Work Text:
Когда
время придет
мы окажемся рядом
не торопись, все своим чередом
тебе так далеко до заката
– Ну и чего ты смотришь на меня так?
В ответ Поэт получил лишь недовольное “мяу”: комок шерсти был болтливым, но не особо образованным. Между ними возник очевидный языковой барьер, но Кошка стремилась его пересечь крайне активно. Поэт все никак не мог привыкнуть к ее настойчивому присутствию, потому что комок пытался залезть везде: к нему на голову, в книжку, в чашку с кофе. Бороться с ней было бесполезно, и в конце концов между ними за пару дней уже возникло какое-то особое единение.
– Нет, тебе не нужно со мной в ванну, – причитал Поэт, ставя Кошку на пол и отгораживаясь от нее шторкой. Отвоевав свое душевое пространство, он тяжело вздохнул и включил воду.
По крайней мере в компании шерстяной мочалки легко было игнорировать присутствие хозяина квартиры. Всяческие попытки за ним ухаживать казались Поэту унизительными, и он старательно избегал этой непрошенной заботы. Едкая немощность дополнялась подспудным: “А вот если бы ты тогда не ушел, этого всего не было бы”, которое висело в воздухе. Бесконечные “а если бы…” окружали Поэта со всех сторон, хотя он и знал, что Кризалис их не озвучит.
Нет, не так. Кризалис бы озвучил. Обиды и недовольства мог держать при себе лишь Володя. Это вечное молчание, которое в конце концов достигало точки кипения и приводило к новому срыву. Из раза в раз одно и то же, и из раза в раз сплошные “если бы”, которых накопилась такая большая гора, что на нее уже не взобраться. Поэт теперь и не помнил, а какое “если бы” было первым.
Он отвергал заботу, но только и искал повода потревожить эту гору недомолвок, которая выросла прямо посреди комнаты. Он слабосердечно остался здесь, едва ощутил укол предательской мягкости, а теперь не мог найти причины уйти. Вчера он отпихнул Володю, когда тот попытался помочь ему с повязкой на ноге, прикрикнул, чтобы тот не лез, и сразу уставился в немом ожидании. Ну давай, пошатни эту гору. Но Володя ее больше не трогал. Он молча закрыл дверь ванной, оставив Поэта сидеть там ощетинившимся котом. Не нотация и не упрек. Даже не уязвленная тишина. Просто усталое: “Делай что хочешь”.
Все их общение последние годы – шипение раскаленных ран и воспаление ностальгических чувств. Поэт уходит, Володя ищет. У Поэта перед глазами злоба, у Володи – размытая картинка прошлой жизни. И Володя всегда сам себя заткнет, прежде чем скажет непоправимое, а Поэт всегда сбежит, прежде чем хоть на миг снова станет прежним Женей.
“Что бы я делал, если бы ты там умер?” Жил бы, жил бы дальше. Так, как и должен был до их знакомства, до таблеток и до Рубинштейна. Поэт знал, что это все виновата иллюзорная привязанность, которой не на чем уже было держаться. Та же самая, из-за которой Володя делал этот глупый ремонт и воображал себе какое-то их совместное будущее в пустой квартире.
Но ведь все давно уже испорчено – и ремонтом не залатать. Проще было больше не притрагиваться к этим руинам, чем пытаться их восстановить. Безопаснее.
А он и без того чувствовал себя слишком уязвимым, чтобы еще и душу кому-то обнажать. Точнее – обнажать ее снова, со всеми ее гниющими черными пятнами. Володя про них и так уже все знал; но Поэт отказывался впредь его к ним подпускать.
Говоря без прикрас, он в жизни со многим дерьмом сталкивался. Но уже вторые сутки сильнейшее унижение у него вызывал обычный поход в душ. После долгих часов в постели ему казалось, что он скоро впитает в себя одеяло вместе с потом и кровью. Одной рукой он совсем не мог пользоваться, а другая постоянно немела – видимо, без движения уже мышцы атрофировались. Не говоря уже о том, что он едва доползал от дивана к ванной и считал каждый шаг, пока волочил за собой больную ногу. Володя стоял над душой, словно только и готовился броситься его ловить, а Поэт смотрел на него одичалым взглядом.
Он чувствовал себя грязным и липким и всеми способами пытался бороться с этой гадкой беспомощностью. Со вчерашнего вечера помыться стало его навязчивой идеей. Обтирание мокрыми полотенцами и смена одной нелепой футболки на другую мало помогали. Где Володя их только нашел…
Дотащившись до ванной, Поэт все-таки решительно настроился на то, чтобы выдержать сегодня унизительное испытание душем. Кошка упорно его сопровождала, но сейчас она была совсем не к месту. Надеясь, что она не прорвется за шторку, которая скрывала его позорные попытки не намочить гипс, Поэт периодически озирался по сторонам.
Слишком поздно к нему пришло осознание, что, возможно, залезать в ванну все-таки было не лучшей идеей. Примерно в тот момент, когда рана на ноге заныла от излишней активностей и он обнаружил на повязке расползающееся красное пятно. То же самое произошло и вчера, когда Володя еще так рвался сменить ему повязку. Стоило бы избегать нового кровотечения, но Поэт был уверен в своей способности не умереть под душем из-за какой-то раны. Теперь же он пытался спешно сдвинуться из-под воды, толком не успев даже тело намылить. Теперь, с болью наступая на больную ногу, он и не понимал, на что надеялся. На что надеялся, когда бросался против той девчонки в Доме, на что надеялся, когда пытался теперь нормально существовать. Все. абсолютно все катилось к черту.
Повязка все сильнее окрашивалась алым, а задвинутая штора стала внезапной преградой, потому что Поэт в панике приник к стенке и теперь до нее не дотягивался. Возможно, он чинил себе проблемы на ровном месте, но ему казалось, что если еще раз сейчас наступит на раненую ногу, то сразу рухнет. Рухнет в ванне – какой позор. Но в конце концов он был загнан тут в угол, потому что и вылезти теперь не мог: ни развернуться, ни переступить высокий порог, ни осесть на дно, чтобы хотя бы вытянуть спокойно ногу. Ни о каком продолжении банных процедур теперь и речи не шло.
Кошка запрыгнула на край ванны и тоже стала следить за развязкой этого душевого балета. Поэт все-таки добрался до шторы, дернул за нее, больше в попытках удержаться, и попытался сделать один ничтожный шаг вперед. Тщетно.
Упал он даже не из-за боли в ноги, а из-за воды на дне ванны. Поскользнувшись, Поэт чуть не сорвал штору с перекладины и с трудом сгруппировался, чтобы приземлиться хотя бы на здоровое колено. Еще и стукнулся так, что пораженно согнулся пополам. Больная нога неественно вытянулась рядом, и усилием Поэт сдвинулся и прислонился к стенке ванны. Вытянувшись, он с отвращением прищурился. Омерзительно, просто омерзительно. Настолько глупая и настолько безвыходная ситуация. Не хватало еще, чтобы на него карниз упал для полной картины – тогда он бы славно скончался прямо в ванне.
Поэт сидел неподвижно какое-то время в полной тишине. Даже вода не журчала, потому что он успел ее выключить. В какой-то момент так же замершая Кошка требовательно мяукнула, будто требовала его сделать хоть что-то. Поэт посмотрел сперва на нее, а потом на свою окровавленную повязку, потом – на гипс. Куда ни глянь, а все только хуже и хуже. Никогда он не думал, что просто встать на ноги может быть такой проблемой, даже когда находил себя без сознания на улице и даже когда абсолютно не имел сил подняться.
Но не мог же он лежать тут вечно. А это значило, что у него только один выход остался.
– Криз… – едва слышно проговорил он и тут же осекся, прикрыв болезненно глаза. – Володь!
Дверь распахнулась с поразительной быстротой. Ну не под ней же он стоял, в самом деле. Поэт даже не успел обдумать лишний раз неловкость своего положения, когда по коврику зашелестели шаги, а Кошка приветственно замурлыкала. Сквозь штору можно было различить Володин силуэт, но открывать ее тот не спешил. Будто ему нужно было постучаться в еще одну невидимую дверь. Поэт тоже не спешил вскидывать руку.
– Ты там в порядке?
Ну что за глупый вопрос!
– Да, просто так зову, мне тут скучно, – только и съязвил ему Поэт, а затем все же дернул штору в сторону.
Отодвинуть ее полностью не получилось, потому что приходилось тянуться дальней рукой и изворачиваться невесть как. Он вздрогнул, когда грубая ладонь легла поверх его пальцев, а штора с шуршанием сдвинулась. Темные глаза внимательно устремились на раздраженное его лицо и после сразу уцепились за кровавые разводы по ванне. Володя опустил взгляд к его повязке, профессионально избегая любых комментариев и тем более – двусмысленных заминок. Поэт надеялся, что ему по крайней мере не придется ничего объяснять, потому что он бы этого просто не вынес.
– Сейчас, – вместо всяких вопросов сказал Володя и развернулся за полотенцем.
Если бы не проклинал сейчас весь мир, Поэт был бы ему благодарен за эту чертову молчаливость. Иногда была от нее и польза. Вот только по его взгляду Поэт все равно понимал, каким дураком Володя его сейчас видит. Ходит еле-еле, а с гипсом полез в ванну – ну каков идиот. Это ведь он сейчас думал, да?
И все же без лишних замечаний Володя наклонился его приподнять и под поясницу подложил широкое полотенце, в которое легко можно было бы укутаться. Поэт уже подготовился балансировать на одной ноге и цепляться за чужую руку, но вместо этого ухватил Володю за воротник и недоумевающе посмотрел вниз, когда его подняли из ванны. Признаться, он уже и забыл, насколько легко Володе это давалось, поэтому и уставился изумленно. А тот же избегал на него смотреть вовсе. Под собой Поэт чувствовал лишь полотенце, но не его кожу, и от предусмотрительности удивлялся еще сильнее.
Осторожно, словно боялся ему еще что-нибудь сломать резким движением, Володя усадил его на опущенную крышку унитаза и присел на ковер напротив. Чтобы на разносить кровь по квартире, он решил снять бинты тут, а Поэту сейчас бессмысленно было бы протестовать и снова его отталкивать. Сам же позвал. Да и менять повязку одной рукой – гиблая затея. Вчера он возился с ней полвечера, а судя по нахмуренному виду Володи, справился не очень. Накрыв Поэта полностью полотенцем, тот стал медленно разматывать бинт. Но повязка и так едва держалась, если честно, при желании ее можно было просто стянуть вниз. Вздохнув, Поэт решил оставить мысли о своих перевязочных способностях неозвученными. Как сумел.
– Я бы помог помыться, необязательно самому.
И это было все, что Володя пробурчал по поводу его душевых приключений. Никаких: “Чем ты думал?” или “Можно же было мне сказать”. Говорил он так, будто скорее себя обвинял, что не проконтролировал. Протерев кровь другим полотенцем, Володя поглядел на него снизу вверх и поджал расстроенно губы. Поэт не знал, чему тот расстраивался больше: что видел его в таком состоянии или что должен был с этим разбираться. Насколько вынужденным он считал это их временное сожительство? Вероятно, не так же он хотел проводить свои дни после очередного столкновения с Рубинштейном. А помочь рвался только потому, что не умел по-другому. Привык прибегать, когда его зовут, привык доказывать свою ценность. Выдерживая его взгляд, Поэт невольно сглотнул, а после резко отвернул голову.
– Жень, я искренне просто не хочу тебе проблем с этими травмами потом.
Поэт рвано повел плечом на его обращение, но не поправил. Морщась, он стиснул в пальцах полотенце, заворачиваясь в него, как в одеяло.
– Долечишься – и все придет в норму.
Поэт не сдержал горькой усмешки. Идеализм Володи ничем было не побороть. Сначала у него любимое: “Все будет хорошо, мы справимся”, а потом они вместе на пороге очередной катастрофы и сказать ему уже нечего. Это лишь вопрос времени – когда катастрофа подкрадется вновь.
– Какая у нас может быть норма?
Володя уже принялся обрабатывать рану и слегка надавил на ногу, отчего Поэт шикнул, но тут же и застыл.
– Рубинштейн мертв.
Володя не поднимал к нему головы, словно рана Поэта была ему гораздо важнее новости о смерти Рубинштейна, а у того уже вся комната перед глазами помутнела. Володя не стал бы выдумывать – не с такой уверенностью. Значит, он видел смерть Рубинштейна своими глазами, значит, мог за это поручиться. Поэт подался вперед и ухватил его за плечо. Выронив свежий бинт от неожиданности, Володя уставился на него с молчаливым вопросом.
– Волков его убил? Снова? – выпучив глаза, Поэт едва сдержался, чтобы не встряхнуть его. Это не та тема, которую можно было обсуждать так буднично, а Володя будто и не хотел ему ничего рассказывать. – В прошлый раз он не особо преуспел, знаешь ли.
– Это был я.
Рука Поэта упала с его плеча. Тогда невозмутимо Володя потянулся за упавшим на ковер бинтом и покачал головой.
– То есть Кризалис? – уточнение казалось вполне уместным, хотя Поэт и сомневался, что после их разговора в Доме Кризалис мог вернуться. Он видел эту смену во взгляде, это смирение, с которым зверь отдал власть над телом прежнему владельцу и ушел обратно во мрак.
– Нет, это был я, – теперь уже с едва заметным нажимом Володя повторил, все еще всецело сосредоточенный на ране. – Только не делай из меня героя-мстителя. Пожалуйста. Я сделал то, что должен был.
Володя посмотрел на него вновь, теперь с явной просьбой во взгляде. Он не хотел обсуждать произошедшее в Доме. Вчера Поэт боялся у него спрашивать, а сегодня не знал, как реагировать. Представить, что Рубинштейн действительно мертв, оказалось еще сложнее, чем от него избавиться. Будто сейчас погасла единственная мигающая в темноте лампочка. Она надоедала, постоянно мешала, потому что от мигания раскалывалась голова. Но остаться в темноте без нее тоже было страшно. Поэт уже привык там бродить и постоянно возвращаться к проклятой лампе. А теперь… теперь куда?
– Ты можешь отдохнуть теперь, – словно отвечая на его немой вопрос, произнес Володя и в это время мягко выпрямил его ногу, чтобы обмотать бинт. Поэт даже особо не почувствовал прикосновения. – Никуда не бежать, не спешить. Всем же нужно спокойствие иногда, правда? Даже нам.
Поэт смотрел на него совершенно оторопело. Повинуясь странному порыву, он вскинул к Володе руку, коснулся его щеки, чтобы заставить вновь поднять голову. Ладонь его легла на щетинистую щеку, и пальцами он чувствовал, как Володя напряг челюсть. Поэт вглядывался в его глаза старательно и растерянно, понимая, что впервые за долгое время они смотрят друг на друга по-настоящему. Не кричат, не играют роли чужаков и не избегают. Они оба были в этой темноте без всяких ориентиров. И каким-то чудом набрели там друг на друга. Вряд ли это поможет проложить новый путь, но по крайней мере так должно стать чуточку легче.
– Но я не держу, – сразу засомневался Володя, как только поднял руку к его ладони. Поэт ждал, что тот его коснется в ответ, но он так и не осмелился. – Ты не заключенный, ты же знаешь, да? Это не… Кризалис бы заставил тебя остаться, я не могу. Я не хочу. Да и ты не хочешь, – нахмурился он, словно в собственных словах запутался и увернулся из-под ладони Поэта, отложив ее мягко ему на колени. – Просто главное, чтобы ты восстановился как надо, а потом…
А что же потом? Поэт следил за ним выжидающе, но фразу Володя так и не продолжил.
– Просто, возможно, ты почувствуешь себя как дома пока что. Я вот шкаф книжный почти доделал, мне завтра еще одна полка доедет. И ты там назаказывал всякого, а ставить некуда, – он все говорил и говорил, словно внезапно захотел столько всего Поэту рассказать и остановиться больше не мог. – Но мы завтра поставим, и будет у тебя что-то вроде уголка своего. Я еще кресло удобное присмотрел, а то даже кресла в дыре этой нет. Можно еще ковер постелить, плед, подушки, ну… – сделав жест, словно показывал расположение всего этого, Володя внезапно запнулся, когда заметил, как внимательно Поэт его слушает. – В общем, пока тебя никто не прогоняет, а потом ты смотри, – кивнув самому себе, Володя поспешил подвести какой-то итог внезапной тираде, а затем сразу вернулся к незаконченной повязке.
Поэт плохо понимал, что значит “чувствовать себя дома”, но предполагал, что дом определялся именно этим торопливым Володиным описанием. Свой уголок, книжный шкаф и уютное кресло – у него все это было в старой их квартире. Ненадолго, но она стала домом для них обоих. Там Поэт засыпал без сожалений, жил без страхов и снова даже пытался писать стихи. Все слишком быстро закончилось. Именно тогда темнота вокруг них и сомкнулась так плотно. Тогда, когда казалось, что все должно быть хорошо.
Не хотелось снова получить такой удар по хрупкому спокойствию. Фигура Рубинштейна могла и исчезнуть из их жизни, но все остальное – нет. Поэт не стал никак Володе отвечать, а судя по тому, как нервно тот теперь наматывал бинт, ответа он и не хотел. Поверить в сладкую фантазию, прикоснуться к ней, а потом лишиться этой иллюзии счастливой жизни и разочароваться – нет ничего опаснее. Они оба старались больше не обжигаться.
Но все равно Поэт позволил теперь Володе вывести себя из ванны, пообещал даже, что больше таких душевых приключений устраивать не будет. Володя молча показал ему футболку с каким-то бешеным динозавром, мол, помочь надеть? В этот раз – только один раз – Поэт решил не мучаться самостоятельно и подождал, пока Вова аккуратно натянет на него одежду.
– Ты готовил? – поинтересовался Поэт, почувствовав с кухни приятно обволакивающий запах.
– Да, начал рагу, но оставил пока.
От завтрака сегодня Поэт демонстративно отказался, но Володя лишь плечами пожал. За оскорбление он это очевидно не счел, раз теперь снова у плиты стоял и явно не для себя одного такое блюдо готовил. Неисправимый. Поэт мягко выдохнул и кивнул в сторону кухни.
– Поужинаем?
Однако даже плотный ужин уснуть потом не помог. На какое-то время Поэт и правда почувствовал это недосягаемое, казалось, спокойствие. Хоть за столом они и сидели молча, лишь под мурлыканье кошки, но тишина не давила. Этим вечером они молчали не потому, что нечего было друг другу сказать, а потому, что оба старались собрать разбежавшиеся мысли. Тишиной они всего лишь давали друг другу время, которого всегда так сильно не хватало. А сейчас его внезапно стало слишком много.
И все равно глубокой ночью Поэт не выключал лампу и сидел с книгой на диване. В пепельнице на подоконнике за вечер затушена была половина пачки, а из новой книги – не прочитана и треть. Редко когда он читал без особого внимания, но сейчас углубиться в текст не получалось. Уже минут десять он, кажется, даже страницу не перелистывал. Кошка сонно на него моргала с подушки, заманивая прилечь, но голову он поднял, лишь когда услышал с лестницы шаги.
Володя остановился перед диваном и вопросительно развел руками. Сна у него тоже было ни в одном глазу. Поэт молча отложил книгу.
– Чего не спишь? – поинтересовался Володя как бы невзначай.
– Ты мне скажи.
После всех ссор и расставаний бессонные ночи у них все равно были общие. Они могли сделать вид, что разговор о Рубинштейне сегодня совершенно на них не повлиял, а Поэт мог притвориться, что новость о его смерти была для него ожидаемой. Но на деле с новой реальностью смириться пока не получилось.
– Хорошо твои слова баюкают: третий месяц я от них не сплю, – процитировал Поэт, что в голову пришло, и устремил в стену утомленный взгляд.
– Только третий? Не больше?
– У тебя как всегда все буквально, – почти улыбнулся он Володе и даже не удивился, когда тот молча выключил лампу. – Твоя квартира – твои правила, да?
– Да нет, глаза у тебя будут болеть просто как обычно, – без упрека, спокойно объяснился Володя и зашуршал одеялом, которое Поэт откинул. – А так, я приглашения хотел попросить.
В темноте Поэт все еще различал его силуэт, потому что шторы были приоткрыты, и мог видеть, как тот пристраивается рядом после короткого “угу”. На диване места было достаточно, чтобы Володя мог отодвинуться хоть на другой конец, но тот прилег поближе, и объяснения Поэту были не нужны. Опустившись на вторую подушку, он повернул голову и ожидаемо столкнулся с чужой ладонью.
Володя мог увернуться от его прикосновения в ванной, но сейчас сам потянулся к его волосам и с особой своей нежностью их пригладил. С такой нежностью, с которой можно касаться только чего-то ускользающего. В темноте ему всегда было легче Поэту открыться, словно еще кто-то на них при свете мог смотреть.
Снова какое-то время они окунались в тишину, но теперь еще и с теплом друг друга. Оно окутывало куда надежнее одеяла. Поэт тоже подвинулся чуть ближе, как бы незаметно прислонился к чужому плечу. Он прикрыл глаза, чувствуя наконец мягкое прикосновение сна, лишь когда Володя оставил невесомый поцелуй у него на лбу и укромно обвил его плечи рукой. Все-таки когда надеялся, что Поэт почувствует себя как дома, он словами не разбрасывался. Теперь он действительно старался сделать для этого все. Прямо как раньше.
Поэт знал, что за спиной у них высится гора из ошибок и ссор. Там все недосказанное и несделанное. Рано или поздно к ней придется повернуться лицом. Столько произошло за годы – столько гадкого и непоправимого, – но почему-то в жизни у Володи осталась одна константа. Почему-то он хотел оставаться рядом с Женей даже после всех “если бы”, и этим заставлял поверить, что на руинах еще можно построить их новый дом.