Также существует церемония расчёсывания волос вечером перед свадьбой.
[13] Древнее название пустыни Гоби.