Work Text:
Новый дом казался Мишке нехорошим. Тёмным, гулким, запутанным. Не нравилось, что нужно было проходить целый лабиринт, чтобы попасть на лестницу, которая вела к детской, которую сыновья старика Исидора переоборудовали из бывшей смотровой на втором этаже.
Не нравилось, что дверей в доме было много, а комнаты за ними постоянно менялись. По крайней мере, Мишке так казалось: ей никак не удавалось запомнить, что и где. Хорошо, что детская соединялась с обеденной простым коридором, без дверей, а то она бы и тут запуталась.
А самое плохое, что, заснув в этом доме, Мишка никак не могла проснуться на море, как она всегда мечтала. Он не мог вдруг вспорхнуть и приземлиться на волны, как корабль, не мог встать на рельсы и уехать за тепловозом. Прирос к Городу, и Мишка вместе с ним.
И, конечно, не хватало ей Степи. Нельзя было проснуться днём и пойти босиком на зов травы, здесь его почти не было слышно. Изредка около забора пробивалось пение твири — тихое, похожее на писк, совсем не как раньше.
Это был плохой дом. Старший сын, Артемий, старался сделать его уютнее, принёс из её вагончика светильник, который Мишка подобрала в Скорлупе, и её шалаш из одеял, но в детской всё это стало безжизненным и тусклым, будто дом высосал из вещей всё волшебство. И попросил добавки.
Таким же тусклым и безжизненным был и второй сын Исидора, Стах, которого Мишка про себя называла «Страх». Огромный, ещё выше Артемия, угрюмый, как октябрьское небо перед дождём, и неразговорчивый. За столом во время ужина он никого ни о чём не расспрашивал, а на все вопросы отвечал «не помню» или «нормально».
Но самое нехорошее в новом доме — заколоченные крест-накрест окна, совсем как в том, в котором умерла мама. Когда Артемий только-только привёл Мишку, чтобы показать новое жильё, она закрыла глаза руками и стояла так, пока не смогла из себя выдавить, можно ли ей будет выбрать свою комнату. Хотелось найти что-то, похожее на вагончик. Но Артемий не разрешил. Сказал, что в доме вообще мало пригодных для житья помещений: где-то пол земляной, а где-то его и вовсе нет. Уверил, что их со Спичкой комната будет самая лучшая, но наврал — как всегда.
Мишка понимала, что Артемий редко врёт со зла, в основном по незнанию и потому что глупый и не видит дальше носа. Спичка всегда врал смешно, а Стах — вообще никогда. Сложно врать, когда рта-то толком не открываешь.
Конечно, потихоньку, по одной, Артемий со Стахом отдирали от окон деревяшки, но до детской добрались далеко не сразу. Спичка даже пошутил, что можно так оставить, зато их никто не украдёт, и Мишка насупилась ещё сильнее: кому будет нужно, тот заберётся, и не через окна и двери, а через стены, дыхание и закрытые веки.
Но они не понимали. Продолжали шутить, смеяться, громыхать посудой, громко чистить варёные яйца, и некуда было деться от этого шума, не спасал от него устроенный рядом с кроватью шалаш из одеяла, даже если сильно-сильно прижимать к ушам ладошки. Раньше Мишка могла спрятаться в вагончике и смотреть на остальных через щёлочку, а могла и не смотреть вовсе. А здесь... она была у всех на виду, и никуда было не деться от глаз.
И только когда все засыпали, Мишке становилось лучше. Она сползала с кровати и, шлёпая босыми пятками, ходила по дому. Сначала выходила на лестницу и прикладывала ухо к двери комнаты со сгнившим полом: всё ждала, когда уже пение ростков травы пробьётся до второго этажа. Тишина. Вздохнув, Мишка спускалась на первый этаж, где было слышно, как твирь зовёт её, поёт из-за закрытой двери, тоскует в одиночестве.
Она и в этот раз подёргала ручку наудачу — нет, закрыл Артемий накрепко. Боится, что опять Мишка земли наестся, что ли... Но земля-то вкуснее сгоревшей яичницы! Дошлёпав по лабиринту до входной двери, она постояла рядом с ней, покачалась с пятки на носок, размышляя, но всё-таки не стала выходить. Не было настроения зажигать свечи на крылечке. Мишка сунула нос в кладовку, а потом, вздохнув, решила вернуться в кровать и подёргать дверь с травами на обратном пути ещё разок: а ну как повезёт? Она потянулась к ручке и замерла. Твирь молчала. Как будто и не было её здесь никогда. Неужели Артемий проснулся и собрал? Мишка посмотрела наверх, чтобы понять, открывали ли дверь, и отпрыгнула назад.
Дверь была заколочена тремя досками, две крест-накрест и одна снизу. Через замочную скважину пробивался тусклый зеленоватый свет.
Мишка не знала, что ей делать. Кричать? Плакать? Бежать? Куда, наверх к Спичке или вон из этого дома? Она обняла себя за плечи и задышала тяжело, как будто только что залезла на высокий камень в Степи.
— Мишка... — послышался женский голос из-за двери. — Мишенька, подойди.
Подходить было нельзя, и Мишка это понимала. Но и отвернуться она никак не могла. Как зачарованная, Мишка сделала несколько шагов к двери и прильнула к замочной скважине, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Безуспешно. Слоистый зеленоватый туман — и только.
— Мишенька, — раздалось совсем рядом, и что-то большое заслонило скважину с той стороны двери.
Мишка молча упала на четвереньки, быстро, как зверёк, поднялась по лестнице, влетела в свою комнату и спряталась под кроватью. Она ждала, что в коридоре раздадутся тяжёлые шаги или что кто-нибудь начнёт шептать её имя над ухом, но было тихо. Сомкнуть глаза ей так и не удалось.
За завтраком Мишка была ещё угрюмее, чем обычно. Кусок не лез в горло, а тан казался не кислым, а противно горьким. Артемий и Стах тоже выглядели помятыми, один Спичка сочился энергией и уплетал хлеб за обе щеки.
Мишка знала, что нужно кому-то рассказать об этой заколоченной комнате, но кому? Артемий скажет, что она всё придумала, Стах только посмотрит сычом, а Спичка... Он теперь витал в мыслях о медицине и штудировал подаренные Бакалавром учебники. Даже сейчас держал один на коленях и водил пальцем по строчкам.
Артемий тоже это заметил, бодро выхватил у него книгу и поднял над головой:
— Читать во время еды вредно, мой дорогой друг!
— С чего это?! Ты вон всегда читал всякие записки, пока ел.
— И ел, пока спал, а также пил на бегу и во время драки, но это плохая модель поведения. И потом, тебе должно быть известно, что за пищеварение отвечает парасимпатическая нервная система, а за мозговую деятельность — симпатическая, и они у тебя сейчас внутри как два барана бьются.
— Пара... я ещё до этого не дошёл...
— А нужно было начинать с нервной, а не с половой!
Спичка вспыхнул и завозил вилкой по тарелке. Мишка подтолкнула к нему свою плошку, и тот, зыркнув по сторонам, быстро переложил всё себе.
— Возишься тут, — продолжил Артемий, откладывая книгу. — Бери пример с сестрицы, вон как быстро управилась с едой, а у тебя, поди, остыло уже всё.
Спичка кивнул и бодро принялся доедать Мишкину порцию. У всех, кроме неё, было хорошее утро, и портить его не хотелось. Она буркнула «спасибо» и ушла обратно в свой шалаш из одеяла. Может, дверь сама собой откроется, и твирь запоёт, как раньше... или нет. В любом случае, незачем было этим беспокоить остальных.
Мишка услышала, что на кровать рядом с ней сел кто-то большой. Не Спичка.
— И чего же ты ничего не съела, а? Совсем невкусно было? — спросил Артемий. Мишка шумно вздохнула. Не удалась их со Спичкой операция.
— Да мне же не жалко, — продолжил он, — просто кушать-то надо, малыш.
Она всё молчала, и Артемий решил сменить тему:
— Ну а снилось тебе что сегодня?
— Ничего.
— Совсем ничего, или...
— Пока не спишь, сны не снятся, — буркнула она. — Глупый ты.
Артемий наклонился к шалашу, и Мишка быстро развернулась к нему спиной.
— А почему не спишь?
Она обхватила себя за колени. Как ему объяснишь? Потому что ночью хорошо и тихо, а днём суетливо и многолюдно. Потому что ночью никто ни о чём не спрашивает. Потому что ночью всё почти как раньше.
Было слышно, как Артемий сел обратно. Ведь мог бы вытащить её из шалаша, как котёнка за лапку, но не стал. Понимает что-то, стало быть.
— Давай так: если ты опять не будешь спать, приходи ко мне под бок. Я тебе расскажу сказку...
— Не надо мне сказок. Про Степь расскажи, например.
— Например, расскажу... Ты только приходи.
— У тебя там Стах, — отрезала она.
— Подвинется. И можешь ему пожаловаться на свою бессонницу, он всё поймёт, сам вон неделю не спал.
Мишка снова засопела. Мысль о том, что эта молчаливая громадина может её в чём-то понять, была новой, и её обязательно нужно было подумать как-нибудь потом.
— Попробуй хоть днём поспать чуток, Миш. Мы уходим в госпиталь, Спичка занимается, тебя никто не потревожит.
Мишка высунула нос из своего шатра.
— А нельзя всегда днём спать, а ночью гулять?
Артемий наклонился, встретился с ней глазами, улыбнулся.
— Можно, если ты хочешь быть бандиткой. Хочешь?
Она помотала головой.
— Тогда нужно пробовать спать вместе со всеми, малыш. Привыкнешь потихоньку. Иди сюда, я тебе одеяло подоткну.
Мишка вскарабкалась на кровать, проигнорировав огромные ручищи Артемия, потянувшиеся ей навстречу, забралась с головой под одеяло и свернулась клубочком.
Её и правда никто не будил до самого ужина, который прошёл почти в полном молчании. Мишка поела мало, как птичка, снова попыталась отдать тарелку Спичке, но тот жестами показал, что в него уже не лезет. Эту молчаливую перепалку заметил Артемий и со вздохом забрал недоеденное мясо себе, а потом потрогал её лоб.
— Чего ты? — недовольно спросила Мишка.
— Температуры нет. Но ты не ешь и плохо спишь. Это не дело.
— Очень даже и дело.
Она обиженно зыркнула на Артемия, сползла со стула, дотопала до детской и забралась к себе в шалаш, где и заснула.
Проснулась Мишка резко, как будто рядом с ней кто-то хлопнул в ладоши. Выбравшись из палатки, она проверила Спичку — тот спал в обнимку с какой-то толстой книгой. Мишка решила, что нужно проверить ту дверь: вдруг она уже снова нормальная?
На лестнице было непривычно светло, кто-то забыл потушить свечку. А ещё... Дверь, ведущая в комнату без пола, была тоже заколочена. Мишка сжала кулачки. Издеваются они над ней, что ли? Зачем так делать?
— Мишенька, — снова позвали из-за двери, — иди сюда. Иди к нам.
Бочком, бочком Мишка подошла ближе и прислонила ухо к стене.
— Мишенька, это я, я тебя зову. Помнишь меня? Любила ты меня — и вот что случилось. И папу любила — и вот что вышло.
Мишке показалось, что от двери пышет холодом, и она сама становится холодной, как ледяная горка.
— Не губи их, Мишенька. Не люби их, Мишенька. И деда Симона любила — и вот что вышло. И подружку любила — и вот что случилось. Я научу, Мишенька, как не любить. Научу, милая, как не убить никого. Иди сюда, родная.
— Мама? — спросила Мишка неуверенно, и из-за двери тут же раздалось скороговоркой:
— Иди же, иди же, иди-же-иди-же-иди-же...
Мишка, не оборачиваясь, побежала обратно в детскую, но передумала и, заскользив на повороте, через обеденную ворвалась прямо в спальню старших. Артемий сказал, что его можно будить, — значит, пришло время.
Мишка хотела крикнуть на них, и даже открыла рот, но почти тут же закрыла. Слишком уж хорошо они спали. Артемий закинул руки за голову, а Стах устроился у него на груди. Оба дышали размеренно. И незачем им мешать. И незачем портить их сон. Мишка уже собралась уходить, как вдруг Стах открыл глаза.
— Ты чего? — спросил он одними губами.
— Ничего, — так же ответила Мишка.
Стах пошарил глазами по комнате, нашёл, куда бросил свой халат, и потянулся к нему.
— Подожди в обеденной, я сейчас выйду, — прошептал он.
— И не нужно мне тебя ждать совсем, — буркнула Мишка и вышла. Впрочем, на полпути она передумала и всё же села за стол в ожидании Стаха.
Тот вышел из спальни и сел рядом.
— Голодная?
Мишка помотала головой.
— А чего не спишь тогда?
Она нахмурилась и посмотрела в пол. Наверное, ругать будет, если расскажет. Нужно было бить первой:
— Сам чего не спишь?
— За меня Тёма поспит, у нас уговор, — ответил Стах с полуулыбкой. — А за тебя некому. Ты чего бежала-то? Испугалась чего-то?
Мишка быстро посмотрела Стаху в глаза и тут же отвела взгляд. Откуда он знает? Неужели по ней так всё видно?
— Например, напугалась.
— Чего?
— Двери. Заколоченной.
— Заколоченной?
Стах протянул руку, как будто хотел потрепать Мишку по плечу, но передумал на полдороги.
— Хочешь, посмотрим вдвоём, что там было?
— Не хочу.
— Тогда скажи мне, где она, я проверю.
— Не скажу.
Стах вздохнул.
— И спать ты не пойдёшь? И есть не будешь? И молока? — наудачу перечислил он дела, которыми лучше всего заниматься в ночи. На каждое Мишка мотала головой.
— Может...
— А ты маму любил? — вдруг перебила она. Стах распахнул глаза. Таким удивлённым Мишка видела его впервые.
— Любил.
— А папу?
— И папу любил, а что?
— Всё понятно, — буркнула Мишка. Подтвердились её худшие подозрения.
— А чего ты...
— Пойдём. Теперь покажу.
Мишка спрыгнула со стула и пошлёпала к злополучной двери. Стах бесшумно следовал за ней.
И каково же было удивление Мишки, когда дверь оказалась совсем обычной, без голосов и тумана. Осмотрев её с боков и снизу, Мишка мрачно глянула на Стаха:
— Теперь обычная. И не шепчет никто. Пойдём, ещё одну проверим.
Они спустились вниз, но и дверь, ведущая в комнату с земляным полом, не была заколочена. Слышалось тихое пение твири.
Мишка склонила голову набок:
— Теперь она где-то, где не здесь.
— Остальные проверим?
Стах не выглядел ни рассерженным, ни злым. Может, даже ругать не будет, если они ту дверь не найдут. И зачем только ему это надо, ходить везде ночью... Входная дверь и та, что вела в кладовку, тоже выглядели обычно. Стах, кажется, был вовсе не расстроен этим, а вот Мишка насупилась ещё сильнее и отказалась спать на кровати, снова забравшись в шалаш.
— А Тёма твой своих родителей — любил? — спросила она оттуда.
— Чего ты так? Он и твой тоже... — отозвался Стах. — Спроси сама за завтраком.
И ушёл. Мишка, казалось, только сомкнула глаза, как тут же рядом с шалашом появилось лицо Спички.
— Вставай уже! Давай, умываться — и на завтрак.
— Я не хочу есть.
— Хочешь! Это просто ты не знаешь, что Бурах откуда-то пряники принёс. С молоком. Давай, вылазь!
Мишка, щурясь, выползла из шалаша и потёрла глаза.
— Какие пряники?
— Шоколадные. Ум отъешь! Сказал, в лавке яиц не было, пришлось брать что дают. А я вот думаю: может, стырить все яйца во всём городе, и пусть торгуют только пряниками...
— Стыришь, высидишь, и будут у нас курицы по палисаднику бегать, — крикнул из обеденной Артемий. — Дуйте сюда уже.
— Идём! — отозвался Спичка.
Тут Мишка схватила его за запястье и спросила шёпотом:
— А ты своих родителей любил?
— А чё вдруг?!
— Тихо. Скажи, например, любил или нет.
— Любил, наверное... Все любят.
— Неправда. Харон своего не любит.
Мишка всё поняла. Младший Влад не любил Старшего, вот тот и ходил здоровый. А маму свою — любил. Хан Марию ни во что не ставит, вот она и жива. А Мария предыдущую Хозяйку любила.
В комнату зашёл Артемий и встал молча, уперев руки в бока.
— Идём мы, — недовольно протянул Спичка и пошёл есть, не пытаясь отцепить сестру от руки.
Пряник пах изумительно, но Мишка не смогла себя заставить его откусить, только лизнула пару раз. Она всегда приговаривала про себя, а пару раз и вслух, что Артемия ей любить не за что и незачем. Получается, чувствовала, что такая любовь вредит родителям или тем, кто их заменил. Ведь старик Исидор для Стаха был почти что отец — и умер. Одна надежда оставалась на Артемия.
— Вот скажи, например, — пробормотала Мишка, глядя ему на плечо, — а ты родителей любил?
Она заметила, что тот встретился взглядом со Стахом. Наябедничал уже, значит.
— Любил, Миш. Хотя маму не знал даже. Не успел. А чего ты... переживаешь?
— А я уже и не переживаю, — сказала Мишка и, сунув пряник в карман, пошла во двор. Нужно было подумать.
Она забралась на стол, оттуда вскарабкалась на дерево и села, свесив ноги с ветки. Мишке было всё кристально ясно. Чтобы их всех спасти, нужно было просто не любить. Но как это сделать?
Со Спичкой было проще всего: нужно было вспомнить, как они повздорили из-за старика Исидора, и представить себе, что они никогда не мирились. Стаха она ещё и любить-то толком не начала, только привыкла к тому, что он молча находится рядом. А вот с Артемием было сложно. Он вёл себя странно: никогда не обижал, хотя мог, не настаивал на всяких глупостях вроде доедания супа. В общем, его было совершенно не за что не любить. Но придётся.
Стах не сделал лучше, когда за ужином предложил ей спать под боком у Артемия, а самому устроиться на кроватке Мишки.
— Ради эксперимента, — пояснил он.
— Ага, — закивал Спичка. — А ещё пишут, что расстройство сна можно лечить сном в тёплой ванне или вниз головой.
Артемий привстал, чтобы проверить, не с книжки ли он это зачитывает.
Спичка постучал пальцем по голове.
— Это я запомнил. Я уже решил, кем буду. Буду людей от бессонницы спасать, вот что. Ко мне тут все в очередь выстроятся!
— Мишку первой на приём запиши, — хмыкнул Артемий.
Поужинав, он забрал из детской Мишкино одеяло и светильник, взял её на руки, аккуратно устроил у стенки и сам лёг рядом.
— Почему ты вдруг спросила про родителей, Мишка? — спросил Артемий негромко. — Скучаешь?
Она молчала.
— Это же нормально, малыш. Я вот тоже скучаю. А Стах говорил, ему кажется, что отец ходит здесь...
Артемий осёкся. Вспомнил, наверное, что Мишка не любила Исидора.
— В общем, родители нас любили, поэтому они и сидят у нас в голове. Понимаешь, как это?
Мишка не понимала. Её-то родители разговаривали из-за дверей, а ни в какой не голове. Она притворилась спящей, надеясь, что Артемий от неё отстанет. Тот и правда потрепал её по макушке и, завернувшись в своё одеяло, засопел.
А Мишка легла на спину и уставилась в потолок. Артемий был глупым, но разлюбить его за это не получалось. Вот стукнул бы он её хоть раз, да хоть пусть бы замахнулся — но нет. И Стах такой же. Спичка дерётся, конечно, но не как другие дети, — в основном щекочет, а не бьёт.
Потолок вдруг стал ближе. В тусклом свете луны было видно, что он навис примерно в метре над Мишкой. Она присмотрелась и увидела, что никакой это не потолок, а дверь. Та самая заколоченная дверь, и она всё приближалась, пока не замерла, почти коснувшись Мишкиного носа.
— Артемий, — прошептала Мишка, надеясь, что тот проснётся. Не проснулся. Не услышал. Не любит. И правильно делает.
— Не буди его, Мишенька, не люби его, Мишенька. Иди же, иди же...
Не понимая, куда ей деваться, Мишка коснулась ладошкой двери, пытаясь оттолкнуть её от себя, но та внезапно поддалась и открылась.
Она вывалилась в комнату, похожую на ту, где она жила с мамой. Только вся мебель была чёрная, стены были заляпаны следами Чумы, а в воздухе витал туман.
— Мам? — позвала Мишка.
Со всех сторон зашептало:
— Тут я, тут, Мишенька, тут я, родная. Хорошо, что пришла, хорошо, что всё поняла. Хочешь всех разлюбить, чтобы их спасти? Молодец, Мишенька, жалко, что со мной ты так не сделала. Я любила жить, любила быть, любила солнце, любила ветер, а теперь мне только земля в рот сыпется и сыпется...
Мишке захотелось плакать. Голос был очень похож на мамин, и знать, что она причинила ей такую боль тем, что просто любила, было очень обидно.
— И что... и что мне делать? — спросила Мишка, подавив всхлип.
— Ручки протяни, Мишенька, — зашелестело прямо перед ней, — я тебя потрогаю, и завтра ты перестанешь всех любить. И никто больше не умрёт из-за тебя. Никто не будет тебя ругать, не будет из-за тебя плакать. Так хорошо будет, Мишенька, так хорошо...
Мишка зажмурилась и выставила перед собой ладошки. Их тут же обволокло зеленоватым туманом... и ничего не произошло.
— Вот и всё, Мишенька...
Туман как будто вытолкнул Мишку, и она почувствовала, что падает спиной вперёд. Попыталась закричать, но не смогла. Мишка приземлилась на кровать и охнула: ей показалось, что из неё вышел весь воздух, как из спущенного мячика. Артемий от этих перемещений не проснулся — так и лежал, подложив локоть под голову.
Мишке стало обидно. Её куда-то уволокли, напугали, выкинули, а ему хоть бы хны. Хотелось щёлкнуть его по носу, но пальцы не слушались, и Мишка легонько стукнула его ладошкой.
Вышло сильнее, чем она думала. Артемий зашипел и схватился рукой за лицо.
— Мишка! За что?
Тишина.
— Жука ловила, что ли…
Она кивнула, ухватившись за эту версию. Артемий отнял руку от носа и увидел на ней кровь.
— И чем ты, чем его ловила, утюгом что ли?!
Мишка спрятала ладони в подмышки и отвернулась к стене. Что-то было не то с её руками, она это чувствовала. Но понять, что именно не так, не могла. Сейчас рассмотреть ладони не было никакой возможности, придётся ждать утра.
Артемий немного повозился, шмыгая носом, потом положил свою лапищу ей на плечо, так и заснул.
Мишке казалось, что в таком положении её руки к утру должны были отвалиться, но они даже не затекли. Артемия рядом не было — видимо, встал раньше, как обычно. Убедившись, что никто не подглядывает, Мишка посмотрела на свои ладони и обмерла: они были деревянными. Вот почему она не смогла щёлкнуть Артемия. Пальцы, кроме большого, срослись вместе, и кисть напоминала варежку.
Нужно было срочно что-то делать. Она накинула на плечи своё одеяло и крадучись пошла в детскую. К счастью, Спичка ещё спал, а вот Стах уже ушёл по делам, оставив Мишкину кровать незаправленной.
— Спи-и-чка-а-а, — прошелестела Мишка. Тот подпрыгнул как ужаленный.
— Мишка! Ты чего такая?! Чего шепчешь? Я думал, тут чумной ангел прилетел...
— Спичка, дай варежки.
— Какие тебе варежки?! На улице лето почти. Я шапку до самого снега надевать не буду...
— У меня руки мёрзнут, например.
Спичка нахмурился.
— А температуры нету?
— У меня ничего нету. И варежек нету. Дай варежки.
— Скажи Артемию, что мёрзнешь, он тебе достанет по размеру, мои-то большие...
Мишка посмотрела на него очень сердито.
— Ладно-ладно. Странная ты — босиком ходишь, а руки мёрзнут. Может, тебе носки дать?
— Зачем мне носки, когда мне варежки нужны? Глупый ты.
Пришла очередь Спички хмуриться. Ворча, он залез под кровать, где хранил чемодан с вещами из своего бывшего дома, и выудил из него пару варежек на верёвочке.
— Держи уж. Не потеряй только. Давай привяжу...
Он потянулся, чтобы помочь, но Мишка отскочила.
— Сама привяжу, не косорукая.
Не поблагодарив Спичку, она вышла во двор и села за стол. Что же это получается? Через сутки Мишка перестанет всех любить, а что до этого? Будет становиться деревянной, чтобы и её все разлюбили?
Звучало правильно. Вот Спичка, наверное, уже разлюбил, она же ему спасибо за варежки не сказала. Мишка вытянула руки и полюбовалась на них. Шерстяные, тёмно-зелёные с красным узором, похожие на два яблока.
— Вот ты где, — раздался голос Артемия у неё за плечом. — Пойдём завтракать.
— Не пойду.
— Это почему?
— Не хочу.
Он сел перед Мишкой на корточки и внимательно посмотрел на неё. Нос был всё ещё опухший.
— Малыш, ну как же так? Ведь нужно же есть. Расскажи мне, что с тобой. У тебя живот болит? И руки… мёрзнут?
— Ничего у меня не болит. И не мёрзнет.
— А варежки зачем?
— Красиво.
— Не поспоришь. Ты что-то ела?
Мишка посмотрела на него злобно. Намекает, значит, что опять за землю принялась.
— Ничего я не ела. Есть не хочу. В Степь хочу.
— Вот позавтракаем и пойдём с тобой...
— С тобой не хочу.
— А со Стахом пойдёшь?
Ей хотелось сжать кулаки, но не получалось. Какой же он глупый.
— Ни с кем не хочу. Одна хочу. В вагончик хочу. Одна. Одна!
Артемий погрустнел и задумался.
— А если ты пойдёшь одна, а я пойду за тобой, тоже один... Так хочешь?
Мишка покачала ногой. Не могла же она запретить Артемию ходить в Степь и следить за ней.
— Делай как хочешь. Незачем мне с тобой ходить. Незачем мне тебя любить.
Он нахмурился, как будто ругать собрался, а потом полез в карман и протянул ей жука. Здоровенного, чёрного с синим отливом и полукруглыми рогами, почти такими же, как у быка.
— Держи, нашёл по дороге.
У Мишки глаза загорелись. Вот это сокровище! Можно было посадить его в банку и давать веточки, а по ночам слушать, как он их грызёт... Она протянула руку, забыв, что не может сжать кулак, и жук соскользнул с ладони.
— Ничего, я поймаю, — сказал Артемий. Но у Мишки глаза уже были на мокром месте.
— И не нужен вовсе мне твой глупый жук! — крикнула она. — И пряники твои глупые. И сам ты глупый!
Мишка забежала в дом и спряталась в пустом шкафу в кладовке, надеясь, что её никто никогда не найдёт.
Искали действительно долго, почти с четверть часа. Обнаружил её Стах, и он так глубоко выдохнул от облегчения, что с полок клубами поднялась пыль.
— И чего ты тут прячешься? — спросил он негромко.
— Жука испугалась.
— Ты? Жука? Скорее он тебя испугается, вон какая ты грозная.
— Сам грозный.
— …как жук навозный, — хмыкнул Стах, и Мишка тоже ухмыльнулась, удивлённая тем, что он умеет шутить. — Хорошее ты место нашла. Неприметное. Тёма на ушах ходит, у Спички глаза размером с блюдца.
— Это моё место.
— А я не претендую. Сам раньше тут прятался. Когда маленький был. Ну что, пойдёшь завтракать? Или мне тебя закрыть и сказать, что не видел?
— Скажи, что не видел.
— Тогда Тёма плакать будет.
Мишка задумалась.
— А ты ему скажи, чтобы он меня не любил. Тогда и плакать будет незачем. И вообще он уже большой, такие не плачут.
— Ты чего, Мишка? Чем человек больше, тем в нём слёз больше. И крови, и мяса, и костей, и всего остального. Вон Спичка как раз про это читает в своих учебниках.
Мишка нахмурилась ещё сильнее.
— Врёшь. У тебя, как у самого высокого, должно быть волос больше всех, а ты лысый как колено.
Стах не удержался и фыркнул.
— Это потому что я глупый.
— Оно и видно.
— Хорошо, будь по-твоему. Завтракать-то идём?
— А вы будете меня любить?
— Будем, конечно!
— Тогда не пойду.
Эта фраза поставила Стаха в тупик. Он потёр глаза и выпрямился.
— Даже не знаю, как к тебе подступиться.
— И не нужно подступаться. И вообще. Лучше было, когда ты молчал.
Не сказав ни слова, Стах вышел из кладовки. Спустя минут пять к Мишкиному шкафчику подошёл Артемий.
— Малыш, ты тут весь день сидеть будешь?
Она молчала.
— Я тебе одеяло принёс. Хочешь, светильник твой сюда спущу? Молока принесу? Пряник?
Тишина. Артемий накрыл колени Мишки одеялом.
— Что же мне с тобой делать?
Она посмотрела с вызовом. Понятно что. Разлюбить, да поскорее. Никак они этого понять не могут. Носятся с ней, еду предлагают, ищут по шкафам, а ей это всё не нужно.
— Ничего со мной не делай и оставь в покое, вот, — сказала она мрачно.
— Хорошо, малыш. Как скажешь. Вечером поговорим.
Он ушёл. Потом послышались тяжёлые шаги, хлопнула входная дверь. Наверное, взрослые отправились в этот свой госпиталь.
Мишка сидела и не двигалась. Ждала, что вот-вот, скоро она всех разлюбит, и тогда ладони из деревянных станут обычными. Но ничего не менялось. Она всё ещё переживала, что обидела всех: и Спичку, и Стаха, и Артемия.
А ведь ей должно быть всё равно.
Пробило полдень. Можно было, конечно, просидеть здесь весь день, но ей захотелось пить. Мишка выпрыгнула из шкафа и тут же с грохотом упала: колени не сгибались.
Мишка села, посмотрела на них и охнула. Она не заметила, как ноги у неё превратились в деревяшки. Там, где должны были быть ногти, виднелись тёмные пятна сучков. Мишка закрыла глаза руками, посчитала до десяти, снова открыла — нет, всё было на месте, всё было по-настоящему. Ей стало страшно. Теперь-то точно наругают и за шум, и за ноги. Где это видано, чтобы девочки были наполовину деревянные?
Кое-как поднявшись, Мишка обмоталась пледом и затопала в детскую. Звук был такой, будто каждым шагом она забивала гвозди.
Спичка вышел навстречу. Волосы у него были всклокочены — видимо, рвал их на себе в попытках понять гистологию, или что он там сейчас пытался учить.
— Ты чего стучишь?! Я думал, к нам целая армия в кованых сапогах поднимается!
— Дай носки.
— Сначала варежки, теперь носки... Ты к зиме готовишься? Может, тебе ещё и шапка нужна?
— Шапка не нужна. Носки нужны. Ты предлагал сегодня.
— Мишка, — сказал Спичка серьёзно, — тебя морозит, нет аппетита, бессонница. Ты точно болеешь. Тебе не носки нужны, а таблетки.
— Не нужны мне ваши таблетки. Дай. Носки!
Он пожал плечами и вынес из комнаты пару шерстяных серых носков.
— Только они же тебе большие. Давай помогу.
— Не надо. Отдай и иди.
— Да ну что же ты...
Спичка схватил Мишку за предплечье и замер, почувствовав, какое оно твёрдое.
— Это... мышечная ригидность?
Они пару секунд смотрели друг на друга, а потом Мишка с силой укусила Спичку за руку. Он закричал и уставился на свою ладонь, где проступали фиолетовые следы зубов.
— Ты чего, бешенством заразилась?! — крикнул Спичка вслед Мишке. Она не обернулась на него, с грохотом забежала в детскую, прыгнула в свою кровать, кое-как надела носки, а потом накрылась одеялом с головой.
Послышались шаги: Спичка подошёл к кровати, постоял рядом с ней, посопел, а потом спустился по лестнице. Хлопнула входная дверь. Пошёл Артемию ябедничать…
Мишка чуть не плакала. Сбежать в Степь у неё не получится, не уйдёшь далеко с деревянными ногами и руками. Спрятаться? А что дальше? Рассказать всё Артемию, когда придёт? Уже поздно, нужно было раньше. А теперь ругаться будет. Конечно, он никогда не ругался, но все взрослые рано или поздно начинают это делать. Вот и он…
Снова хлопнула дверь, на лестнице раздались торопливые шаги.
— Спит, что ли? — шепнул Артемий. — Прямо совсем-совсем твёрдые были?
— Как железки! — ответил Спичка. — Я чуть пальцы не сломал.
— Ну уж.
Артемий подошёл ближе и аккуратно провёл рукой по плечу Мишки через одеяло.
— И правда… как будто судорогой свело. А дышит нормально… Знаешь что, не будем её пугать, дождёмся Стаха и попробуем все втроём уговорить на осмотр. Ты есть будешь? Нас пеммиканом угостили…
Они ушли в обеденную. Убедившись, что никто не будет проверять, как она спит, Мишка откинула одеяло. Перебралась с кровати на тумбочку, оттуда залезла на подоконник и отодвинула шпингалет. Убежать Мишка не сможет, зато они не будут искать её дома, когда увидят открытое окно. Стараясь не шуметь, она забилась под Спичкину кровать, за его чемодан. Негнущимися руками кое-как обхватила себя за колени и стала ждать, когда же, наконец, она всех разлюбит, перестанет за них переживать и беспокоиться. И когда все разлюбят её.
—
Мишки хватились почти сразу же. Артемий почувствовал, что по ногам дует, вбежал в детскую, высунулся из окна по пояс, чуть не вывалился наружу, начал кричать Мишку, но она, конечно, не откликалась. Не за тем она сбегала, чтобы вернуться по первому зову. Наказав Спичке поймать на улице какого-нибудь мальчишку посыльного, чтобы передать весть о пропаже, Артемий побежал в Степь, к её вагончику.
А Спичка, когда вернулся обратно, первым делом поискал Мишку под её кроватью, обшарил все тумбочки в обеденной, заглянул во «взрослую» комнату и перерыл там шкаф, не отвлекаясь на личные вещи, хотя ему давно хотелось сунуть нос и в записи Стаха, и в письма Артемия. На раз-два вскрыл замки в лаборатории и комнате без пола, спрыгнул вниз, хотя это строго-настрого запрещалось, проверил ростки твири — совсем слабенькие, хилые. Заглянул под кресло в зале на первом этаже, осмотрел кладовку, ругаясь под нос на пыль, увидел, где сидела Мишка: там было почище…
У него закололо в глазах. И чего эта дурёха вдруг сбежала? Всё было так хорошо. Наконец-то не нужно было переживать о куске хлеба на завтрак, теперь это была головная боль Артемия. Не нужно было беспокоиться, что зимой замёрзнешь насмерть, Стах уже заготовил дров на заднем дворе — и где только достал столько полешек?
Неужели Мишка так соскучилась по Степи? Или… Не по Степи, а по родителям? Зачем-то же она выпытывала у всех, любили ли они своих или нет. И почему её не устроили ответы?
А готовилась к побегу она, стало быть, заранее. Руки-ноги у неё мёрзнут, конечно... Это всё Мишка одолжила, то есть стащила, с мыслями о зиме в Степи. Наверное, ещё что-нибудь прихватила из его вещей, зараза. Спичке не было жалко одежды, но очень уж было обидно, что Мишка не посвятила его в свои планы. Он-то думал, они дружат.
Спичка вытащил из-под кровати свой чемодан и открыл защёлки. Нет, всё лежало на своих местах, не стала она ничего красть напоследок. Уши у Спички покраснели, незачем было так плохо думать про сестру. Он кинул чемодан на пол и пинком отправил его под кровать. Тот встал углом, что-то ему мешало. Спичка, недолго думая, стукнул чемодан посильнее, но это тоже не помогло.
— Да чё ты не лезешь, шабнак тебя дери?!
Он засунул руку под кровать и нащупал что-то шерстяное. Потянул на себя и с удивлением узнал собственный носок, который раньше отдал Мишке. Выходит, и вещи она оставила? Но не мог же носок мешать чемодану! Спичка спустился на пол и заглянул в темноту под кроватью. Там виднелось что-то, похожее на свёрток, которыми меняются горожане. Спичка выудил его на свет и ахнул: это был никакой не свёрток, а деревянная кукла, очень похожая на Мишку. На деревянном лице были нарисованы закрытые глаза и рот, смотрящий уголками вниз, как скобочка. На руках у неё были варежки, привязанные к запястьям кое-как. Второй носок соскользнул вниз.
— Мишка, игра закончилась, я её нашёл, — крикнул Спичка, отказываясь признавать очевидное. Может, это такой розыгрыш? Сейчас она спустится откуда-нибудь со шкафа, они все посмеются, а потом поужинают?
Но Мишка не приходила. Спичка усадил куклу себе на колени и взял за руки. Было в них что-то неправильное. Его осенило: дерево не может быть теплее человека, который его держит!
— Мишка, ты что, там, что ли? — прошептал он. Глаза куклы неуловимо дёрнулись.
— Там — это где? — спросил Стах. Спичка и не заметил, как он вошёл. Он поднял на Стаха испуганные глаза:
— А она… вот. Заколдовалась.
Стах нахмурился, а Спичка заранее прищурился, ожидая обычных речей про «не выдумывай» и «займись делом»... Но ничего такого он не услышал. Стах сел рядом, протянул руку, и Спичка передал ему куклу. Он внимательно рассмотрел её, проверил под шеей, надеясь почувствовать пульс, потрогал запястье, а потом приложил руку к груди.
— Надо же. Бьётся. Правда, вот, потрогай здесь.
Спичка коснулся левого бока куклы. Его лицо сначала просветлело, а потом снова посерело.
— И как она теперь там… У неё же ноги затекут.
— Может, не затекут. Если стала такой, наверное, она как в спячке.
— Нужно Артемия найти, он там в Степи с ног сбился!
Стах молчал, и Спичка начал злиться.
— Нельзя от него это скрывать! Он же спать не сможет, всё Мишку искать будет!
— Как будто он сможет спать, зная, что допустил это, — Стах покачал куклу на коленях. — Нет, врать мы не будем, не думай. Просто нужно его как-то подготовить к этой мысли…
— Как, например?
Входная дверь хлопнула, и раздался возглас Артемия:
— Не нашли?
Спичка ткнул Стаха локтём:
— Придумай что-нибудь, чтоб он не рехнулся!
Тот неопределённо покачал головой и погладил куклу по волосам.
Артемий поднялся в детскую — весь взмыленный, в грязи по колено и с колосками, зацепившимися за ремни на запястьях.
— Чё вы молчите-то, как рыба об лёд? — сказал он треснувшим голосом и замер в дверном проёме. — Нашли? Умерла? Стах, ты хоть повернись на меня.
Стах и не думал поворачиваться.
— Ситуация у нас, Тём, — сказал он. — Жива Мишка, только… Иди и сам смотри.
Артемий, оставляя ботинками комья грязи, обошёл кровать и бухнулся рядом со Стахом на колени.
— Это как же так? Как же так, Мишенька? — прошептал он и начал её гладить по плечам, по рукам, как будто хотел отогреть. — Как же так, малыш?
— Опять дёрнулся, — буркнул Спичка и отвернулся. Не хватало ещё перед всеми разреветься.
— Кто? — спросил Артемий.
— Глаза у неё дергаются, — ответил он, глядя в потолок. — И руки тёплые. Значит, просто спит.
— Я тоже так три дня спал, помнишь? — спросил Стах, пытаясь поймать взгляд Артемия. — И никто не переживал. Может, здесь так же получится.
— Никто не переживал, как же, — усмехнулся тот. — А всё-таки… Что же нам делать?
— Хочется спросить у взрослых, — ответил Стах. — Или у врачей.
— А так получилось, что взрослые врачи — это мы.
Все замолчали. Спичке показалось, что нужно чем-то разбавить траурность ситуации: слезами горю не поможешь.
— А что-то типа ужина сегодня будет? У вас половина детей всё ещё не деревянные.
Стах кашлянул, пытаясь подавить смешок, а Артемий заморгал, как будто только что очнулся.
— Будет. Сколько там времени? Батюшки… Давайте оставим Мишку здесь, а сами…
— Ну уж нет, — задрал нос Спичка. — Пойдёт с нами и хоть один ужин высидит до конца. Её порцию я, так и быть, съем. А если у тебя будут возражения, — обратился он к кукле, — что ж, не надо было деревенеть!
— Спич-ка! — ахнул Артемий, но Стах его остановил:
— Может, так и надо. Пока мы общаемся с Мишкой как обычно, она как будто с нами.
На том и порешили. После ужина Мишку уложили в её шалаш, поставили рядом её любимый светильник и разошлись по комнатам.
Артемий и Стах долго сидели на кровати одетые и молчали. Один думал о том, как же мог такое допустить, а второй — о том, как бы теперь все с горя не стали такими, как Мишка.
— Утром сходи в Степь, спроси там кого-нибудь, кто в колдовстве разбирается, — предложил Стах.
Артемий покачал головой.
— Не похоже это на степное. Вот если бы Мишка стала глиняной или костяной — тогда да…
— Значит, нужно Катерину спрашивать. Или Клару. Больше некого.
— Почему некого? — горько усмехнулся Артемий. — Ласку можно. Она умеет с мёртвыми говорить.
Стах положил ладонь ему на плечо.
— Не умерла Мишка. Ты это чувствуешь. Из Степи сюда прибежал, когда Спичка её нашёл.
— Как будто ниточка вела. Но если она живая, Стах… Как нам ей помочь?
— Поспать. Бессонница никого до добра не доводила.
Артемий посмотрел на него внимательно.
— А ведь Мишка не спала в последнее время. Что, ты говорил, ей чудилось? Заколоченные двери? Как в том районе, где у неё мама умерла.
— Да. И что ей шепчет кто-то оттуда.
— Не может призрак матери сделать такое со своим ребёнком.
— Завтра узнаем, Тём. Ложись.
В эту ночь не спал Спичка. Он постоянно подпрыгивал на кровати и проверял, всё ли ещё тёплые руки у куклы. В какой-то момент ему показалось, что на деревянном лице злобной галочкой прорисовались брови. Устав бегать с кровати на пол, Спичка стащил вниз подушку и одеяло, завернулся в него и уснул, сжимая в кулаке Мишкину пятку.
У Артемия чуть сердце не оборвалось, когда наутро он обнаружил Спичкину кровать пустой. После завтрака Спичка, подхватив Мишку, сообщил ей, что она остаётся дома и будет слушать про соединительные ткани, хочет она этого или нет. Взрослые отправились в Стержень, к Катерине.
— Зря мы сюда припёрлись раньше полудня, — пробурчал Артемий, стуча в дверь. — Вряд ли здесь вообще кто-нибудь встаёт раньше заката.
Стах аккуратно наступил ему на ногу. Артемий, когда переживал за кого-то, становился совершенно невыносимым. Дверь открыла Клара.
— Телега ехала, колёса тёрлися… А мы не ждали вас, а вы припёрлися, — сказала она, глядя недобро то на одного, то на другого.
— Мама дома? — спросил Артемий, пропуская колкости мимо ушей.
— Дома.
— Пустишь поговорить?
— Не будет она с тобой разговаривать, Мясник.
— Слушай, — начал Артемий, но Стах его перебил:
— Клара, у нас беда. Мишке нужна помощь. Помощь Катерины.
Клара прищурилась.
— Рано пришли. Спит она. А что с Мишкой? Заходите, плохая примета — через порог разговаривать.
Впрочем, далеко Клара их не пропустила, остались стоять около двери.
— И что вы с Мишкой сделали? — спросила она недовольно.
Мужчины переглянулись.
— Ничего не сделали, — сказал Артемий.
— Вот и причина, — развела руками Клара. — Значит, надо что-то делать.
— Что делать-то?!
— Не кричи. На что она жаловалась? Чего боялась?
— Дверей боялась. Заколоченных, — сказал Стах. — Они ей чудились в нашем доме. Говорила, шепчет оттуда кто-то. Спичка говорил, ноги у неё стали деревянные… Перед тем, как она вся в куклу превратилась. А может, и руки тоже, раз она варежки надела.
Клара смотрела на него внимательно.
— А ещё?
— Что ещё?
— О чём ещё она говорила, а вы не слушали?
Артемий вздохнул.
— Слушали мы. Родителей вспоминала. Спрашивала у нас, любили ли мы своих.
— Слушали да не слышали. Ещё поди сказали, что любили. Вот она и сложила в голове два и два. Кого любишь, тот и умирает. Не могу сказать, что она неправа, конечно… А ты бы мог соврать про своего папу, Мясник. Глядишь, сломал бы эту логику. Вечно ты сначала делаешь… А потом ещё раз делаешь. И пропускаешь пункт «подумать».
Артемий хотел огрызнуться, но не нашёл в себе сил.
— Как ей помочь-то? — спросил он устало.
— А я откуда знаю? Это не я из-за двери шептала, не смотри так на меня. Есть кому в Земле держать зло на Исидора и на тебя как потомка. Дом ты выбрал нехороший для своей семьи. Вот и расхлёбывай. Отольются кошке мышкины слёзки, смеялся над моими чудесами, мертвецов Ласкиных сжёг, а теперь вдруг дошло до тебя, что не всё-то ты в этой жизни понимаешь. Ну, лучше поздно… Чем ещё позже.
На Артемия было жалко смотреть. Он даже немного сгорбился от обуревавших его мыслей, и Стах положил ему руку на лопатки, призывая распрямиться.
— Ну, хватит, Клара. Не бей лежачего. Что нам делать-то?
— Третий раз спрашиваете. Я и в третий раз отвечу — не знаю.
Она поглядела на них очень строго, но спустя несколько мгновений смягчилась, увидев, что те готовы слушать.
— Да вы всё сами знаете, я не понимаю, зачем пришли. Ждать. Надеяться, что Мишка поймёт, что никого не убьёт своей любовью. Разговаривать. В общем, вам только и остаётся — любить и заботиться о тех, кто рядом.
—
Артемий уже неделю носил Мишку с собой в госпиталь в кармане, который пришил на сумку специально для неё. После смены Стах шёл домой, а Артемий делал крюк через Станцию, Степь, курган Раги, чтобы Мишке было веселее, и приходил, когда уже вовсю пахло приготовленным ужином.
Сейчас он нёсся домой со всех ног, надеясь, что Мишку не укачает. Артемий взлетел по лестнице, крича:
— Смотрите, смотрите!
Он, сияя, выхватил Мишку из сумки и усадил за стол.
— На что смотреть? На то, что ты опять сапоги свои не обтряхнул? — проворчал Спичка, которому всё это было убирать. Артемий отмахнулся.
— Дай палец. Да не этот! Спичка! Указательный!
— На.
Артемий поднёс его к ладони Мишки. Та пару секунд сидела неподвижно, но потом Спичка почувствовал, что вокруг пальца аккуратно сжалась кисть. Он ахнул.
— Расколдовывается! Стах! Иди скорее, всё пропустишь!
— Иду я, — послышалось с лестницы, и Мишка повернула голову в ту сторону.