Chapter Text
Сумрак и сырость темницы ему уже хорошо знакомы.
Индро моргает несколько раз, молчаливо ожидая, пока его глаза привыкнут к отсутствию света. Но, даже не видя ничего вокруг, он прекрасно знает, что один. Не слышно ни ворчания Богуты, ни тяжелого дыхания Жижки, ни пения Катерины. Только Индро – заключённый в темноте, тишине и холоде, с руками, скованными над головой.
Остальные сумели выбраться, сбежать.
"Хорошо", — думает он, выдыхая затаённый внутри страх.
Хорошо.
Иштван Тот приходит к нему после того, как он ещё два раза теряет сознание.
Жажда мучает его, а тело ломит боль после пыток вкупе с невыносимым чувством изнурения. Так что у Индро нет сил даже толком взглянуть на мадьяра, когда тот тихо проскальзывает внутрь темницы, принося с собой запах уличного воздуха и ослепляющий свет горящего факела.
— Доброе утро! — чужой развесёлый тон режет слух. — Ты не спеши, отдышись немного. Нам предстоит долгая беседа, мой дорогой мальчик.
— Сгинь в пекле, — пытается огрызнуться Индро, однако всё, что срывается с его языка – сиплый шёпот, едва различимый в здешней тишине. Иштван всё равно слышит его. А потому насмехается в ответ.
— Вижу, дух твой не сломлен. Приятно знать. Однако, советую тебе пока поберечь силы, они тебе ещё пригодятся.
— Снова... будешь меня пытать? — его пересохшие губы едва растягиваются в слабой ухмылке. — Я ничего не сказал тебе раньше. Не скажу и сейчас.
Иштван закрепляет горящий факел на стене, он отвечает Индро, не глядя в его сторону:
— Что, боишься?
Нет.
Да.
Он и сам не понимает, что чувствует.
Безусловно, тяготит неизвестность. Но зудящее желание хоть какого-то внятного конца роется под кожей столь сильно, что ему уже всё равно. Если Иштван Тот решит сейчас вспороть ему живот и выпустить все внутренности – быть посему. Если его приговорят к виселице – Индро примет свою судьбу. Но если... если он останется здесь, проводя день за днём в абсолютном неведении...
— На этот раз никакого самонадеянного пустословия и клятвенных обещаний убить меня? Стоит отдать тебе должное, ты быстро учишься.
Индро не отрывает глаз от пола. Он проиграл в дуэли, которую сам же предложил. Вот и вся история.
Стыд обжигает ему лицо, он даже чувствует, как горят его уши.
— Я умею признавать поражение, когда оно очевидно.
Иштван оказывается прямо перед ним, но Индро по-прежнему не поднимает глаз, чтобы встретиться взглядом со своим врагом. Однако теперь вместо тёмного пола он видит чужие руки, скрещенные на груди, блеск шёлковых одежд, дорогой рыцарский ремень, закреплённый на поясе, а также меч его отца, заключённый в ножнах. Он смотрит на знакомую рукоять, над которой трудился вместе с Мартином. Последняя их совместная работа, покоящаяся возле бедра Тота.
Для человека, отзывающегося об этом мече, как о бесполезной железке, Иштван слишком ею дорожит.
Индро проглатывает сухую горечь и невольно мотает головой, отбрасывая эту глупую мысль в сторону.
— Поражение? — сильные пальцы Тота впиваются ему в челюсть, заставляя его поднять голову и встретиться с чужим тёмным взглядом. — Нет, мой дорогой мальчик. Считай, что тебе, впервые за всю твою жалкую и удручающую жизнь, улыбнулась удача. И ты не сгинешь где-нибудь посреди пепелища за короля, которому полная чаша вина дороже королевства, не падёшь за отца, который пожалел для тебя своего имени.
Индро обнажает зубы в разъярённом оскале и тратит скудные остатки своих сил на то, чтобы вырваться из цепкой хватки Иштвана. Тот позволяет ему сделать это, разжимая пальцы.
— Иди к чёрту, Сигизмундская сука. Я не такой, как ты. И я никогда не стану трусливым предателем, подобно тебе.
— Многое может случиться между "сейчас" и "никогда", — тихо произносит Иштван, прожигая взглядом бледное лицо Индро. — Не говоря уже о том, что я могу быть очень убедительным, когда мне предоставляется возможность. И время. Как видишь, теперь мы с тобой ничем не стеснены.
— Мой отец...
Стоит только словам сорваться с его губ, как он тут же желает взять их обратно. Конечно, Рацек заботится о нём – это неоспоримая истина. Однако забота тоже имеет свою цену, которая может оказаться слишком велика для пана, чьи земли не столь давно были сожжены и разграблены армией Сигизмунда.
Незаконнорождённый бастард может не стоить требуемого серебра.
— Не хочу разочаровывать, Индро, но до твоего отца вряд ли дойдут вести о твоём добром здравии, — Иштван нарушает повисшую между ними тишину спустя несколько долгих мгновений. — Атаман и бойкий поп отбыли из замка с непоколебимой верой в твою погибель. Вскоре они принесут Рацеку свои соболезнования в связи с кончиной его единственного сына.
— Тем хуже для тебя, мадьяр, — огрызается Индро. — Он не даст тебе покоя.
Циничный смешок Тота эхом отражается от каменных стен темницы.
— Ты даже сам не веришь своим словам, и мы оба прекрасно знаем это. Ведь всё, что Рацек преследует в жизни – это сиюминутные удовольствия, не ограничивающие его какой-либо ответственностью. Я могу спать как младенец.
— Мой отец не такой.
— Правда? — Иштван делает вид, что всерьёз задумывается над словами Индро, но затем привычная насмешка вновь озаряет его лицо. — Не он ли передал всю заботу о тебе Мартину, пришлому кузнецу, стоило только его забаве с твоей матерью привести к последствиям, которых он с величайшим успехом смог избежать? Он сохранил своё имя, честь и достоинство, но оставил тебя.
Жестокие слова Тота вонзаются ему в подсознание подобно отравленным кинжалам.
— У него не было выбора.
— Выбор есть у всех. Рацек просто не сделал его в твою пользу. Никогда не сделает.
Индро зажмуривает глаза и опускает голову, силясь совладать с невыносимым чувством унижения. Он ищет в памяти чужие слова, оставившие в нём свой грязный след.
— Ты сам говорил: прежде всего о себе думать надо.
Иштван моргает один раз, словно Индро действительно удалось приятно удивить его на мгновение, а затем растягивает губы в довольной улыбке.
— Отрадно знать, что ты продолжаешь слушать и учиться.
— Ты упрекаешь моего отца в том, о чём сам же проповедуешь.
— Я не упрекаю Рацека в чём-либо, откровенно говоря, мне он безразличен. Но ты, ты – другое дело. О твоей верности, о твоей жертвенности никто не вспомнит, когда закончится война. Ни пан Птачек, ни Рацек, ни Гануш, ни, тем более, Йост Люксембургский. Тебя просто используют, а затем...
— ... пожертвуют мною, когда будет нужно, я помню. Вот только, кто сказал, что Бергов... или Сигизмунд не поступят с тобой точно так же?
Тот молчит. И какое-то время оглушительная тишина в стенах темницы наполнена затаённым ликованием Индро, пока...
— Я знал, что ты приглянулся мне не просто так, парень, — довольно отзывается Иштван, будто Индро только что преподнёс ему бесценный подарок.
— Что?
— В отличие от других пустоголовых олухов, тешащих себя возвращением короля-пьяницы, ты, мой мальчик, умеешь думать. А посему, я открою тебе секрет, — Иштван наклоняется вперёд так, что теперь Индро может физически ощутить его слова на коже своего лица. — Я знаю, что меня используют, что мною пожертвуют без каких-либо раздумий, если это вдруг понадобится Бергову или Сигизмунду. Видишь ли, мне просто нужно их в этом опередить.
Индро недоумённо хмурит брови, стоит Тоту сделать шаг назад.
— И что это значит?
— Моя верность принадлежит только мне.
— Да? — хрипло спрашивает он и облизывает пересохшие губы, внезапно вспоминая о безумной жажде, раздирающей ему горло. — Эрику будет досадно об этом услышать.
Невольный образ Иштвана в Тальмберге всплывает у него перед глазами. Он помнит, как в неподдельной ненависти исказилось лицо мужчины, стоило им только показать ему пленённого Эрика и предложить обмен.
"Ни за что! Вы принимаете меня за блядского идиота?"
Тогда незамедлительный ответ сразу же был дополнен угрозой, от которой у Индро до сих пор кровь стынет в жилах:
"Учтите! Если с Эриком что-нибудь случится, я прикажу всем своим людям по очереди позабавится с этой сучкой, а Кобылу я сам изрублю на мелкие кусочки!".
— Всё ещё полагаешь, будто Эрик является моей слабостью?
Индро молчит.
Он не знает.
Ещё вчера... или несколько дней назад, сложно сказать, сколько времени уже прошло с их дуэли, ему казалось, что да. Сейчас он уже не уверен ни в чём.
— Знаешь, в чём главное отличие Эрика от всех остальных твоих... друзей? От юного Птачека, Рацека, Гануша и Йоста? Я могу положиться на него. И он может положиться на меня, поскольку мы вместе прошли через ад.
Индро не может удержать себя от слабой насмешки.
— Ха. Эрик может положиться на тебя? Что-то ты не особо спешил обменивать его на моего отца и пани Стефанию.
Иштван отмахивается от упрёка, словно от надоедливого комара.
— В конечном итоге он оказался рядом со мной. Сейчас он свободен, цел и невредим. А ты вновь в плену, страдаешь из-за чужой войны, и вокруг никого. Кроме меня.
Тот разводит руками в сторону, демонстрируя Индро темницу, а затем отступает назад. К выходу.
— Поразмысли об этом хорошенько, пока меня не будет. Времени у тебя предостаточно.
Дверь закрывается за Иштваном с негромким хлопком. Слышится скрежещущий поворот ключа, а после возникает уже привычное безмолвие, сводящее с ума.
И только факел, оставленный Тотом, является ему единственной отрадой.