Chapter Text
Мир перед ним погас.
Мадара не был уверен, что закончил свою мысль, прежде чем сознание окончательно покинуло его, но, наверное, это и не было нужно - Хаширама всё понимал.
Просто последние минуты честности, и перед ним, и перед самим собой.
Последние мгновения размышлений в коконе остатков своего самосознания. Его мечта была растоптана, мечта о мире, где у людей нет необходимости испытывать страдания.
Он мечтал о недостижимом, считая идеи Хаширамы наивностью и слабостью, отказом от ответственности. Мысли о том, чтобы просто жить, перекладывая свои представления о мире на тех, кто будет после них, казалась ему сущим бредом, и даже в последние минуты он так и не смог принять этого, однако... Однако осознание внутреннего стержня, что на самом деле необходим для того, чтобы каждый день делать всё, что в твоих силах, прекрасно зная, что мир, к которому ты стремишься, не наступит на твоем веку, больно кольнуло его собственной нетерпеливой слабостью. Он так и не принял этого потому, что никогда не был так силён духом, как его друг.
Это было постыдно и больно, будто ему было мало стыда от поражения. Будто показаться самым наивным глупцом на свете, даже на фоне, о, ками, Хаширамы, не было достаточным унижением. Тьма давила, и его раздражал гул, навязчивый, появившийся из ниоткуда и нарастающий. Гул, который сопровождался головной болью, когда Мадара думал, в какой момент его жизни все полетело к чертям? Но это были бесполезные мысли, отчаянные мысли, будто бы он мог что-то изменить, даже получи он ответ на свой вопрос.
Все уже было бессмысленно. Все было позади, и Изуна сильно заждался его. Он наверняка отругает его, по-глупому хмурясь и дуясь, будто они снова дети.
Скажет, ну ты и идиот, аники, почему ты вечно заставляешь меня ждать?
Наверное, тогда он и сломался. В Конохе были исследования, теоретические и не то чтобы подтвержденные, о том, что момент отчаяния для Учиха необратим. Если это произошло, состояние невыносимой боли, сама чакра, наделяющая их силой, забирает их разум.
Боль и отчаяние ослепляют человека.
Боль и отчаяние навсегда ослепляют Учиха во всех смыслах этого слова.
И стоило ему подумать о глазах, как гул стал чем-то осязаемым. Как к нему пришло осознание, что природой гула была невыносимая головная боль, и ему захотелось схватиться за виски, а темнота рассеивалась, переставая быть настолько абсолютной.
— Аники, — прозвучал капризный голос над его ухом. Глаза жгло огнём, будто после самой напряженной схватки, он чувствовал влагу на своих щеках. Горячая влага, она могла бы ощущаться постыдно, если в конечном итоге он, поверженный, позволил ей пролиться перед Хаширамой, но правда в том, что ему уже было все равно.
— Аники, — более раздраженно, но и с нотками беспокойства повторил знакомый голос. Настолько знакомый, что его сердце вновь сжалось и забилось в рефлекторном страхе и предвкушении.
Он уже умирал. Он знал, что по ту сторону нет ничего — только темнота, пустота и бесконечное одиночество. Он уже возвращался — и, быть может, боги знали, что ему суждено вернуться, потому не пустили его дальше. Но теперь… Теперь он, наконец, отправился туда, где любимый брат ожидал его так долго.
— Мада, да что с тобой? — Воскликнул Изуна, заставив наконец раскрыть глаза. — У тебя кровь из глаз хлещет. — Брови его брата нахмурились, пока тот оглядывал его напряженным взглядом. То лицо, которое он лелеял в своём сердце. Изуна был так молод, чтобы покинуть этот мир. Так чертовски молод, это просто несправедливо. Мадара зажмурился, чувствуя, как прозрачная влага, что теперь уже определенно точно была его слезами, размыла темную кровь, как мышцы лица предали его, отпуская непоколебимую маску, приросшую к нему с долгими годами. Сердце бешено билось в груди, напоминая единственную истину — он так и не смирился. Ничто не заставило его смириться с потерей Изуны, и вот он здесь — падает перед ним на колени, рыдая как ребенок, крепко обхватив такое хрупкое тело, но какое кому теперь дело. Жизнь закончилась, некому его стыдить за неподобающие эмоции. Он слишком долго ждал, и Ками сжалились над ним, позволив эту встречу.
— Хэй, аники, — растерянно говорил Изуна. Уже тише, чем прошлые попытки привлечь его внимание. Его руки настороженно приглаживали волосы на затылке, и это тепло — тепло его рук — было абсолютно всем, чего он когда либо желал. — На нас все пялятся, — заговорщицки прошептал он, осторожно призывая Мадару подняться. — И они ждут твоего сигнала выступать, и я понятия не имею, как нам теперь быть. Чертовы старики наверняка решат, что ты слетел с катушек, так что не смей этого делать, я не планировал становиться главой клана насильно и в лучшие годы своей жизни.
Мадара заставил себя дышать спокойнее, думая о том, что небеса несправедливы, если вместо покоя даруют боль, но это ничего. Ничто не могло омрачить испытанное им облегчение. он оторвался от чужого тела, быстро вытирая слезы и глядя на следы крови на влажных руках. На свою привычную боевую защиту, на Изуну, всё еще хмурящегося, и полностью готового к бою, и, наконец огляделся.
Огляделся на напряженное войско готовых выступать шиноби, на открытые ворота их поселения и на беспокойство в глазах. Хикаку настороженно подошел ближе, явственно чувствуя себя не в своей тарелке, но обязанным уточнить план дальнейших действий.
— Мадара-сама, — тихо начал он. — Разведчики доложили, что Сенджу уже на подходе, они прошли за южными лесами. Нам необходимо выступать прямо сейчас, чтобы мы успели перехватить их хотя бы в часе бега от поселения. Вы отдадите приказ?..
Мадара замер, чувствуя, как его глаза расширяются. Он догадывался, какой это день, он все еще помнил тактики большей части их сражений с Сенджу, и, о ками, неужели так и выглядит его наказание за прегрешения? Этого не может быть. Не может быть, чтобы его обрекли снова потерять то, что он наконец обрел после стольких лет скитаний. Потерять так скоро.
Таджима всегда был прав, говоря, что боги жестоки. Что могло быть более жестоким, чем это?
— Аники, — снова нахмурился Изуна, и Мадара тяжело втянул воздух в легкие, заставив всех молча ждать распоряжений.
Несмотря на минуту слабости, он уже очень давно не был тем Мадарой что выходил на бой в тот день, чертову бесконечность назад. Он устал, отчаялся, принял миллион верных и неверных решений, убивал и умирал, вновь и вновь, и все ради последней надежды на единственный путь к миру.
И был обманут.
Мадара чертовски устал и хотел покоя. Простой чёртовой тишины в объятиях брата, потому что если и его чёртов путь ведёт к бесконечным чёртовым войнам, то он не желает иметь с таким миром ничего общего.
Хах, Изуна. Его Изуна считает проблемой, когда тобой манипулирует всего лишь кучка стариков, насмехаясь над твоей детской наивностью. Мадаре определённо есть чем крыть эту карту.
Мерзкое чувство собственной непростительной глупости всегда ощущалось даже хуже бесконечной глупости всего мира, и Мадара обречён застрять в этом аду. Обречён быть здесь, вместо того, чтобы остаться в вечности в объятиях брата и воссоединиться в лучшем мире с тем, кто назвал его братом по оружию, провожая в последний путь, и глядя как на старого друга, без капли упрека, и понимая его, даже после всего, что он сделал.
— Отправьте гонцов, — после недолгих раздумий сказал он Хикаку. — Скажите Хашираме, что ему придется подождать нашей схватки.
— Какого черта? — Еще сильнее нахмурился Изуна, озвучивая всеобщее вспыхнувшее замешательство и снова провоцируя головную боль, но Мадара быстро развернулся к нему, всё еще чувствуя боль в сердце.
— Он не сдвинется с места, пока там нет меня, — уверенно бросил он. — Хаширама никогда не отдаст приказа атаковать патруль, имея за спиной армию. Ты остаешься в деревне. Шото, — дернул он головой, выискивая своего гонца среди глаз, которые он давно успел позабыть. — Собери старейшин. Передай им, что это срочно.
— Да, Мадара-сама, — моргнул Шото, неловко срываясь с места после секундной заминки.
Мадара вернул взгляд к шокированному Изуне, всё ещё смотрящему на него во все глаза с плохо скрываемым раздражением.
— Пойдём, — прохрипел Мадара, еле сдерживая новый поток слез, подступивших к горлу. — У нас есть время, пока эти клячи дотащат себя до зала собраний.
Если боги были достаточно внимательны к его жизни, чтобы знать, на какое наказание обречь, они должны были знать, насколько он упертый сукин сын, даже после всех этих лет. Потому что Учиха Мадара не приклонит колена перед чертовой судьбой. Он выгрызет каждое счастливое мгновение зубами, он вырвет Изуну из лап смерти, даже если для этого ему снова придется столкнуться с прародительницей лицом к лицу. Даже если всё это лишь наказание, его святилище, его ожидание загробного покоя, не имеющее связи с миром живых.
Даже если ему придется до скончания веков проживать один и тот же день, он будет спасать Изуну столько раз, сколько придётся, прежде чем они позволят ему обрести покой в его объятиях.
Они должны были знать, с кем имеют дело.
***
Стоило двери дома захлопнуться за их спинами, как Мадара вновь налетел на Изуну, сгребая его в крепкие объятия, потому что видел, сколько вопросов кишело в этой голове, и потому что все еще не мог поверить, что у него есть эта возможность. Что Изуна не растворится, как в дерьмовом сне, коих он видел тысячи за свою долгую жизнь.
— Я от тебя ни на один чертов шаг не отойду, — пробубнил он, полный решимости, зарываясь в чужое плечо, пока Изуна кряхтел и пытался вырваться.
— Ты меня задушишь, да что с тобой произошло? Честное слово, Мада-чан, ты меня пугаешь.
— Неважно, — тихо отозвался Мадара, всё ещё ощупывая брата, в страхе и наслаждении от того, что вновь может прикасаться к нему. Что снова слышит его голос, ворчание и беспокойство. Что это ощущается настолько реальным. — Это всё так неважно. Скажи, Изуна… Что в клане говорят о войне?
— Что? — Не понял Изуна, наконец сумев отодвинуть от себя брата. — О чём именно ты спрашиваешь?
— О войне с Сенджу, — равнодушно продолжил Мадара. — Сколькие из них готовы действительно зарыть топор и двигаться к миру?
Изуна вновь нахмурился, недоверчиво щупая его лоб.
— Ты болен? Кто ты такой, черт возьми? Этот тупой Сенджу опять засрал тебе мозг своей чушью?
Мадара не сопротивлялся, глядя на брата с отеческой любовью, позволяя ему тыкать в себя, оттягивать щеки и хмуро выплевывать оскорбления в сторону заклятых врагов.
— Мы оба знаем, что это путь в никуда, и даже путь присоединения клана в результате победы не выход из конфликта, пока от двух кланов не останется единственный выживший. — Подытожил Изуна. — Ты был готов к сражению еще час назад, что произошло? Какая-то вражеская техника? Я бы действительно показал тебя целителям, ты перепугал весь клан. Уверен, пара шиноби подумывала швырнуть тебе кунай в спину. И некоторые точно шептали «кай», думая, что они в чертовом гендзюцу. Учиха думали, что попались в гендзюцу, Мадара.
— Но если я скажу, что готов на этот чертов мир, — тихо спросил Мадара, игнорируя насмешливый тон, потому что, ох, Изуна, ты абсолютно точно не хочешь знать, что произошло. — Сколько из них будут действительно против?
— Один точно будет, — фыркнул Изуна, имея ввиду себя, но тут же медленно сдулся с тяжелым выдохом. Он закрыл глаза, задрав голову и нахмурившись, как делал всегда, когда Мадара просил с него информацию, что Изуна тщательно собирал, хранил и анализировал. — Женщины скорее примут этот путь, — уже спокойнее продолжил он. — часть активных шиноби медленно смирятся, хоть и начнут протестовать в начале. Те, кто старше, разделятся на два лагеря — яростных приверженцев отца и тех, кому не насрать на своих детей, и я почти уверен, что первых больше.
— А ты? — спросил Мадара, понимающе кивнув. — Ты встанешь в ряды тех, кто восстанет против моей власти, или примешь мир с Сенджу, Изуна?
Это был действительно важный вопрос, ведь он никогда не видел истинной реакции брата на тот мир, что они создали. Изуне не дали шанса ни увидеть его своими глазами, ни возмутиться, если этот мир оказался бы ему не по нраву.
— А ты уже все решил? — Вскинулся Изуна, теперь буравя его злым взглядом. — Ты жесток, аники. Ты заставляешь меня выбирать между честью воина и памятью павших, и единственным братом.
— Я никогда не поставлю тебя перед таким жестоким выбором, — тихо ответил Мадара, слишком отчётливо помня ледяные камни под собственными лопатками, горечь поражения и выбор между смертью, исчезновением будущего для своего клана и постыдным миром. Как перед этим он дал неверный ответ, выбрав месть, а не будущее, к которому его всё же принудили. — Я лишь хочу знать, какого будущего ты хочешь.
Глаза Изуны недоверчиво сузились, и Мадара буквально мог видеть, как вертятся шестеренки в этой чертовски мозговитой голове.
— Ты взваливаешь на меня другой выбор, — зло прошипел Изуна, по-прежнему прекрасно читая его мотивы. — Ты заставляешь меня выбрать будущий путь, вываливая всё вот так, даже не дав времени на размышления, когда прекрасно знаешь, что я не желаю твоего места. Я признаю, что это всегда было эгоистичной позицией, взваливающей на тебя все думы и ответственность, но чёрт возьми! Ты не можешь просто взять и…
Изуна раздраженно потер лоб — растерянный, нервный жест, и Мадара заставил себя не пытаться успокоить брата. Это был его шанс — шанс подарить Изуне жизнь, которой он хотел, даже если на один бесконечный день. Услышать клан, который он, вероятно, отказывался слышать. И если сейчас все они, несмотря на его знание дальнейших событий, предпочтут войну — он способен с этим согласиться. Сейчас он способен согласиться с чем угодно.
Он даже заставит себя смириться с присутствием Изуны на поле боя. В конце концов, ничто не мешает ему убить Белого Демона раньше, чем тот использует свой клинок против своего соперника.
Даже если здесь это перечеркнет их далекую мечту, которая в этом безвременье по-прежнему остается мечтой.
— Я не требую с тебя никакой ответственности, — вместо всех своих размышлений произнёс Мадара. — Я лишь хочу знать, какой ты бы хотел видеть свою жизнь, какую бы предпочел смерть? Жизнь в бою и смерть от клинка Сенджу, или же, может быть, унаследовать место главы клана и отсылать на смерть товарищей, подсчитывая потери и успокаивая сходящих с ума матерей. Жениться, произвести потомство и обучать детей держать кунай раньше, чем они возьмут в руки палочки. Стать старейшиной? Неплохой вариант, капать на мозги будущему поколению. Тебе бы подошла роль старейшины.
Изуна хмурился, тем сильнее, чем дальше уводил мысль Мадара, пока не оборвал его резким взмахом руки.
— Я не идиот и не слепец, Мадара, я знаю последствия чертовой войны. Но я и не наивен, чтобы думать, будто смогу по щелчку пальца забыть всю свою ненависть к Сенджу.
Мадара понимающе кивнул.
— Как и все, как и я, и каждый шиноби. Как и все Сенджу. Потому я спросил тебя о разговорах внутри клана. Много ли в нём тех, кто отказывается видеть правду, кто ослеплен ненавистью? Затянувшаяся война, потери, бесконечный смрад смерти приносят усталость и не дают удовлетворения — только новые причины для битвы. Осталась ли в тебе ненависть к отдельным людям Сенджу, или эта ненависть имеет под собой лишь происхождение, которое никто не выбирал? Я ненавидел Бацуму, но он давно кормит червей. Есть ли кто-то, кого ты по-прежнему ненавидишь?
— Чертов Хаширама, — выплюнул Изуна, — лицемерно рассказывающий о мире посреди бойни, на которую раз за разом ведет своих людей.
— О, — фыркнул Мадара. — Он, а не его брат?
— Белый ублюдок хотя бы не открывает рот, — фыркнул Изуна. Мадара не стал добавлять, что сама формулировка причин его ненависти к Хашираме говорит о том, как сильно он на самом деле ненавидит эту войну. Как и рассказывать о своей собственной, личной, жгучей ненависти к ублюдку Тобираме. Теперь, когда Изуна снова был прямо перед его глазами, Тобирама Сенджу снова являлся смертельной угрозой, которую на этот раз не стоило недооценивать. Мадара только кивнул, разворачиваясь обратно к двери и заканчивая их странный разговор. Он не планировал снова вспоминать о том, как чертовы старики имели его голову за опоздания.
***
Шото напряженно ждал его возле дверей, вглядываясь так, будто чужая походка могла выдать мысли. Внутри уже расположились старейшины клана Учиха, двое мужчин, что, казалось, застали зарождение мира. Мадара нахмурился, грузно падая напротив и коротко кивая в приветственном поклоне.
— Что за думы привели вас к нам на этот раз, Мадара-сама? Да и еще и в такое неподходящее время. — Проскрипел Учиха Каташи, чьи седые брови были настолько густыми, что Мадара никогда не знал наверняка, открыты ли его глаза.
— Настроения, — коротко ответил Мадара, не желая тратить лишнее время на что угодно, что не являлось его братом. — Наступит ли тишина, если я пообещаю, что ни один Учиха больше не будет убит ни одним Сенджу, или же желание мести всё еще так велико, что приведет клан к внутренней бойне между несогласными?
Каташи замер, погрузившись в размышления, в то время как второй старейшина, Учиха Тэкехиро, фыркнул, привалившись щекой к ладони.
— Вопрос ли это, или предупреждение о неизбежном? — Спросил он, расплываясь в задумчивой, улыбке, пока его острые, внимательные глаза сканировали Мадару в поисках ответов на свои вопросы.
Мадара никогда не держал старейшин просто потому, что те заслужили свой статус возрастом, как и не оставил исключительно согласных со своей политикой. Он выбрал действительно мудрых людей, способных понимать его мотивы и предоставлять ему объективный взгляд со всех сторон. Они не раз помогали ему в принятии решений. И сейчас он должен был проверить снисходительность богов к своей тюрьме. Если они будут достаточно милостивы, чтобы позволить ему вмешиваться в события, значит, этот день он проведет в долгожданном покое. Если же нет, вероятно, Изуна отправится на поле боя, не дождавшись его возвращения и дальнейшего приказа.
Чтобы противостоять богам, он должен был прежде всего прощупать неведомые ему правила.
— И то, — ответил Мадара, — и другое.
Каташи наконец медленно кивнул.
— Не ждите от Учиха немедленного смирения, — проскрипел он, — но и готовых открыто выступить против вас вряд ли отыщется. Долгие годы сражений без серьезных результатов и сравнительно малочисленных потерь привели лишь к по истине... странному исходу битв, больше походящих на соревновательный спарринг, примером чему стали как ваши сражения против Мокутона, так и бесконечные равносильные столкновения вашего брата с Белым Демоном. Более того, непричастность к войне младшего поколения и искоренение практики детоубийств послужили не только на благо вашего положения как главы клана перед матерями, но и привнесли долю негласного уважения Хашираме Сенджу. Подытожив, я, как старейшина клана Учиха, говорю о разумности вашего решения и, вероятно, самого подходящего для этого времени, однако... Мы в силах ответить лишь за настроения своего клана, Мадара-сама.
Такэхиро хмуро кивнул, соглашаясь.
— В ваших ли силах справиться с последствиями, если наша оценка окажется ошибочной? Мы прекрасно знаем, как горяча может быть голова Учиха, когда кровь кипит в несогласии, и какими катастрофичными могут быть последствия непредвиденных событий.
— Да, — сказал Мадара, поднимаясь в места и совершая еще один поклон. — Остальное я возьму на себя. С этого дня прошу держать мои уши и глаза открытыми на шёпоты. Мои двери будут открытыми для Шото в любое время. Шото! — Позвал он, открывая двери наружу и подзывая охраняющего их посыльного. — Передай ожидающим, что выдвигаемся через десять минут. Не можем же мы заставить один упрямый куст ждать меня еще дольше.
Впервые за этот бесконечный, бесконечный день, а может и бесконечную вечность дней, на его лицо вернулась предвкушающая ухмылка.
***
Он не знал правил чертовой игры.
Но он должен был знать, что его брат — маленький, упрямый идиот, которому бесполезно что-либо запрещать.
И что сам он никогда не сможет удержаться от желания вступить в бой с Хаширамой.
Но на этот раз у него был чертов план. Он должен был провести этот бой на своих условиях, и на своих условиях согласиться на мир с чертовым кустарником, потому что они...
Потому что они братья по оружию.
Это должен был быть их последний бой в качестве врагов, противостоящих друг другу сил. Последний бой, в котором Мадара попрощается со знакомым ему прошлым и будущим. В котором он согласится с тем, что Хаширама всегда, всегда был кошмарно не прав, но сам он ошибался еще сильнее. И стратегия Хаширамы была ужасна, но мир так и не сумел придумать ничего лучше.
Он сам так и не сумел придумать.
Получив от богов этот дар, благословение или проклятие, он мог признать, что теперь как никто другой понимает и принимает стратегию делать все, что в его силах, здесь и сейчас, даже если для него самого, и для мира, который остался там, это ничего не изменит.
Влетая в бой со счастливой улыбкой он мог думать только о том, что в эти кошмарные времена его друг еще так кошмарно молод. Не такой, каким он запомнил его, получив смертельный удар и возможность пробуждения ринненгана. Не такой, каким видел его восставший труп в последней битве своей настоящей жизни. Он думал, почему же Ками вернули его в этот день. Почему не в те времена, когда глупый пацан со стижкой под горшок бросал камни и рассказывал о своей мечте. Когда Мадара сказал ему, что для мира необходимо выпить за одним столом и обменяться терзающей их сердца болью, понять друг друга, и тогда он действительно так думал.
Извращенная версия Цукуёми, где вместо мира мечты ты застреваешь в мире кошмара.
Боги ироничны в своей каре.
Но у него был план, и никто не смеет заставлять Учиха молча отказаться от своей ненависти. Мадара сосредоточился не только на борьбе с Хаширамой, но и на сдерживании его раздражающего брата. Он приказал Изуне пропустить этот бой, и он был чертовски настойчив.
Это был день его смерти от клинка белого Сенджу. Он не мог пустить его.
Это будет их последний бой. Он должен устранить угрозу.
И, быть может, хотя бы так, хотя бы здесь он сможет поделиться с Хаширамой той болью, с которой он жил все эти годы.
Убить Белого Демона, прикрытого Богом Шиноби — задача не из простых, но бой — это то, что Мадара знал в совершенстве. Ему просто нужно время, немого ослабления бдительности, отвлечение Хаширамы, лживые цели, и он будет близок. Элемент неожиданности. Никто не будет ожидать его серьезного удара по Тобираме. Они никогда не целились в тех, кто рядом. Хаширама уверен, что он никогда не притронется к его брату.
Но Хаширама не знает того, что знает Мадара.
Этот Хаширама не знает, что его брат лишит Мадару единственного смысла жизни, и ничто и никогда не сумеет заполнить эту дыру в его сердце. Сколько бы он ни пытался.
И он был так чертовски близок к своему финальному удару, так близок, когда сквозь шум сражения услышал знакомый вскрик, увидел, как метнулись в сторону и в ужасе расширились глаза Белого Демона, и его собственный шаринган метнулся следом по направлению чужого взгляда, чтобы навсегда запечатлеть секунду, когда его сердце было разорвано в очередной раз.
Изуна всегда был упрям, так что, разумеется, он не остался в поселении, либо догнав их позже, влетев в бой, либо смешался незаметно с остальным кланом, пока Мадара отвлекся на собственные мысли.
И теперь Изуна, которого здесь не должно было быть, смотрел на него замершим в ужасе взглядом, еще не успевшими опустеть глазами. Кровь хлынула из его горла, перерезанного быстрым и грубым взмахом нагинаты женщины Сенджу, теперь залитой кровью, отмахнувшейся от него в пылу сражения как от лишней помехи.
Мадара замер в оцепенении, наблюдая за тем, как падает чужое тело, прежде чем сорваться с места и поймать его на подлете к земле. Он чувствовал оглушительную тишину, опустившуюся на поле, и он сидел там, покрытый кровью Изуны, захлебывающегося в крови, пока очередной стук его сердца не погрузил его во тьму, а глаза не прожгло огнём, выбивая из него последние силы.
Он слышал крик Хаширамы сквозь туман.
Гул затих, и Мадара почувствовал влагу на своих щеках.
— Аники, — капризно звал его знакомый голос. Мадара в ужасе распахнул глаза, поворачиваясь на брата, живого брата, дернувшего бровью, но теперь окидывая его взглядом скорее с беспокойством, нежели с раздражением. — Эй, ты в порядке? У тебя, типа, кровь из глаз хлещет, какого черта?
Мадара закрыл глаза, делая глубокий вдох.
Он был в аду.
Он был в аду, и он был в ярости. Его сердце колотилось с такой силой, что грозило разорвать грудную клетку изнутри, а чакра пылала ненавистью.
И раз он застрял в аду, он был готов утащить в это пекло каждого, кто встанет на его пути.
— Выдвигаемся, — прохрипел он. — Немедленно. Изуна, замыкаешь. Сегодня забудь про своего Белого Демона, защищай всех, кто будет позади меня. Я сожгу этот чертов клан до тла.
Он влетел в битву без единого предупреждения.
Он бежал, бежал впереди своего клана весь путь, пока не добрался до часовых, что время от времени устало перебрасывались парой предупредительных дзюцу, просто ради сдерживания обороны по обе стороны фронта.
Он пронесся мимо них, огибая предупредительный огонь со стороны Сенджу, отпрыгивая от поднимающейся техниками земли и умело обходя потоки воды. Его глаза горели красным, сканируя каждый миллиметр поля битвы, каждое движение вражеских шиноби, каждый шокированный взгляд.
Они были почти возмущены. Они смели возмущаться тем, что он действительно летел убивать, не отдавая приказов и не дожидаясь сигналов и просьб Хаширамы остановить сражения.
Первые печати привычно сложились за секунды, прежде чем он выплюнул гигантское пламя в лицо врага, заставив их рассредоточиться. Он видел Хашираму, шокировано складывающего печати, но ему было не до проверки на прочность старого друга, он искал другое лицо. И это лицо было на передовой, ожесточенное и такое же напуганное неизвестностью в первые мгновения, еще не успевшее адаптироваться к новым вводным. Это было почти слишком просто. То, как ее голова слетела с плеч, потому как никто не ожидал, что Мадара выберет себе в соперники кого бы то ни было, кроме Хаширамы.
Что он опустится так низко, игнорируя соперника себе под стать и начнет с банального уничтожения тех, кто слабее.
Что он способен поступить как Таджима.
Он слышал истошный крик Хаширамы, призывающий остановиться, и попытки преградить ему путь, встать стеной между Мадарой и Сенджу, но ему было плевать. Его гнев затмевал собою всё. Его клан подоспел, вступая в ожесточенный бой, и разъяренные Сенджу наконец начали драться всерьез.
Он не знал, в какой момент это случилось, но его сердце пропустило удар, а глаза зажгло так сильно, что он зажмурился от боли.
Он знал, что произойдёт. И он точно знал, чего не произошло.
Изуна был жив, он точно был жив, когда его вновь отбросило назад.
— Аники, — позвал любимый голос, и Мадара обессиленно упал на колени, всё ещё загнанно дыша. Сердце все еще разрывалось в его груди, а ярость заставляла сотрясаться каждую клетку тела.
— Мадара, что с тобой? — Обеспокоенно упал рядом Изуна, кладя руки ему на плечи и пытаясь заглянуть в лицо. — Мне позвать целителя?
— Нет, — взмахнул рукой Мадара, прекрасно осознавая, что все, кто это видел, начали сканировать область вокруг, дабы вычислить, не было ли это техникой врага. — Всё в порядке, — прохрипел он, разлепляя веки и глядя на брата. Повторил:
— Все в порядке. Просто дайте мне минуту.
На своей третьей попытке Мадара решил, что если будущего нет, то ничто не имеет смысла.
Ничто из того, что могло бы повлиять на завтрашний день, не стоит его внимания.
Он хотел бы просто взять Изуну и вернуться в дом, лечь на его колени и провести так каждую минуту, что была отведена для этого дня. Но он знал, что не может, что ему не дадут покоя, и что сам Изуна будет первым в этой очереди. Сенджу наступали, их ждал бой, и клан не мог попросту игнорировать это. Но Мадара мог получить отсрочку.
— Все, — обратился он, поднимаясь. — Остаётесь здесь. Изуна идёт со мной. Никому не покидать деревню до нашего возвращения.
— Какого черта? — Нахмурился Изуна, на что Мадара только поправил гунбай и пошел прочь, зная, что брат пойдёт следом.
— Что мы делаем? — Не выдержал Изуна и пяти минут молчаливого и неторопливого бега. — Если это такой способ отправиться к праотцам, то остановись немедленно, я не позволю тебе покончить с собой руками Сенджу!
— Я не пытаюсь покончить с собой, — бесцветно ответил Мадара. — Я попытаюсь покончить с чёртовой войной. Сегодня же.
— Что?! — Возмутился Изуна, останавливаясь на месте и заставляя Мадару все же затормозить и обернуться.
— Это не важно, — сказал он. — Сегодня мы оба останемся живы и вернемся домой. Для войны или новых путей будет завтра, но сегодня… Сегодня мы просто вернемся домой.
Он должен был вырвать себе хотя бы несколько минут тишины. Он должен был. Быть может, если Изуна не умирает раньше, чем в отведенное ему время, то всё заканчивается в ту же минуту, когда это произошло в реальности? Он не помнил минут, прошли десятилетия, а клинок Сенджу вошел в него посреди бойни. Но, казалось, последний раз это случилось раньше, чем Изуне полоснули по горлу в его первое возвращение, но он не мог сказать наверняка, как долго он кромсал людей на куски в ослепившей его ярости. Он всё еще был в ярости, он всё еще хотел превратить этот мир в горсть пепла, но даже эта ярость тускнела в сравнении с надеждой провести с Изуной еще хоть минуту в тишине и в дали от лязга оружия.
Изуна молчал, подозрительно глядя на него, и не сказал ни слова до тех пор, пока они не подошли к условной линии фронта.
На которой не было никого, кроме отрядов, по-прежнему устало удерживающих позиции.
Мадара хмуро уставился в горизонт.
— Какого черта, — спросил он, не отводя взгляда от пары точек вражеских шиноби, также напряженно наблюдающих за ним.
— Они вдруг ушли, Мадара-сама. — Прозвучал изумленный голос. — Мы сами не поняли, какого черта. Сначала к ним подходили отряды поддержки, мы стопорили, а после они вдруг… Просто развернулись и ушли. Оставили только отряд на позиции, и всё. Может, заманивают в ловушку?
— Какого… чёрта, — возмущенно прохрипел Мадара, вновь с ненавистью пялясь в горизонт, будто тот наносил ему личное оскорбление. Шиноби Сенджу по ту сторону выглядели так, будто уже простились с жизнью, как только заметили его.
Всё шло не так, как должно было. Он не мог изменениями своих решений вдруг изменить решения Сенджу. Он мог бы подумать, что его вдруг забросило в другое время, но он не помнил, чтобы Сенджу хоть раз делали что-то подобное.
Это не было его жизнью. Боги меняли ход его воспоминаний. Они посмотрели на его чертовы попытки переписать свою тюрьму, и показали, что не он один над ней властен. Они измывались над ним. Они измывались над ним!
Мадара закричал.
Закричал во всё горло, пнув земляные ограждения и выпуская наружу всё своё гребаное разочарование.
Он был так чертовски зол на весь мир. На свою смерть. На чёртовых богов! Неужели он не мог даже попытаться провести этот чертов день без кровавой бани? Без смерти людей? Без того, чтобы его сердце было разорвано в клочья, а ярость сотрясала стены мироздания?
— Пойдем домой, Изуна. — Прохрипел он, когда наконец успокоился и отдышался. — Я обещал тебе, что мы вернемся домой живыми.
Мадара развернулся и побрел обратно, игнорируя вопросы часовых. Изуна шел рядом с ним, неспеша и не задавая вопросов. Время от времени Мадара смотрел на него, наблюдал за тем, как он задумчиво хмурится, очевидно пытаясь уложить в голове этот странный день или сформулировать вопросы, которые желает задать, и думал о том, что желает, чтобы эта дорога никогда не заканчивалась. Ожидая, что Сенджу уже обошли их с другого фланга и разгромили всё поселение, лишившееся своих сильнейших шиноби. А может, его день вновь оборвется, так и не позволив ему дожить до вечера.
Но ворота по-прежнему были открыты, пожары не полыхали, а шепот в деревне был громким. И сердце не останавливалось, позволяя им спокойно вернуться в свой дом, где Мадара устало побрел в свои покои, и Изуна пошел вслед за ним.
— Останься сегодня со мной, — попросил Мадара, опускаясь на футон. — Просто останься, это всего на один вечер.
Изуна выглядел почти сочувствующим, сосредоточенным. Он аккуратно скинул с себя защитные щитки и помог Мадаре стянуть доспехи, прежде чем молча лечь рядом и позволить сжать себя в объятиях.
— Аники, — тихо позвал он. — Скажи, твой шаринган показал тебе мою смерть?
— С чего ты это выдумал? — Пробубнил Мадара в его плечо, цепляясь ощущениями за теплоту живой кожи и бьющееся сердце. За пульсирующую кровь и тихое дыхание.
— Ты странный, — отозвался Изуна. — Я имею ввиду, страннее, чем обычно. И ты ведешь себя так, будто я сейчас рассыплюсь. И я видел твои глаза, — тише добавил он. — Ты смотрел на меня так, будто уже потерял меня. И твои глаза кровоточили… И если дело не во мне, тогда я спрошу, что ты сделал с Хаширамой? Потому что я не знаю других причин для такого взгляда. Будто тебе вырвали сердце.
Мадара сглотнул мерзкий гом в горле, чувствуя адскую смесь горечи, сожалений, отчаяния и облегчения просто от того, что может чувствовать брата в своих руках, слышать его рассуждения, вновь пережить чувство чужого беспокойства за него. Всё еще ощущая страх того, что всё это исчезнет в следующее мгновение. Думая, что если не боги, то вражеский клан оборвет их минуты долгожданного покоя, пробравшись вплотную и совершив нападение на поселение.
— Ничего я не делал с этим глупым бревном, — прохрипел он. — Понятия не имею, какого черта произошло у Сенджу. И мой шаринган не показывал мне твоей смерти, — сказал он, даже не считая это ложью. Его шаринган действительно ничего ему не показывал, смерть Изуны ему показали реалии жизни. — Может, он показал мне нашу счастливую жизнь? Жизнь, в которой больше не будет смертей от бесконечной череды мести. И теперь я размышляю, как должен прийти к этому.
Они говорили всю ночь, и Мадара боялся сомкнуть глаза, снова вернувшись в петлю своей тюрьмы, но тихое сопение Изуны всё же склонило его ко сну после всех пережитых эмоций. Он пообещал себе, что повторит этот вечер, очнувшись снова. Что он нашел идеальное завершение, за которое готов бороться день за днем вечность напролет, до скончания мира.
Он открыл глаза, чувствуя тепло и тяжесть на руке. Ворчливый голос Изуны прохрипел что-то неразборчивое, и Мадара зевнул, утыкаясь носом в чужую макушку, прежде чем распахнуть глаза, осознав, что утро наступило.
Его следующее утро наступило.
Его псевдо-жизнь не оборвалась, начиная новый виток страдания, а продолжила свое течение.
Он даже не рассчитывал ни на какое «завтра». В его представлении «завтра» не наступило бы больше никогда, но вот он здесь.
И это меняло всё.
И с каждой минутой ему казалось, что он всё меньше понимает правила, а победить в такой игре становится гораздо, гораздо сложнее. Будто все меняется по чьей-то глупой прихоти. Но у него была причина бороться даже там, где не было шансов.
И даже если он не побеждал — боги уже проиграли, отдав в его руки то единственное, чем он когда-либо по-настоящему дорожил.
— Я буду спать до обеда, — прохрипел он в чужой затылок. — И убью любого, кого принесёт вытащить меня из постели.
— Ленивая задница, — сонно прокомментировал Изуна. — Поддерживаю, так что заткнись.
Мадара улыбнулся.
Боги могут отсосать.
***
Он ждал.
Каждую минуту своего нынешнего существования, теперь он ждал двух вещей — что все может закончиться в любой момент, и новостей о передвижениях Сенджу.
Может, схватки между случайно столкнувшимися отрядами.
Может, гонца с очередным свитком от Хаширамы с предложением мира.
Может, новостей от шпионов о нападении третьих сил, заставивших Хашираму развернуться и заняться спасением своего клана.
Хоть чего-нибудь, что объяснило бы этот не вписывающийся ни в какие объяснения разворот войск.
Или боги решили, что мучающим его марионеткам не нужны причины для смены курса? Тогда что дальше? Изуна возненавидит его без причины, просто чтобы Ками насладились его болью? Шальной кунай на тренировке? Болезнь, что сожрёт его за считанные дни?
Голова разрывалась на части, клан шептался в напряжении, а Изуна становился все мрачнее.
— Если я спрошу тебя, — тихо позвал он, откладывая плашку риса и аккуратно сложив палочки. — ты расскажешь мне о том мире, что видел?
Мадара поднял на него удивлённый взгляд, пытаясь разобрать, что за мысли роются в этой голове, какие цели преследуют его вопросы. Изуна был задумчив, сильнее, чем Мадара когда либо его помнил. Отото всегда был горячей головой, пусть и смышленой, скоро соображающей, и глубокие думы не часто отражались на нем так подолгу. Мадара тоже был вспыльчив, но ответственность быстро научила его терпению и обдумыванию со всех сторон вперед действий.
— В нём не было бессмысленной резни, — отозвался Мадара, поразмыслив и возвращаясь мыслями в мир, который они когда-то построили. — Смерти, конечно, остались. Войны остались, смерти неизбежны, но тут и там слышался детский смех.
Он прикрыл глаза, хмыкнув от кольнувшей ностальгии, и представив, как бы Изуна разозлился, узнав об истинном гении Белого Демона. Когда Мадара вспоминал о детях, это неизбежно ассоциировало с маленьким ублюдком и его реформами. Куче детворы, повсюду следующей за непробиваемой хмуростью на бледной роже. Мадара никогда не понимал, что дети в нём находят. Его глаза с хитрецой метнулись к лицу брата.
— Малышня, что хотела, обучалась грамоте, тайдзюцу, ниндзюцу и гендзюцу, перенимали слаженные достижения всех кланов, что не требовали особых способностей генома. Кто не хотел — могли выбрать собственный путь и не становиться шиноби. Ирьёнины обменивались знанием и вместе научились излечивать то, что раньше было прямой дорогой на тот свет.
— И как же мы к этому пришли? — Осторожно спросил Изуна. — Ты согласился на мир с Хаширамой? Вы построили деревню из вашей детской мечты?
— Согласился, — хрипло ответил Мадара, не добавляя подробностей соглашения, но это напомнило ему не только о той боли и жгучей ненависти, но и о разговорах, что были ранее. Старейшины обмолвились о спаррингах, о примере, что зародился между ним и Хаширамой, об усталости клана. — Это был долгий путь, полный ошибок, принятия и компромиссов, — отмахнулся он, торопясь перевести тему на то, что действительно стало интересно. — Скажи… После стольких лет противостояния Тобираме, ты бы смог его действительно убить?
Изуна поднял на него возмущенный взгляд, открыв было рот, но тут же осёкся, взгляд отвёл и будто сдулся весь, насупившись.
— Я не мог его убить все эти годы, — фыркнул он. — Мы деремся в полную силу, не думай, что я сдерживаюсь, черт возьми, это просто невозможно, но он не из тех, кого легко победить.
Изуна, казалось, закончил, но Мадара молчал, видя, его неуверенность. Изуна прекрасно понял суть вопроса, и спрашивал Мадара вовсе не о силе.
— В полную силу, — повторил Изуна тише, — но уже давно будто не всерьез. Я не знаю, как объяснить. И я не знаю ответа на твой вопрос. Я будто знаю, что он увернется от любой атаки, как бы сильно я ни старался, и он, наверное, также.
Мадара кивнул, прекрасно понимая эти чувства, зная их на собственной шкуре. Ничто не могло сравниться с достойным соперником, поэтому он раз за разом жаждал столкновений с Хаширамой, битвы на гране собственных возможностей.
Раздражение и восторг, когда противник умудряется увернуться от твоих лучших атак.
Раздражение и восторг, когда противник находит, чем удивить тебя.
— Что ты почувствуешь, — осторожно спросил он, — если однажды Тобирама пропустит удар?
Изуна посмотрел на него в ужасе, и это говорило о куда большем, чем любые последующие слова. Этот взгляд был так похож на тот, что он успел увидеть на лице Белого Демона в том витке этой адской петли, когда женщина Сенджу рассекла Изуне горло.
И он не мог в это поверить.
Он боялся в это поверить.
Он действительно ненавидел Тобираму. Он ненавидел его до той степени, что даже после достижения мира и возведения древни, он игнорировал его существование, как недостойное даже его ярости. Это были смешанные чувства принятия, невозможности мести из любви к другу и справедливого самобичевания за продолжение войны, на которой у них не было иного выбора, кроме как драться насмерть. И ненависти.
Он никогда не спрашивал у Изуны, что он действительно чувствовал к своему сопернику. Не к клану Сенджу, не те слова, что разносились на поле боя и усталых попойках, не те, что Изуна кричал, умирая и проклиная врага, а о чувствах человека к человеку.
— Цена этого мира — смерть Тобирамы? — Изумленно спросил Изуна. — Ты к этому клонишь? Белого Сенджу не было в твоем будущем? — Его брови сжались возле переносицы, в не то хмурой, не то сожалеющей мимике, когда он поднял на Мадару свой недоверчивый взгляд. — Ты поэтому так на меня смотришь? Что, по-твоему, я сломаюсь, убив Тобираму?
— Нет, — вскинулся Мадара, пока мысли Изуны не завели его в еще большие дебри. — Нет, никто не умрёт, а твой любимчик — та еще заноза в заднице. — Он выдохнул, качая головой и лениво облокачиваясь щекой на подставленную ладонь. — С чего ты вообще выдумал, что я видел будущее? Может, я вожу тебя за нос и рассказываю о своих мечтах? Ни одни глаза не умеют заглядывать вперёд во времени.
— А с чего ты взял, что я говорю про предсказания? — Пожал плечами Изуна. — Твои глаза всегда широко открыты, аники, ты слишком часто заранее знаешь исход битвы, если она достойна твоего внимания. Не спорь, я помню, как ты смотрел на отца в тот день. Ты знал, что он не вернется, видел это еще до того, как мы выдвинулись. Что он не в том состоянии, когда способен одержать победу над своим соперником. Что он допустит ошибки и поплатится за них жизнью. Разумеется, я хочу знать, что ты видишь сейчас, если вдруг заговорил о мире. Что вселило в тебя такой ужас? Предчувствие? Почему Сенджу отступили? Ты спросил обо мне и красноглазом потому что представил, что Хаширама пропустит твой удар?
— Он никогда не пропустит, — фыркнул Мадара, потому что это правда, но Изуна не дал ему нормально ответить, продолжая сыпать вопросами, что, видимо, и не давали ему покоя.
— Тогда к чему? — Почти перебил он. — Чего я не замечаю в себе, если речь даже не о том, чтобы отстранить меня на очередную стычку, а о том, чтобы принять позорный мир? Вот почему я спросил о своей смерти в твоих глазах!
— Потому что тебя никогда не страшит то, что я тебя потеряю! — Взорвался Мадара, — Ты готов расстаться с жизнью ради мести за уже мёртвых, ради чести воина и прочего бреда, что провозглашают по сей день. Тебя не волнуют живые, а я делал все, чтобы ты жил так, как хотел жить, и если это поле боя, то пожалуйста!
Изуна вспыхнул в ответ, и Мадара не смел его винить, потому что он перегнул, а Изуна был прав.
— И это говоришь мне ты?! Ты, возглавляющий битву только ради схватки с единственным достойным соперником? Не отговаривайся жаждой мести клана и тем более моими желаниями, для тебя все это лишь удобное оправдание! — Он остановил себя, резко захлопнув рот и сжимая переносицу, погрузив их в напряженную тишину.
— Сначала я бы почувствовал восторг победы, — тихо ответил Изуна, возвращаясь к прошлому вопросу. — А после… Я не знаю. Прозвучит жестоко, но, наверное, я бы разозлился. Я был бы так чертовски зол, меня бесит даже мысль об этом. Это эгоистично, я его терпеть не могу, он меня бесит, но, я почти уверен, что следом бы пришло безразличие. За столько лет это уже не просто противник, это нечто личное. Это ты увидел в тот день, не так ли? Что после смерти Бацумы отец потерял всякий смысл сражений?
— Нет, — фыркнул Мадара, — Они оба никогда не были настолько сентиментальны. Смерть Бацумы сделала его преступно самоуверенным, он счёл, что больше нет противника, которому он будет по зубам. Он всегда ужасно недооценивал врага, особенно врага, уступающего ему по возрасту. Глупец.
— Ладно, — вздохнул Изуна, поднимаясь, — я не стану выпытывать, но хотя бы обозначь наши планы. Все в недоумении, им нужно сказать хоть что-то. Чего ты ждешь?
— Честно? — Мадара поднялся следом, — Надеюсь, что вообще ничего. Что наши пути с Сенджу больше никогда не пересекутся. Но если серьёзно, то вестей от Хаширамы. Этот горшок просто не сможет молчать вечность, даже если что-то задумал.
***
***
Он уже возвращался.
Честно говоря, этот раз был даже не вторым, чтобы Тобирама действительно удивился своему присутствию в мире живых в должной степени.
Если уж на то пошло, он и был тем, кто сделал смерть не настолько окончательной, как все считали, так что первым делом он просто осмотрелся, зафиксировав вводные.
Это был не первый раз возвращения, но определено первый, когда вместо будущего он видел прошлое. И, честно говоря, даже это не сумело вывести его из равновесия дольше, чем на секунду, потому что Тобирама всегда знал, что надругательство над мёртвыми обрушит на него гнев богов, вопрос был лишь во времени, и его вполне устраивала снисходительная отсрочка, дозволившая завершить свои дела на земле до своей смерти и даже после неё.
А после тщательного анализа окружения, он мог сказать с точностью до девяноста процентов, что это был именно гнев богов за его грехи, потому что это был именно тот день.
День, когда он сделал первый шаг на пути к исполнению мечты Хаширамы, и, одновременно с этим, похоронил все надежды на то, что эта мечта принесет всем им счастье.
День, когда Учиха Изуна проиграл своё последнее сражение.
Он хорошо его помнил, потому как прокручивал в голове сотни, а то и тысячи раз. Мито, в очередной раз гостившая в поселении Сенджу, вытащила его на завтрак, и он не мог отказать принцессе, обещанной его аники, даже если между ними никогда не было этих светских условностей. Мито всегда хитро и умело пользовалась этим козырем, когда он был ей удобен.
— Опять в облаках, — хмыкнула она, улыбаясь и изящно подпирая подбородок ладонью. — О чем твои мысли на этот раз?
Тобирама подумал, что озвучить вслух процент вероятности того, что она всего лишь божий палач, было бы верхом бестактности, коей он и в лучшие годы не сильно отличался. А также, что всегда оставались эти десять процентов непростительно широкой погрешности.
Десять процентов, включающие в себя существование Учихи Мадары.
Что все еще не особо меняло суть, если честно.
Если это кара богов, где он должен до скончания времён проживать этот день, или все худшие преступления против человечества, или же худшие дни собственной жизни, он был к этому готов ещё в тот момент, когда впервые вонзил клинок в живую плоть.
Если же виной всему этому был Мадара, нашедший чертов способ вернуть время вспять — сделать то, что, вероятно, было не под силу ни Мудрецу, ни Богине, то, что-ж. Если жизнь Изуны была той ценой, что мир требовал в обмен на Коноху, на конец эры клановых войн, на будущее, где он мог воспитывать Кагами, в котором Наруто придёт в этот мир - он был готов повторять свое преступление столько раз, сколько потребуется.
Не важно, сколько раз он проживал этот день, размышляя о бесконечных «а если бы».
А если бы он выжил.
А если бы Мадара не получил Мангекё.
А если бы Мадара не свихнулся от горя
А если бы без этого они бы никогда не достигли мира.
Сколько бы не было если, Тобирама всегда приходил к одному и тому же выводу: он бы все равно это сделал, потому что результат стоил того.
Он не был идеален, он был катастрофически далёк от идеала, но он стоил того, чтобы бояться иных вероятностей.
— Митоби-и-и, — пронесся плаксивый голос Хаширамы. — Вы опять игнорируете моё существование!
Тобирама почувствовал в груди тупой укол от того, что этот диалог он уже слышал прежде. Ладно, на самом деле в той, далёкой жизни, он слышал его сотни раз в разное время, но конкретно этот ощущался как идиотское чувство в миллион раз усиленного дежавю. Хаширама грузно уселся под дерево между ними, скорчив полное страданий лицо.
Мито фыркнула, отвернувшись. Он и забыл, какой она была до замужества, деревни, детей и девятихвостого. До того, как отдала свою жизнь в служение чужой мечте.
— Тобира опять игнорирует существование кого угодно, — она сложила руки на груди, вздернув нос и отвернувшись, и на этот раз он не стал оправдываться или подшучивать над братом. Он знал, что их прервут.
— Хаширама-сама! — Позвал запыхавшийся голос гонца. — Стычка на западе. Учиха собирают свои силы, нам нужно выдвигаться немедленно.
Тобирама резко втянул воздух в грудь, поднимаясь и утаскивая брата за руку внутрь, пока тот рассеянно хватал воздух ртом и на ходу отдавал приказы немедленно поднять клан.
Это была его возможность исключить погрешность в вероятностях, потому что дай вселенная Мадаре хоть один шанс предотвратить эту смерть, он сделает это ценой всего.
Они всегда были чертовыми противоположностями.
В своё первое возвращение Тобирама увеличил шкалу вероятности вины Мадары до пятидесяти процентов, как только увидел отсутствие Изуны на поле боя.
Он услышал вскрик в то же мгновение, как уловил вспыхнувший отголосок знакомой чакры, на которой до этого не мог сосредоточиться в полной мере, сдерживаемый Мадарой. Больше он не слышал ничего, в силах смотреть лишь на то, как бледнеет Тока, осознав, что именно она сделала в пылу боя. Он не впервые видел склонившегося над ранами брата Мадару, но он впервые действительно видел труп Изуны.
И его поглотила темнота.
В своё второе возвращение Тобирама увеличил оценку вероятности вины Мадары до девяносто девяти процентов, когда увидел, как голова его кузины слетела с плеч, а поле боя превратилось в кровавый кошмар, какого он не наблюдал уже очень и очень давно.
Мадара Учиха мстил за своего брата, желая испепелить весь мир.
Мадара Учиха всё помнил.
В своё третье возвращение Тобирама втянул воздух в грудь и потянул своего аники за рукав, усаживая обратно на место.
— Мы не пойдём, — как можно спокойнее сказал он, всё еще ощущая в носу запах крови и чувствуя, как от абсолютного ужаса по-прежнему подрагивают пальцы. Он видел битвы Хаширамы и Мадары на пике их сил, видел битвы хвостатых, возрождение Гедо Мазо и распечатывание богини-прародительницы, но ничто из этого не являлось жестоким кровавым побоищем, преследующим цель утопить поле в крови.
— Ч-что значит не пойдём? — Удивленно наклонил голову Хаширама, задумчиво бегая взглядом по его лицу, пытаясь уловить причины и степень серьезности. — Мы ведь не можем просто не выйти на бой, не так ли? Они просто придут к нашим воротам, не встретив сопротивления, отото.
— Может быть, — кивнул Тобирама. Может быть и так. Может быть этим же вечером Учихи спалят до тла их поселение, потому что он понятия не имеет, как много времени и сколько трупов потребуется Мадаре, чтобы унять свою ярость.
Но может быть Мадара потеряет к ним интерес, сосредоточившись на другом.
— А может быть и нет, — продолжил он, прикрывая глаза и сосредотачиваясь на своих мыслях. — Прикажи послать гонцов с требованием всем вернуться в поселение, а также предупреждение к линии столкновения, чтобы уходили немедленно, если Учихи двинутся в атаку. Если они сунутся в леса Сенджу, мы дадим бой на своей территории. Но сейчас мне нужно подумать, аники. Прошу тебя, доверься мне.
Хаширама хмуро выслушал, очевидно прикидывая в голове варианты развития событий, после чего серьезно кивнул, поднимаясь с места.
— Это будет отказом от боя со стороны Сенджу, — сказал он, — но если Учиха пойдут глубже на наши территории, мы будем защищать свой дом. Выставить патрули по всему пути, постоянно докладывать о ситуации. Защитить тех, кто держит оборону на линии, мы не бросим их на смерть, попросту не придя на помощь, они должны это знать. Тора, — обернулся он к брату, — Я присоединюсь к линии обороны, догони меня и расскажи, что ты задумал, когда будешь готов.
Тобирама молча кивнул, теперь уже полностью погружаясь в вводные, которые имел, и размышляя над дальнейшими действиями. Мито поднялась следом за женихом, убежав сменить утренний наряд на более практичные одежды и присоединиться к обороне, помогая с печатями, в этом он не сомневался. Мито не была частью их клана, она была их гостьей, но Узумаки были союзниками, а она была здесь, и в нападении никто не станет разбираться в принадлежности. Она будет защищать это место плечом к плечу с Сенджу.
Мадара хотел переписать историю, но прошлая «жизнь» оборвалась во время резни над Сенджу. Изуна был жив, когда мир вновь погрузился во тьму, отбрасывая их назад. Это могло значить либо то, что Мадара не желал такого исхода и просто поддался своей минутной ярости, либо то, что он не был властен над временем в полной мере.
Вероятность того, что оба варианта были верны, также имела место. В таком случае, в двух вариантах из трех, Мадара не желал истребления клана. Но это также не означало того, что он желал идти по пути, который они прошли в реальности.
Не означало, что он готов заключить мир. И если всё это являлось техникой Мадары, то почему Тобирама пришел сюда вместе с ним? Почему не Хаширама?
Все эти вопросы требовали долгого обдумывания и построения теорий из крупиц информации, и, что раздражало больше всего, все эти ответы наверняка уже были у Мадары, и Тобирама не мог его спросить по множеству причин, и, кроме очевидных, потому что не знал, в курсе ли сам Мадара о существовании здесь его настоящего, с сохранившейся памятью об их истории, или это сопутствующая ошибка, неизвестное ему допущение, воля богов, в конечном счёте, чтобы остановить его планы.
В случае последнего ему не стоило раскрывать себя.
С другой стороны, Мадара уже мог догадаться о чем-то подобном, или догадается сейчас, когда события изменятся, будучи никак не затронуты им.
— Так что же ты задумал? — Хитро наклонила голову вернувшаяся Мито, в одолженных у их куноичи черной водолазке, что шиноби надевали под доспехи, и торчащей из под нее защитной сетке, скрытых белой запахнутой рубашкой Узумаки, вырывая его из бесполезных размышлений. Её глаза были чуть прищурены, а на губах скользнула тонкая улыбка. Любознательная, хитрая лиса, всегда готовая присоединиться к его сумасшедшим идеям. Тобирама хмыкнул, отчая на ее улыбку своей.
— Подумал, что пора бы хорошенько прощупать, готов ли один бешеный ёж к миру, которым грезит аники, или ему всё ещё нужен хороший пинок под зад. Сочтёшь ли ты деревню шиноби достойным подарком на свадьбу?
Мито надулась, возмущенно расширив глаза и покраснев под цвет собственных волос, и Тобирама поспешил сбежать от ее демонстративного гнева, тихо посмеиваясь.
Он действительно скучал по той Мито, что краснела от упоминаний свадьбы, обучала его печатям и с энтузиазмом ввязывалась в его эксперименты. При их первой, настоящей жизни, всем им пришлось повзрослеть слишком быстро. Даже принцессе Удзусио. Может, даже, особенно ей.
***
Мадара молчал.
Тобирама наблюдал за этим почти с восторгом, потому как единственными Учиха, замеченными им возле границ или в мирных деревнях, были те, кто собирал сведения. Мадара был в замешательстве и ждал. Тобирама усмехнулся.
Эта «жизнь» не оборвалась в тот же вечер. Она тянулась почти третью неделю, позволяя ему вновь насладиться своей юностью в условиях затишья, пусть оно и сопровождалось бесконечными раздумьями — Тобирама любил думать, его не тяготила необходимость распутывать загадки — напротив, она его будоражила. И если Мадара не предпринимал никаких шагов, только собирая слухи, значит, либо он ждал, пока Хаширама вышлет ему очередное прошение о мире, либо он также наблюдал, наслаждаясь дарованным ему временем с Изуной, которого он был лишен.
— Твоя разведка принесла какие-то вести? — Нетерпеливо просил Хаширама, ввалившись в его комнату и запрыгнув на стол. Тобирама, покривившись манерам брата, лениво отодвинул свитки.
— Тишина, — сказал он, немного потянув время и осторожно улыбнувшись, едва скрывая своё веселье. — Думаю, этого времени было достаточно, чтобы удостовериться, как думаешь? Не хочешь прогуляться к реке Нака?
Глаза Хаширамы медленно расширились, когда он в неверии уставился на брата, глупо моргая, будто не до конца веря в то, что услышал.
— Ты имеешь ввиду?..
— Я имею ввиду, что Мадара жаждет ответов, и он, если мне не изменяет память, отличный сенсор, и сумеет засечь твоё зеленое, раздражающее, нетерпеливое свечение, даже не прилагая усилий.
— Тобирама! — Вскрикнул Хаширама, сгребая брата в объятия. — Нет, подожди, ты уверен, что он согласится?! Откуда ты в этом так уверен, я же пробовал сотни раз!
— Я и не уверен, — задушено прохрипел Тобирама, почти брезгливо отодвигая его от себя рукой. — Я предлагаю пойти и спросить, пока твоё шило в заднице от бесконечного ожидания не породило ещё один священный лес. — Он вздохнул, становясь серьёзнее. — Но он тоже не привел свой клан в тот день. И не двинулся дальше. Никаких движений две недели. Ему не нужна война, и, быть может, в клане Учиха происходит что-то интересное, о чём нам следует узнать. Если я прав, он придет на эту встречу. Только не вздумай сразу пихать ему соглашение, ради Ками, просто узнай, чего он хочет и каковы его условия. И еще кое-что…
— М?
— Не думаю, что он придет туда без Изуны, так что я пойду с тобой. Если всё пройдет так, как нужно, после у вас будет достаточно времени побыть наедине.
Хаширама немного неуверенно посмотрел на него, но не стал уточнять, с чего Тобирама так в этом уверен, и он был благодарен за это. Конечно, Хаширама бы понял, знай он правду. Он тоже терял братьев, и вернись он и отгороди Кавараму и Итаму от их судьбы, он бы не отходил от них ни на шаг до самой своей смерти, но Хаширама не знал, что этот Мадара прожил с чувством потери Изуны целую вечность, и обрел его вновь.
Тобирама знал, что он не явится, если Хаширама придет один. Он не оставит брата, не сейчас, а прийти вдвоем против одного означало бы не встречу друзей, а пойманного в одиночку вражеского шиноби, даже если это Хаширама Сенджу.
И он должен был сам увидеть и услышать, чего желает Мадара. Зачем всё это затеял и к чему движется.
— Да, — промычал Хаширама, сползая со стола. — Думаю, ты прав. Выходим сейчас?
Тобирама закатил глаза. Хаширама и его шило в заднице.
***
Мадара не пришел.
Мадара не пришел, и когда это стало очевидно, а Тобирама поднялся на ноги, чтобы вернуться в поселение и продумать следующий ход, мир накренился и потемнел, и, моргнув, он обнаружил себя за столом, а топот ног и приближение чакры Хаширамы дало ему лишь секунду на то, чтобы прийти в себя и обдумать свои решения.
И он почувствовал легкое раздражение, потому что он никогда не смирится с тем, чтобы плясать под дудку Мадары. Больше никогда. И если это возвращение было просто намеком на то, чтобы Тобирама выбрал другой план действий, то Мадара может пойти нахер. Если же ни один из них не властен над этим, значит, Мадара должен был прийти к реке, потому как, в противном случае, этот виток оборвался бы еще в тот момент, как они приняли решение.
Либо, все это было никак не связано, и жизнь оборвалась из-за происходящего у Учих.
Он решил повторить свои действия, потому как был упрям, и раздражен, и потому что ни на что другое влиять не мог. И не ошибся.
***
Тобирама следил за их приближением, четко отслеживая лишь две сигнатуры чакры. Если все пойдёт не так, как он думал, в конце концов он может использовать Хирайшин и переместить их обратно в поселение Сенджу, и уже там работать над новой стратегией. Если Мадара сохранил свой ринненган, это будет проблемой даже для Хаширамы, пока еще не настолько хорошо владеющим своим режимом отшельника. Если же нет, то Мадара еще даже не пробудил свой Мангекё.
Мадара приближался к ним неспеша, прогуливаясь по лесу, и, выйдя из-за деревьев к реке, даже не взглянул в их сторону, грузно опустившись на камни и лениво подпер щеку кулаком, и только тогда молча и ожидающе поднял глаза на Хашираму. Изуна сложил руки на груди, буравя их взглядом.
— Рад тебя видеть, Мада, — осторожно улыбнулся Хаширама, поднимаясь в места и явно сдерживая свои щенячьи порывы изо всех сил. — Изуна, — коротко поклонился он.
— Зачем звал? — Устало бросил Мадара.
Тобирама улыбнулся. За маской безразличия глаза Мадары внимательно следили за каждым действием Хаширамы. Очевидно, он заподозрил, что не одинок в этой петле, и Тобирама не винил его за ошибочное предположение. Он бы тоже так подумал, это было бы куда логичнее, в конце концов, но его взгляд, игнорирующий Тобираму, лишь доказывал, что Мадара понятия не имел о его роли в этой переписанной истории.
— Хотел поблагодарить за принятый отказ от боя, — ответил Хаширама, вновь опускаясь на камни. Между ними текла река, и это навевало дерьмовые воспоминания на всех, но Тобирама был уверен, что то, что зародилось здесь, здесь и должно продолжиться или завершиться. Он не был сентиментален, но и Мадара, и Хаширама еще как были. И если Мадара, которого он знал к концу своей жизни, растоптал бы всё это, то нынешний Мадара... Мадара, увидевший свой конец, Мадара, простившийся с Хаширамой, как с братом, Мадара, здесь и сейчас вернувший себе Изуну... Мог бы согласиться на повторение этого пути, хотя бы просто ради мирного времени с братом.
— Я счёл это ловушкой, — прищурился Мадара.
— Ты даже не привел на тот бой свой клан, — фыркнул Тобирама, не выдержав.
— Нас с Мадарой хватило бы на то, чтобы раскатать всех Сенджу, — выплюнул Изуна, закатив глаза. Все знали, что это неправда, но позволили себе лишь фыркнуть над вспыльчивостью младшего Учихи.
— Бросим эти формальности, — устало откинулся назад Мадара, облокотившись на руки за спиной и разминая шею. — Я подпишу твой чертов мирный договор, и ты дашь мне клятву, Хаширама, что если с этих пор хоть один Учиха умрет от руки Сенджу... Я лично заберу жизнь твоего брата.
Тобирама сощурился на мерзкую ухмылку. Хаширама рядом с ним замер, а Изуна недоверчиво покосился на брата.
— Я готов поставить свою жизнь, Мадара. — нахмурился Хаширама, в миг превращаясь из наивного придурка в главу клана Сенджу, и Тобирама ощутил мороз, пробежавший по его коже от давления чужой вспыхнувшей чакры. Это было бы интересным экспериментом, подумал он. Что случится, если это он умрет, а не Изуна? Они снова вернутся к началу, или это именно та цель, что преследует Мадара? К последнему он, честно говоря, был готов, все две недели внося необходимые правки в свои старые схемы деревни и сохраняя свитки с техниками. Хаширама найдет их и применит, если ему самому суждено умереть, но, в то же время, если в этом и был план, он точно не готов с ним смириться. Просто назло.
— Мне не нужна твоя жизнь, — фыркнул Мадара, игнорируя угрозу. — Мне нужна гарантия, что мир станет миром, а не истреблением моих людей под прикрытием мира. Что у Учих будут те же права, та же справедливость, и та же безопасность. И что ты проследишь за этим.
— Готов ли ты к тому, что договор будет работать в обе стороны? — Равнодушно спросил Тобирама. — Что, если какой-то Учиха ослушается тебя, и ты добровольно принесешь не виновного, а Изуну под нож Хаширамы как жертвенного ягнёнка, а?
— Я не говорил, что это бартер, — зловеще взглянул на него Мадара, — я сказал, что это моё условие.
— В таком случае, дело в моей смерти, а не гарантиях мира? — Дернул бровью Тобирама, потому что он не мог позволить Хашираме взять на себя муки этого выбора, нет, ни в коем случае. Тобирама разозлился, старая рана вскрылась, потому что он помнил выборы, перед которыми Мадара ставил его брата. Хаширама никогда не был глуп и наивен, он всегда был человеком сильнейшей воли и убеждений, но Тобирама видел, он точно знал, что его брат не был богом. Его было тяжело сломить, но не невозможно. И Тобирама видел, к чему приведет череда выборов, перед которыми мир поставит Хашираму. И он знает, он узнал в посмертии, что стало для его брата последним ударом. Его глаза яростно сверкнули. — Если тебе важна наша решимость покончить с тысячелетием войн, то подними своё оружие, Мадара. Можешь не ждать удобного оправдания, я умру за будущее здесь и сейчас.
— Что ты… — в ужасе повернулся Хаширама, глядя на то, как Тобирама поднимается с места, не обращая на него никакого внимания. Он двинулся вперед, глядя в бесстрастные глаза Мадары, жестом показывая Хашираме не двигаться и игнорируя раскрытые в возмущенной ярости глаза Изуны. Он сбросил с себя доспех и хаппури под внимательно наблюдающими за ним глазами, прежде чем подойти и протянуть в руки Мадары обычный кунай. Если он умрет, окончательно и в последний раз, что-ж, Мито и Мадара будут рядом с Хаширамой. Может, Мадара сумеет спасти его брата из той ямы сожалений так, как сам он так и не смог. А может, этому миру придет конец. Может, всему придет конец, но он верил в силу Хаширамы. Он не был богом, и годы душевной боли сломили его, но этот Хаширама всё еще был сильнейшим шиноби поколения, и не только физически. Этот Хаширама всё еще был тем, кто яростно горел своей мечтой, готовый сражаться изо всех сил и умереть за нее.
Мадара поднялся, весело фыркнув и становясь напротив, и почти успел открыть рот, вертя в руке протянутый ему кунай, когда Тобирама в очередной раз доказал, что являлся самым быстрым шиноби своего времени.
Он двинулся раньше, чем кто-либо мог ожидать от него. Двинулся ровно в тот момент, когда крутящийся на пальцах Мадары кунай был обращен остриём к его груди, и налетел на него, вплотную прижимаясь к чужому телу.
Крик Хаширамы был оглушителен.
Тобирама не видел лица Мадары, но ему было достаточно того, что тот замер в оцепенении.
Прежде чем мир погрузился во тьму, он успел прошептать, что прощает Мадару за этот блядский фарс.
***
Мадара распахнул глаза, задыхаясь.
Чертов Сенджу. Чертов Сенджу всё помнил. И он достаточно отчетливо дал это понять.
Мадара стёр кровь с щёк и глаз, и сел на футоне, жмурясь и раздражаясь.
Чертов Сенджу и его чертовы техники. Это не было адом, это было вмешательство чёртова белого ублюдка, и в этом не было никаких сомнений. Что он сделал с ним после его смерти на войне? Что он сделал? Его глаза кровоточили каждый раз, и Сенджу был здесь с ним, и этот маленький ублюдок возвращал мертвых из могил, так что могло бы помешать ему возвращать время вспять?!
Он помнил.
Он помнил то, о чём знали только они. Потому что Мадара не простил Сенджу до самого конца. Даже уйдя из деревни, пробудив ринненган и заперев себя со статуей Гедо Мазо, Мадара не простил Тобираме смерть Изуны.
Он игнорировал его существование все годы, что они провели в Конохе. Он ненавидел его до той степени, что отказывался признавать само его существование, но однажды, спустя годы тишины и одиночества, он почувствовал там, на поверхности, погруженной в очередную бессмысленную войну, раздражающе знакомую чакру.
Он следил за тем, как шиноби преследуют группу Тобирамы и наблюдал, как Белый Демон приносит себя в жертву, защищая отступающих учеников.
Вернувшись новым Хокаге, Сарутоби наверняка доложил о том, как героически пал в бою Тобирама Сенджу, но правда была в том, что убить ублюдка никогда не было настолько просто.
Мадара нашел его. Невозмутимо и неспеша шел на зов слабого свечения его чакры, зная, что Тобирама чувствует его присутствие. Знает о его приближении, и не движется с места.
На нем не было доспеха, а из-под изрезанной черной ткани торчала защитная сетка. Бинты пропитались кровью, как и волосы, хаппури валялся рядом, и Тобирама просто смотрел на него, полный спокойствия на своем окровавленном лице, в окружении вражеских трупов.
Он бы выжил и вернулся, они оба это знали. У него было достаточно чакры, чтобы уйти, и его ранения были изматывающими, но не смертельными, но Тобирама не двинулся с места, задумчиво и почти равнодушно наблюдая за приближением своей смерти.
Мадара подошел к нему вплотную, не говоря ни слова и глядя сверху вниз, пока Тобирама не прочел в его глазах требование. Он поднялся на ноги, выпрямившись перед ним и не отводя взгляда, и тогда Мадара молча вонзил поднятый ранее кунай, окровавленный и затупившийся, в его сердце, не встречая сопротивления.
Тобирама ослаб, падая на чужую грудь, всё еще чудом держась на подкашивающихся ногах, и издавал последние шумные вздохи прямо в его ухо.
И Мадара равнодушно произнёс «Я прощаю тебя», прежде чем отойти и позволить Тобираме упасть в последний раз.
Тобирама обо всём помнил. Здесь, перед ним, был Тобирама, что насмехался над ним. И, о, чертов маленький умный Сенджу, это было не просто напоминание.
Он наблюдал, как всегда. Наблюдал за тем, что Мадара станет делать. Высматривал, какими будут его решения, после всего, что он о нём знает. После того позора, что он видел. После всех этих лет и куная в собственной груди.
И показал ему собственные стремления.
Он показал, что не отречется от своих планов, даже ценой собственной жизни.
Он бросил Мадаре в лицо напоминание о том, что уже смиренно принял его месть, и получил его прощение. И назвал фарсом его требования, будто видел насквозь.
И при этом, чертов маленький Сенджу, если это не было его собственной техникой, он наверняка просто хотел проверить эту чертову петлю — проснутся ли они после этого, или это был выход к вечному покою.
Мадара вот проснулся, и его раздражение было настолько концентрированным, что, он уверен, он мог бы что-нибудь взорвать просто силой мысли.
И уняв свои размышления о Белом Демоне, он наконец осознал, что сидит на своем футоне, а не стоит в который раз под внимательными взглядами соклановцев, и не сидит у ворот, заметив знакомую чакру на реке Нака и принципиально игнорируя её на протяжении всего дня.
Мадара вскочил на ноги и пронёсся наружу, пытаясь понять, где и когда оказался.
Было раннее утро, и Изуна все еще дремал в своей комнате, когда он хотел было ворваться, но передумал. Он вышел на улицу, наблюдая за тем, как патрульные сменяют друг друга, и подошел к Хикаку — отчеты о вылазках могли дать понимание дня без вопросов, что зародили бы сомнения в его здравомыслии.
— Доброе утро, Мадара-сама, вы сегодня рано, — Улыбнулся Хикаку, доставая свитки из свисающей через плечо сумки. — Увы, всё еще никакой информации о передвижениях Сенджу, хотя гражданские поговаривают, что пара шиноби заглядывала в их края накануне, явно вынюхивая слухи. Так что, боюсь, мы заняты одной и той же бесполезной разведкой.
Мадара кивнул, быстро просматривая свитки и возвращая их. Значит, он вернулся в то же утро, просто проснулся раньше обычного, и днём Хаширама с Тобирамой будут ждать их у реки.
Они вернулись, мысленно поправил он себя. Наверное, так думать будет правильнее.
Но будут ли ждать, или Тобирама получил свои ответы и уже задал нужные вопросы?
Мадара тяжело вздохнул, раздумывая. Целью Тобирамы был мир, была Коноха. И теперь он видел перспективы заключить его, не выжидая, заключить без смерти Изуны и поражения изможденных боями Учих. Он проверял, согласен ли Мадара вести эту линию событий таким образом.
И Мадара, к собственному раздражению, не был против. Ради Изуны.
И, вероятно, Тобирама это прекрасно видел. Он сказал ему «забери то, что хочешь ты, и дай мне то, чего хочу я».
И что-то вроде «я готов умереть за это, но тебе не убить меня, потому что мы будем возвращаться сюда вновь и вновь».
Он поставил на кон всё, и, Мадара уверен, сделал это просто из вредности и своего раздражающего упрямства.
Но Изуна был жив, день его гибели миновал, и они не вернулись к этой точке.
И Мадара всё еще не понимал правил игры, а для ответов ему нужен был Тобирама, как бы мерзко ни было это осознавать.
И он нужен был там, где они могли бы говорить один на один, а не в качестве заклятых врагов, разделенных линией фронта.
Чертов мир был и в его интересах, как минимум сейчас.
— Отошли гонца к Сенджу. — Сказал он наконец. — Скажи, что клан Учиха согласен на прекращение огня и готов к переговорам о мире. Пусть назначат дипломатическую встречу и отошлют послание Даймё, дабы заверить подписание мира.
— Мадара-сама, — в шоке прошептал Хикаку. — Вы сделаете это, не обговорив с кланом?
— А есть возражения? — Фыркнул Мадара. — Если встретишь Шото, скажи, чтобы собрал совет. Это будет чертовски долгий, утомительный, убогий день, к концу которого я, вероятно, кого-нибудь вздёрну.