Chapter Text
С утра небо над Токио — сплошь высокие облака, слившиеся в тонкое покрывало цвета белой футболки, которую стирали уже раз тридцать.
Акааши смотрит в это небо, пока не возникает желание зажмуриться. Всё-таки слишком светло, а на востоке ещё выцветшим химическим пятном — размытое солнце где-то там, сильно выше. Смотреть некомфортно. Поэтому он переводит взгляд вниз, на чёрные кожаные кеды. Шнурки в цвет, и подошва, тоже чёрная, плотно прижимается к шершавому асфальту. Акааши стоит на обеих ногах. Уверенно так. Едва отросшие волосы мягко поглаживает прохладный ветерок. В сумке — большие тетради и бутылка с водой, во внутреннем кармане пиджака — проездной, а в переднем джинсов — гитарный колок. В руке — наушники. В голове — тишина, как на дне моря. От этого кажется, что бессмертное небо всё-таки тяжелее воздуха, и оно потихоньку сползает к земле под весом возложенных на него надежд. Люди слишком спешат молиться.
Акааши открывает на телефоне профиль Куроо-сана в Mixi: он был в сети пятнадцать минут назад, но на странице ничего не изменилось — как и вчера, и позавчера, и за два до этого, и весь последний месяц. Однако он зачем-то продолжает выходить в сеть. Наверное, ему пишет Бокуто-сан. Или Кенма. Или одногруппники, члены команды... Да мало ли кто ещё.
Проверив статус, стену и лайки, которые Куроо оставлял (не оставлял), Акааши открывает закладку с его музыкой и мотает список вниз. На чём же он вчера остановился? Это было, это было… Ниже… Последней перед сном играла, кажется, Nirvana — точно, вот эту сине-чёрную обложку альбома он запомнил.
Акааши вставляет наушники, включает следующую по списку («High hopes» — хорошее название) и выходит из тени клёна. Ало-оранжевые листья ещё крепко держатся за свои ветки. Их обрывает только сильный ветер, но настолько яростные порывы случаются редко. И потому клён, растущий возле подъезда, всё ещё прячет Акааши под своим куполом от взгляда мамы из окна.
Он неспешно доходит до остановки, автобус приезжает буквально через две минуты. Ещё через пятнадцать минут вспотевший Акааши делает пересадку, и второй автобус довозит его почти до самых ворот университета.
Песня сменяется песней. Акааши тщетно пытается обнаружить между ними связь.
Куроо-сан сохраняет (сохранял) себе буквально всё подряд: рок, американский фолк, кей-поп, саундтреки из фильмов, заглавные песни аниме, даже инструментальная музыка попадалась. Как будто он открывал какое-то большое хранилище всех композиций в мире и вылавливал в общем ворохе то, что больше всего понравилось, как красивые цветы из большого букета.
Сам Акааши к музыке всегда относился спокойно. Приятно было, когда в фильме звучала песня, подчёркивающая напряжённость момента, а в кабуки Акааши любил, когда вступала флейта. Бокуто-сан иногда присылал ему что-то послушать, и Акааши пытался угадать, что его привлекло: голос певицы, или дробный ритм, или ловкая работа гитариста. Однажды ходил с родителями в оперу и, хоть ни слова не понял, был заворожён силой голосов и мастерством исполнителей.
И всё-таки музыка не была постоянной спутницей его жизни. Она случалась периодически, как поездки в лагерь или походы в кино. Акааши не хранил её на компьютере, не собирал свой плейлист. Не включал в дороге или во время уборки в комнате. Поэтому, видимо, так непросто теперь найти закономерность в предпочтениях Куроо-сана. Акааши не хватает опыта.
Он проходит в открытые ворота, ведущие на территорию университета, пропустив вперёд себя двух девушек с длинными рассыпчатыми волосами. Весь путь до арки рассматривает как эти волосы — густые, блестящие холодным светом, — покачиваются в такт торопливым шагам. Иногда ветер отводит их в сторону, и девушки придерживают локоны, чтобы не лезли в лицо.
За аркой перед Акааши вырастает современное, очень строгое здание экономического факультета. Ему надо бы повернуть налево и добраться до старого и приземистого Института социальных наук, только вот в глаза светят, ослепляя на секунду, белые небесные отражения в больших окнах. Перед экономическим корпусом почти никого нет — до первой пары осталось не больше пяти минут.
Акааши рассматривает крыльцо, поправляя сумку на плече. Можно, наверное, зайти и в экономический. Каждый день можно, потому что на восьмом этаже есть библиотека, а у Акааши в долгах висит доклад по поведенческим наукам — тут не обойтись без экономических монографий на ту же тему. И никто не посмотрит косо, если он остановится у расписания второго курса. Акааши не раз говорили, что он выглядит старше своих лет. В последнее время он с этим даже согласен.
Нет ничего такого: зайти, посмотреть расписание. Может, подняться к нужной аудитории и посидеть на одном из диванов для посетителей в углу. Может, даже привлечь внимание Куроо-сана, когда он после занятия вместе с остальными будет выходить в коридор. Попросить его показать, где у них библиотека. Или предложить пообедать в ресторане якинику, который тут буквально в двух шагах… Или нет, пообедать — нет. Но хотя бы просто посмотреть на Куроо-сана. И снова поздороваться. Это нормально.
Мимо пробегает парень — он несётся ко входу в экономический сломя голову, ветровка надувается парусом за его спиной, а в руке прыгает рюкзак, пустой с виду. Акааши отступает на шаг, сворачивает на дорожку. Обходит экономический корпус и уже видит колонны на крыльце социологического, как вдруг обращает внимание на то, что в крохотном сквере, окружённом старыми деревьями, кто-то прячется.
Акааши подумал: «Прячется», — хотя парень ничего для этого не делает. Просто сидит, сгорбившись, на одной из трёх лавочек, спиной к университетским зданиям, и что-то смотрит в телефоне. Капюшон толстовки накинут на голову, но Куроо-сана выдают яркие кроссовки c жёлтыми и салатовыми вставками и длинная чёлка, наполовину закрывающая профиль от взгляда.
Акааши быстро вынимает наушники. На контрасте с ритмичными ударами барабанов звуки города кажутся хаотичными и приглушёнными, и Акааши вдруг понимает, что он на этой мощёной аллее как на ладони. Стоит Куроо-сану глянуть чуть в сторону — и увидит его между деревьями. Людей-то практически нет. А Акааши к тому же смотрит прямо на него.
Он отходит к ближайшему толстому дереву, на ходу убирая наушники в карман. С этой точки не видно профиль Куроо-сана, зато можно и не бояться разоблачения.
Подумав, Акааши достаёт бутылку с водой и делает несколько глотков. Это помогает собраться. Убирает бутылку в сумку, прислоняется плечом к дереву — так, чтобы ствол частично закрывал его. Со стороны это должно выглядеть странно. Акааши берёт в руки телефон. Всегда можно сделать вид, что просто переписывался с кем-то…
На весь экран — страница Куроо-сана.
Акааши быстро выходит из Mixi, нажимает на иконку мессенджера. Бездумно открывает и после паузы закрывает диалоги, один за другим. То и дело взглядывает на сгорбленную спину Куроо-сана. На капюшон, который скрывает волосы и шею. И как он сидит, положив локти на колени — ровно распределяя вес тела.
Гипс сняли где-то пару недель назад, между двенадцатым и пятнадцатым октября. Акааши знает потому, что двенадцатого ещё видел тот посеревший гипс — Куроо-сан шёл в сторону общежития в одной футболке, — а пятнадцатого, когда он разговаривал по телефону и выбирал в уличном автомате кофе, под подвёрнутым рукавом рубашки гипса уже не было. Кожа в этом месте выглядела бледнее.
Пятнадцатого, кстати, Акааши с ним поздоровался даже. У автомата. И тоже взял себе кофе. «Не знаю, посмотрим, — говорил Куроо-сан в трубку, отойдя на несколько шагов и рассеянно покручивая запястьем руки, в которой держал банку, — ты, главное, маме скажи, что пойду. Да. Я знаю, да…» — тут выбранный Акааши кофе упал с полки в отделение, пришлось достать его и уйти. Когда он оглянулся через двадцать шагов, Куроо-сана уже не было у автомата. Наверное, зашёл за угол и направился к дороге или к общежитию.
О том, что он не ходит на волейбол, обмолвился Исихара-сан: «Возвращайся скорее, Акааши. Без тебя и без Куро команда чахнет». Странно сказал. Словно если Акааши вернётся, то и Куроо-сан тоже. Почему же? Нет. В этом нет смысла.
Исихара-сан, будучи капитаном, наверняка просто проявил вежливость. Если без Куроо-сана в обороне волейбольная команда университета и впрямь многое теряла, то первокурсник Акааши даже не входил в основной состав, только если на замену. Поэтому у Акааши получалось не терзаться тем, что он кого-то подводит.
Он не вернётся в команду, и дело не в травме. Просто возвращаться не нужно.
Отец иногда говорит: «Пришло время наводить порядок в саду». Или «Пришло время съездить на отдых». Не торжественно говорит, а запросто, и Акааши привык и к выражению, и даже думать в том же ключе: «Пришло время оставить школьные привычки», вроде того. А сейчас пришло время перестать играть в волейбол. Надо только подождать, пока все забудут, что он вообще был в команде, и перестанут звать его обратно.
Куроо-сан выпрямляет спину и как будто даже слегка потягивается. Откидывается на спинку скамейки, вытягивает ноги. Пятку левого кроссовка кладёт на носок правого, немного покачивает, но нога срывается — тогда он просто скрещивает лодыжки.
Акааши смотрит.
Куроо-сан, кажется, в порядке. Со стороны всё совершенно нормально. И всё равно мутное беспокойство неприятно щекочет Акааши, словно стрекозы крыльями задевают тревожное сердце.
Вот, например, голос Куроо-сана, каким он говорил по телефону возле автомата — непривычно тусклый. Вроде всё тот же бодрый и размеренный тон и приятный тембр, но говорил он словно нехотя. Притворяясь или выдавливая слова. А ещё то, что он не ходит в спорткомплекс. Конечно, перелом требует должного восстановления, но чтобы Куроо-сан пропускал возможность посидеть на скамейке во время тренировки, поучаствовать в разборе, побывать на собрании с тренером? Такого и школе наверняка не бывало…
«Наверняка». Да что Акааши о нём вообще знает? Ничего, ровным счётом, только жалкие обрывки самых общих сведений, записанные на полях страницы в Mixi. А ведь мог быть внимательнее.
А ещё Куроо-сан не ходит на пары. Или пар нет, и он просто пришёл подышать свежим воздухом перед учёбой? Но где тогда сумка или рюкзак?
Акааши опускает взгляд на телефон. Выходит из диалога с Конохой-семпаем, последнее сообщение в котором — трёхнедельной давности, и находит переписку с Куроо-саном.
Там ничего интересного: кое-что по делам команды, раньше — предложение выпить чая в университетском кафе (тогда же Куроо-сан и пригласил Акааши в команду). До этого — поздравление: «С поступлением! Не сомневался даже)». А до университета — лишь несколько проходных вопросов вроде «Мы на станции, вы где?» и «Он там хоть лечится? Или только лежит и ноет?» В старшей школе Куроо-сан писал Акааши в основном в связи с Бокуто-саном.
Всю эту переписку Акааши за последний месяц выучил, кажется, наизусть: до количества смайлов в сообщениях Куроо-сана.
Ни иероглифа за последние семь недель.
И как бы Акааши ни хотел нарушить это тягостное молчание, он не может. Не знает как. Что бы ни пришло в голову — ненастоящее, наигранное. А значит, и неуместное.
Он досадливо хмурится, убирает бесполезный телефон в карман и в последний раз глядит на затылок Куроо-сана, обтянутый чёрным капюшоном. Куроо-сан запрокидывает голову и смотрит вверх. Акааши тоже смотрит, но там ничего нет — ни летящих птиц, ни красивых облаков, ни падающих бетонных балок. Бледное от усталости небо — и только.
Акааши обходит сквер в обратном направлении по широкой дуге, чтобы не попасться на глаза. Поднимается по ступенькам корпуса экономического факультета и прикладывает карточку на проходной.
Расписания висят на втором этаже. Коридор пуст. Из-за закрытой двери ближайшей аудитории можно расслышать немолодой голос — преподаватель рассказывает что-то про логистику производства.
Акааши крепко держится за ручку своей сумки, изучая большой лист с таблицей в рамке за стеклом: специальности, преподаватели, дни недели, лекции и семинары… У группы Куроо-сана сейчас «Индивидуальный предмет». Акааши вспоминает его рассказы. Что же он брал на этот год? Говорил о курсах государственного экономического планирования, о финансах в банковской сфере, страховании… А что ещё? Он находит взглядом расписание индивидуальных предметов.
Прямо сейчас на пятом этаже проходит семинар по финансам в банковской сфере.
Куроо-сан не ходит на пары.
Акааши с минуту глядит на чёрную точку от маркера на рамке под расписанием. Он не может понять, что это значит — в голове глухая серая пустота.
Когда он выходит на улицу, Куроо-сан всё ещё на прежнем месте. С расстояния в пятьдесят шагов он кажется неприкаянным: чёрная фигура в окружении старых деревьев, под куполом из разноцветной листвы. Акааши смотрит на часы. Половина пары прошла.
Он вернулся к учёбе сразу, как разрешил врач, и хоть усердствовать в домашних заданиях теперь совершенно не хотелось, однако предметы Акааши посещал исправно. Но Куроо-сан в чём-то прав.
Акааши обходит здание экономического с противоположной от сквера стороны, минует корпус медшколы и доходит до парка. Выбирает скамейку в глубине — такую, чтобы не видеть беговых дорожек, — стряхивает с неё несколько листьев и садится. Достаёт из сумки тетради. Просматривает лекционные записи и черновики графиков, которые не успел перечертить начисто в тетрадь по статистике. Самое-самое начало. Месяц учёбы в университете. План: подработка с середины курса, присоединиться к какой-нибудь исследовательской работе на третьем, заслужить стажировку в хорошей фирме на четвёртом. Поступить на службу в городское управление, только не в железнодорожное, как отец, а в архитектурно-ландшафтное, например. Поближе к дизайну, заняться которым Акааши не решился: слишком рискованно. High hopes.
Акааши вырывает чистый лист. Он бы сложил журавля или хризантему, но не умеет. Что-то написать? Можно, но что?
Несколько слов для Кубо-сенсея — в извинение того, что он теряет с Акааши своё драгоценное время? Или записку для Бокуто-сана, что-нибудь хорошее. Пожелание удачи. Он удивится и, должно быть, обрадуется.
Или что-нибудь для Куроо-сана, раз уж Акааши не хватает смелости на мессенджер.
Порассматривав чистый лист, Акааши комкает его и вместе с тетрадями убирает в сумку.
***
«Кейджи».
«Кейджи. Буду тебя так называть, когда…»
— Кейджи?
Тихий, робкий стук в дверь, и мама негромко зовёт его по имени.
Акааши моргает, стряхивая с глаз липкий сон, смотрит на маму. Она сдержанно улыбается. Заходит в комнату, прикрывает за собой дверь. В левой руке у неё стакан воды, а на запястье балансирует маленький пластиковый стаканчик с таблеткой.
— Твой будильник звонил.
— Да? — Акааши тянется к телефону. На часах — семь десять утра. Он садится в кровати, потирает лицо. — Я не слышал даже.
— Пора вставать.
— Конечно.
Мама присаживается на край кровати и протягивает Акааши воду и стаканчик. Акааши смотрит на овальную таблетку с риской посередине. Антидепрессанты дорогие. Хоть выплата пострадавшим, назначенная мэром, и компенсация от Tokio Future Construction с лихвой покрывают и лекарства, и приёмы, и даже покрыли бы полное обучение Акааши в университете, ему всё равно неловко. Словно деньги идут не туда, куда стоило бы.
Он чувствует себя хорошо. Он, Акааши, в порядке. На удивление. И потому старается по возможности пить лекарства украдкой: под взглядом мамы или отца они отчего-то цепляются за гортань, словно сделаны в форме звёзд.
Акааши запивает таблетку, возвращает маме стакан, а пластиковый стаканчик ставит на тумбочку возле кровати.
— Спасибо.
— Как ты себя чувствуешь? — мама с улыбкой склоняет голову набок и легко, едва касаясь проводит рукой по волосам Акааши надо лбом, как будто хочет зачесать их набок. Её ладонь очень мягкая, кожа нежная.
У Куроо-сана пальцы гладкие и плотные. Крепкие.
— Хорошо.
— Голова не болит?
— Нет, всё в порядке.
— Хорошо, — мама опирается рукой на кровать.
Акааши смотрит на её тонкие пальцы с ногтями, выкрашенными в бордовый цвет. На безымянном пальце блестит простое обручальное кольцо.
— Сегодня приём у Кубо-сенсея?
— Да, в четыре часа.
— Всё утро была уверена, что сегодня среда. Хорошо хоть ты всё помнишь.
— У меня расписание в телефоне.
— Знаю. Ты такой собранный. Я рада, — мама улыбается чуть шире и встаёт. — Завтрак на кухне.
— Спасибо, — говорит Акааши.
Каждое собственное слово так легко приходит на ум и так спокойно произносится, словно Акааши зачитывает реплики с листа.
После завтрака он собирается, привычно отказывается от бенто. Отец предлагает подвезти до остановки, но Акааши торопится, ссылаясь на опоздание, чтобы выйти раньше него.
Он быстрым шагом проходит мимо автобусной остановки, сворачивает на улицу, параллельную той, по которой отец поедет на работу, и только тогда сбавляет шаг. Сначала до обычного темпа. Потом — до неторопливого прогулочного: мигрень зарождается в затылке и тихо тянет свои побеги к вискам. Она пульсирует в такт музыке Куроо-сана в наушниках, и Акааши на ходу достаёт из сумки блистер с болеутоляющим и воду.
Дорога до университета пешком занимает почти полтора часа. Акааши слушает музыку, то и дело открывая бутылку, чтобы сделать рассеянный глоток. Смотрит по сторонам. На узкой улочке чтобы пропустить проезжающую машину время от времени приходится прижиматься вплотную к стенам — в конце концов эта суета надоедает Акааши, и он возвращается на проспект.
Токио бликует умытыми стёклами домов, подставляет крыши под солнечные лучи. Токио прячет Акааши то в группе клерков, с которыми он переходит перекрёсток, то за автобусом с рекламой ополаскивателей для полости рта, то в тени эвакуатора, гружёного красным автомобилем со смятым капотом.
На территории университета людей снова немного — идут занятия. Это успокаивает: очень мала вероятность встретить кого-то знакомого. Акааши останавливается возле автомата, покупает пакетик ананасового сока. Понимает, что не голоден. Открывает сумку. Смотрит на пакетик в своей руке.
Вчера он соврал родителям: на вопросы о делах в университете рассказал про пары, про обед и про беседу с Оомори-сенсеем по поводу доклада — хотя в реальности не было ни одного, ни другого, ни третьего. Получилось легко. Акааши не прилагая никаких усилий соткал из слов не существовавшую до этого момента реальность: не общей фразой, а детально, с подробностями. Но удивительно было не это, а то, что ему до сих пор не стало стыдно.
Акааши настолько заворожил столь простой способ выхода из неудобной ситуации, что теперь можно было лишь удивляться: отчего же раньше он им не пользовался? Почему совестил Бокуто-сана, когда тот придумал сделать вид, что забытые в подсобке спортзала грязные швабры — не его рук дело? Почему отговорил девушку, разбившую в школьном коридоре стеклянный стеллаж, спрятаться от наказания? Ведь никому не стало проще. Стеллаж всё равно заменили за счёт школы, а Бокуто-сан в ответ на покаянно склонённую голову получил лишь несколько необидных насмешек.
То есть понятно, что за настоящие преступления надо нести ответственность. Если ты украл что-то, или избил человека, или выполнил свою работу спустя рукава и обрушил кому-то на голову тоннель метро — здесь не обойтись без наказания. Но в таких вот незначительных вопросах, которые можно было бы замять, не доставляя неудобств, — кому становится легче от откровенности? Никому. Чужие признания утяжеляют жизнь, по сути ничего в ней не меняя, не перераспределяя сил.
Акааши, получается, все эти годы был тяжёлым?
Он размышляет об этом, обходя здание экономического факультета, парк за медшколой и даже, держась в тени деревьев, спорткомплекс, в котором идёт тренировка команды кюдо. Обе двери спорткомплекса открыты по случаю солнечного дня, стрелы звучно рассекают воздух и с глухими ударами впиваются в переносные мишени.
Куроо-сана нигде нет. Его не видно. Он отсутствует в пределах досягаемости Акааши, и это ощущается досадной потерей. Искать в общежитии бессмысленно: заходить внутрь нет никакого повода, а по окну будет не понять — свет ведь сейчас не нужен. Акааши останавливается на тропинке, протоптанной через газон студентами, которые срезают путь от спорткомплекса к главному административному зданию.
Может, он в кафе? Или решил пройтись до сада Ивасаки? Или ему стало плохо, и теперь он в больнице?
Последнее предположение Акааши не нравится. Хочется оставить этот вариант напоследок, однако беспокойство вряд ли поспособствует внимательности, и потому он направляется в университетскую больницу.
В приёмной на первом этаже Куроо-сана тоже нет.
Промучившись пару минут возле электронной стойки, Акааши всё-таки подходит к дежурному администратору и как можно тише, чтобы не расслышали парни возле окна, спрашивает, не поступал ли сюда студент второго курса экономического факультета, Куроо Тецуро?
Администратор проверяет что-то в своём компьютере и отвечает, что нет, такой студент не поступал. Потом смотрит на Акааши, неуверенно улыбается и спрашивает, всё ли хорошо.
У Акааши всё хорошо, спасибо.
Он гуляет по территории до трёх часов, на время перерывов скрываясь в найденном вчера укромном уголке парка, однако Куроо-сана так нигде и находит. Скорее всего, он в общежитии и провёл там весь день. Что ж, это тоже неплохо. Наверное, отдыхает или читает. Или спит.
Ноги гудят от целого дня ходьбы, но Акааши как будто вошёл во вкус, и потому до клиники тоже добирается пешком. В палатке возле книжного магазина покупает онигири без начинки и съедает его по дороге, запивая ананасовым соком. До конца списка музыки Куроо-сана остаётся четыре трека, когда Акааши ставит песню на паузу и тянет на себя большую стеклянную дверь частного медицинского центра.
Кубо-сенсей отвлекается от монитора и сдержанно улыбается навстречу акаашиному поклону. Кипенно-белый халат свободно и уверенно лежит на его широких округлых плечах, а в кармане халата — его обычная ручка.
— Здравствуйте, Кубо-сенсей.
— Добрый день, добрый день, Акааши-кун. Проходи.
Акааши косится на светло-серые кресла возле окна. В первый приём Кубо-сенсей усадил Акааши в одно из них, сам с комфортом устроился напротив и смотрел так благодушно и внимательно, что Акааши все сорок минут ощущал себя обезьянкой за стеклом в зоопарке. Хорошо хоть на следующий раз он предложил ему самому выбрать место, и Акааши смог сесть на стул, оставив между собой и Кубо-сенсеем широкий лакированный письменный стол из светлого дерева. С тех пор они только так и сидят. И в этот раз тоже.
Кубо-сенсей спокойно складывает руки и благожелательно склоняет голову к плечу.
— Как прошёл твой день?
— Всё хорошо. — Акааши принимается рассматривать предметы на столе. С прошлой недели мало что изменилось.
— Ты бы хотел поговорить сегодня?
Вопрос дежурный, однако Кубо-сенсей каждый раз спрашивает как впервые: вежливо и бесконечно терпеливо. Акааши неловко за то, что он такой неинтересный, но и выдумывать что-то, что можно сказать, нелепо. Поэтому он мотает головой, считая корешки белых папок в вертикальной подставке.
— Ну что ж. Тогда займусь своими делами. Кстати, я подумал, — Кубо-сенсей поднимает на секунду указательный палец и придвигается в кресле поближе к столу, — что тебе может быть скучновато здесь, и принёс несколько книг. Возьми, если что-то понравится.
Акааши послушно смотрит вправо: на средней полке и впрямь лежит стопка книг карманного формата. Яркие легкомысленные обложки не сочетаются со сдержанными и дорогими переплётами толстых томов на врачебные темы.
— Спасибо, Кубо-сенсей, я… если можно, просто. Посижу.
— Будь как дома, — кивает Кубо-сенсей, нисколько не огорчённый.
Через пять минут секретарь привычно приносит им чай в белоснежных чашках, и дальше они просто сидят. Кубо-сенсей просматривает толстую стопку распечаток, иногда делая карандашом отметки на полях, а Акааши, стараясь не привлекать внимания, тихо изучает его стол и вид за окном.
И только за десять минут до конца приёма он, дурак, вспоминает, что кое-что всё-таки может сказать.
Акааши негромко откашливается.
— Кубо-сенсей, простите…
— Что такое?
— Я тут вспомнил…
— Да? — Кубо-сенсей поднимает брови с таким видом, будто Акааши сообщил ему долгожданную новость. Он опускает стопку листов на стол и снимает очки — его жесты хоть и спокойны, но слегка торопливы. Кубо-сенсей полон готовности слушать его внимательно и даже с интересом. — Что же?
— Мне приснилось… То есть не приснилось, а так, на границе перед пробуждением. Я вспомнил, что Куроо-сан говорил, что будет… называть меня по имени. Это мелочь, — торопливо поясняет Акааши, не отрывая взгляда от узла на зелёном галстуке Кубо-сенсея, — но я всё-таки вспомнил.
— Это очень хорошо, Акааши-кун.
— Да, но потом я подумал: а вдруг это ложные воспоминания? Бывают же ложные воспоминания.
Кубо-сенсей поджимает губы, ненадолго задумавшись.
— Память — сложная штука, — говорит он, покачивая головой. — И порой мозг действительно достраивает то, чего не было, пытаясь заполнить белые пятна.
«Белые пятна». Это интересно. Акааши невольно представляет волнистую и розоватую оболочку своего мозга, по которой, на блики по воде, плавают дрожащие белые пятна размером с маленькие монеты.
— Тогда почему он не заполняет момент обрушения?
— Скорее всего, это следствие самого обрушения. Понимаешь, критическая ситуация заставляет организм реагировать очень нестандартно, как он ни до, ни после неё себя вести не будет. Как только обстоятельства стабилизировались, так и память стала возвращаться в более или менее привычный режим работы.
— А что это за реакция? Дело ведь не в том, что я отключился. Я не помню целых две станции до.
— У врачей есть несколько теорий на этот счёт. Я считаю самой вероятной ту, которая говорит о норадреналине. Это гормон, который выделяется в ответ на стресс. В небольших дозах он улучшает память, но исследования показали, что в сверхвысокой концентрации — наоборот. В критических обстоятельствах мозг бросает все доступные ресурсы на спасение, приостанавливая или блокируя работу отделов, которые не относятся к этой задаче. И память в списке этих отделов. Очень часто люди, пережившие аварию, не помнят несколько минут до и после происшествия.
То есть это тоже нормально. Акааши кивает:
— Понятно. Спасибо.
— А Куроо-сан обращается к тебе не по имени?
— Мы не общаемся.
— Вот как? Почему?
Акааши не выдерживает мягкого взгляда Кубо-сенсея и переводит взгляд в окно, на ярко освещённую солнцем стену офисного здания через улицу.
— Раньше мы разговаривали только по делу. По волейболу или про общих друзей. Сейчас нет необходимости.
— Хорошо, но ты ведь можешь спросить у него. По поводу этого воспоминания. Было так на самом деле или нет.
— Я думаю, это был бы очень странный вопрос. — Акааши вяло удивляется про себя, почему Кубо-сенсей не понимает такой простой вещи, но сразу осекается: он знает лучше. Он врач, а значит, для чего-то это нужно.
— Хм… То есть выходит, что Куроо-сан не разговаривает с тобой, а тебе неудобно начать разговор первым, так?
— Наверное, так.
— А ты бы хотел с ним поговорить?
Акааши обдумывает ответ. Хотел бы хотел, но что толку от эгоистичного желания?
Хотя обман — это тоже следствие эгоизма. Акааши не хотел беспокоить себя, глядя на беспокойство родителей, и потому солгал про университет. И сегодня солжёт снова.
В чём разница?
— Давай так, — Кубо-сенсей приподнимает ладони. — Представим, что Куроо-сан готов тебя выслушать и в любом случае, что бы ни случилось, не осудит и не посмотрит на тебя как на странного человека. Если он примет любые твои слова. Что бы ты сказал ему в таком случае?
Кабинет находится на седьмом этаже, и потому Акааши со своего места не видно улицу, автомобили или деревья. Только здание напротив, а над ним — кусок синего неба с одним-единственным белым облаком.
— Я бы спросил, ходит ли он на терапию.
***
Назавтра в семь часов утра Акааши уже ждёт сообщение от Бокуто-сана:
«Бокуто-сан» 06:57 Привет!! Как дела?
Акааши смотрит на это сообщение, пока не понимает, что мама может прийти, если он не встанет с постели. Поэтому откладывает телефон и идёт в ванную, по пути заглянув в гостиную:
— Доброе утро.
— Привет. — Отец застёгивает манжеты на рубашке, глядя на экран ноутбука. На шее у него висит незавязанный галстук. — Как себя чувствуешь?
— Хорошо. — Акааши касается пальцами стены. — Как дела?
— Всё нормально… — Отец взглядывает на него, улыбается бегло и склоняется над ноутбуком, начиная что-то печатать.
Акааши кивает.
«Вы» 07:24 Доброе утро, Бокуто-сан. Всё нормально. Как у вас?
«Бокуто-сан» 07:25 Супер! Есть новости) Давай встретимся на обеде?
«Бокуто-сан» 07:25 Я угощаю!!
«Вы» 07:26 Давайте. Где?
«Бокуто-сан» 07:27 А я приеду, позвоню, во сколько ты заканчиваешь?
— Кейджи. Завтрак.
— Да, — Акааши кладёт в рот ещё кусочек омлета, запивает глотком чая и снова берёт телефон в руки. Проверяет расписание своего курса, сохранённое в файлах.
«Вы» 07:28 В половине четвёртого.
«Бокуто-сан» 07:29 Ок!
«Бокуто-сан» 07:29 Договорились))
«Бокуто-сан» 07:29 Я позвоню
«Вы» 07:30 Договорились.
Акааши вновь идёт пешком, но неподалёку от университета замедляет шаг. Опять слоняться по территории, наверное, не слишком хорошо. Он может привлечь внимание кого-то из преподавателей или в конце концов наткнуться на старосту курса. Акааши осматривается и выбирает торговый центр «Океан».
Он обходит все магазины, один за другим, с минус первого этажа до третьего. Даже зоомагазин и магазин косметики — в последнем, к счастью, есть секция для мужчин, и Акааши не представлял, что она может быть едва ли не больше, чем секция для женщин. То есть он знал, конечно, просто не обращал внимания раньше, сколько там действительно косметики — помимо одеколонов и гелей для душа. Есть даже тональные кремы и тени в строгих дорогих упаковках.
В магазине книг он покупает «Скотный двор». На прошлой неделе Акааши сравнивал в интернете программы и выяснил, что в Старшей школе Некома учебники по литературе были чуть шире, чем в Фукуродани — они прошли больше произведений по направлению мировой классики. Список из пяти книг остался у Акааши дома, записанный в жёлтый блокнот, и он не помнит других, но «Скотный двор» точно там был. Удачно, что книга попалась ему на глаза. Надо будет завтра зайти за недостающими… Хотя нет, послезавтра. Завтра надо будет вновь провести время на территории.
Бокуто-сан звонит ровно в три тридцать. Акааши перед тем, как принять вызов, отходит подальше от магазина обуви, в котором играет музыка. Выясняется, что Бокуто-сан уже пятнадцать минут как сидит в том самом ресторане якинику возле университета. Что странно. Акааши думал, он посидят в кафе.
Однако делать нечего.
В ресторане очень тихо. Столы на шестерых и на четверых отделены друг от друга панелями, а из декора — только растения и фонари в самом первом помещении. Бокуто-сан, заметив Акааши, с засиявшей на лице улыбкой энергично машет ему рукой, не решаясь, видимо, нарушить тишину, еле-еле подчёркиваемую слабыми переборами струнных, льющимися из невидимых динамиков. Полумрак и отсутствие окон так разительно отличаются от светлого мозаичного городского дня, что Акааши на пару секунд становится неловко. Это место кажется очень взрослым.
— Привет! — объявляет Бокуто-сан и дотягивается до Акааши, чтобы хлопнуть его по плечу. — Ну как ты?
— Всё в порядке.
— Как учёба?
— Хорошо.
— Славно, а я тут заказал кое-что, говядину, ты же будешь?
Акааши неуверенно кивает, пристраивая сумку на свободном стуле, и садится напротив. На столе томится затухающими углями жаровня, а на большом подносе стоят несколько плошек с соусами, две миски свежих овощей и блюдо с тонкими кусочками сырого мяса.
— Здесь, кажется, дорого, — замечает Акааши.
Такая простота и вкус в оформлении в его представлении обязаны быть дорогими. Но Бокуто-сан лишь отмахивается:
— Вовсе нет, и я угощаю, я же говорил! Ну, налетай. — Он первым берёт палочками пластинку мяса, чтобы опустить его на решётку.
Акааши следует его примеру. Мясо шипит, выпуская живой ароматный пар.
— Вы сказали, что у вас есть новости.
— Да, — Бокуто-сан расплывается довольством и сильнее расправляет плечи. — «Шакалы» подтвердили контракт!
— О, поздравляю!
— Спасибо-спасибо, да, я помню ты говорил, что предварительный договор — хороший знак, и клянусь, так оно и было!
Акааши прячет улыбку, наклонив голову. «Говорил» — это мягко сказано. Втроём уговаривали.
— И всё равно — целый год ждать! Ну согласись, чудовищная практика.
— Это часть их стратегии. — Акааши пожимает плечами. — Они нанимают самых…
— Безбашенных!
— …Дерзких и необычных игроков. К тому же большую часть — только что из юниорской лиги. Логично, что, рискуя, они хотят какое-то время понаблюдать за развитием этих игроков со стороны.
— Всё так. — Бокуто-сан блаженно вздыхает и откидывается на спинку стула, не переставая палочками легонько двигать мясо по решётке туда-сюда и то и дело переворачивать куски.
Он рассказывает Акааши о том, что теперь надо будет переводиться в Университет Осаки, о встрече с менеджером команды.
Когда речь заходит о его переезде, который запланирован на декабрь, Бокуто-сан как будто вспоминает о чём-то грустном и немного сникает. Акааши следит за привычно лёгкой сменой эмоций на его лице, без аппетита пробуя мясо, и время от времени поддакивает или вставляет реплики в нужных местах. Это тоже даётся просто — как с родителями.
А потом Бокуто-сан кладёт в рот кусочек сырого сладкого перца, хрустит, пережёвывая, и вдруг спрашивает:
— Как там Куро?
Акааши опускает взгляд, чтобы скрыть свою растерянность. Подбирает слова.
Как Бокуто-сан узнал, что Акааши пытается наблюдать за Куроо-саном?
— Вы видитесь? — добавляет Бокуто-сан настойчиво.
Прохладный страх отступает от ног Акааши. Правду говорят: беглец и куста испугается.
Он как можно спокойнее повторяет Бокуто-сану то, что вчера говорил Кубо-сенсею: что не общается с Куроо-саном и что это вполне логично, потому что…
— Не понимаю, — объявляет Бокуто-сан, резко качнув головой. — Как так? Он что, и от тебя прячется?
— И от меня?
Бокуто-сан вздыхает. Находит взглядом салфетки, достаёт одну, вытирает губы. Складывает руки, положив локти на стол.
— Как ни позвоню — всё у него дела, то учёба, то одно, то другое, ни встретиться, ни поговорить толком не может. Вот я и подумал: ты наверняка в курсе, что у них там за аврал такой.
— Куроо-сан правда пропустил много занятий, — аккуратно замечает Акааши.
— Что, он и не ест теперь, и на улицу не выходит? — Бокуто-сан вяло взмахивает палочками, так и не взяв с тарелки следующий кусочек перца, откладывает их на поднос и сильнее горбится над столом. — Понял я. Не дурак. Он больше не хочет со мной общаться.
Это не похоже на обычный для Бокуто-сана скачок из крылатого воодушевления в бездну отчаяния. Он выглядит поникшим без экспрессии, словно ему так грустно, что не хватает сил даже выразить это. И как бы ни важна была для Акааши любая крупица информации о Куроо-сане, Бокуто-сана становится по-настоящему жаль.
— Я уверен, дело не в этом, — говорит он.
Получает в ответ только быстрый тоскливый взгляд.
— Да и ладно. — Бокуто-сан говорит тише. — Я понимаю, правда. Не бери в голову.
— Бокуто-сан…
— Просто… Я без него… Я соскучился. Но совсем ничего не знаю: что было, как, и как оно теперь. Даже представить себе не могу. А значит, и делать с этим нечего.
Акааши тянется через стол, накрывает перекрестье рук Бокуто-сана ладонью и чуть сжимает пальцы.
— Вы не правы.
— В чём?
— Дело не в случившемся. То есть в этом, главное — не в вас. Куроо-сан тоже наверняка скучает. Но это трудно. Ему нужно время. — Акааши кажется, что в непривычно тусклых золотистых глазах он видит отблеск надежды, и повторяет ещё твёрже: — Дайте ему время, и Куроо-сан вернётся. Он обязательно вернётся к вам.
Бокуто-сан невесело усмехается и глубоко вздыхает. Акааши убирает руку.
— К нам, — поправляет Бокуто-сан.
— К нам, — ободряюще улыбается ему Акааши.
Это тоже ложь. Ложь, ложь, ложь: внутри поднимается неудовольствие, ведь нет никаких «их». Куроо-сан и Бокуто-сан — лучшие друзья, настоящие, редкие, а Акааши, как и Коноха-семпай, и Цукишима-кун, только отросток этой дружбы. Акааши — бесполезный побег, который можно отрезать секатором, и от этого ничего не изменится. Акааши завидует.
Как недостойно.
Еды осталось ещё столько же, но Бокуто-сан словно забыл о ней. Он обводит плошки отсутствующим взглядом, рассеянно берёт палочки и явно по инерции своих размышлений перемещает по тарелке кусочки, складывая из них неизвестную композицию.
Акааши ждёт, давя низкие чувства и заставляя себя сосредоточиться на Бокуто-сане.
— Слушай. Мы когда-нибудь… — Бокуто-сан даже не глядит на него. — Мы сможем поговорить об этом?
— О чём? — Акааши бы сглотнул, но во рту становится сухо.
— Что случилось. И как вы… Ох чё-ё-ёрт… — Бокуто-сан ерошит свои волосы. — Прости меня, Акааши, прости, не обращай внимания, это я так, что-то день сегодня дурацкий, вот и я в нём такой же дурак.
Акааши разрывается между жалостью и отвращением.
Но это же он. Бокуто-сан. У него не может быть простое любопытство, он на самом деле переживает.
Однако неужели он не понимает, что об этом нельзя говорить? Что каждое слово, вертящееся в мыслях Акааши, может разбить его огромное сердце? Разве имеет Акааши право подвергать его таким страданиям?
— Бокуто-сан, вам не за что извиняться. Вы провели свой день рождения в больнице, вы так переживали… Отец рассказывал, как вы рвались ко мне и к Куроо-сану. Как волновались. — Акааши вздыхает и натягивает на лицо самую тонкую улыбку из возможных. — И что уговорить вас отправиться домой и поспать смогла только охрана и доктор со шприцом.
Бокуто-сан подозрительно шумно втягивает воздух носом — почти шмыгает, — и нехотя бурчит:
— Неизвестно, с чем был шприц. Мне две трети фармы нельзя.
— Да, — Акааши улыбается чуть шире. — Я говорю, что вы самый лучший друг из всех. Мало кому судьба посылает такую надёжную опору и преданность. Я вам очень, очень благодарен. И Куроо-сан, уверен, тоже.
Повторить в третий раз «Дайте ему время» кажется глупым.
— И всё же… Расскажи мне.
— Что?
— Хоть что-нибудь, — тише прежнего бормочет Бокуто-сан. — Что сам можешь. Я совсем бесполезный стал теперь.
Подумав, Акааши признаётся (это он тоже как-то сказал Кубо-сенсею):
— Я бы не смог без него.
— И он без тебя тоже, — почти без паузы говорит Бокуто-сан.
— Он так сказал?
Куроо-сан так говорил?
В груди загорается неуместное радостное предвкушение, и Акааши надеется, что этого не видно со стороны.
— Да я и сам знаю, — опускает его с небес на землю Бокуто-сан и тепло, хоть по-прежнему печально, улыбается. — Это же ты. Наш Акааши.
— Там нельзя было сесть. Только если согнувшись. Куроо-сан не мог много двигаться из-за руки… — Акааши понимает, что слова вылетели, когда уже поздно. Лицо Бокуто-сана застывает костяной маской, лишь глаза бегают по лицу Акааши.
— Ками-сама…
Акааши смаргивает серый пыльный туман, в котором светятся лишь испуганные глаза, и понимает, что горло пережало раздувшимся клубком чёрного, грязного удовлетворения. Ужасно.
— Простите, Бокуто-сан.
— Нет, нет, ты говори!
— Нет. Простите. Не стоило. Пожалуйста, простите меня.
Всё не то, всё не так, как должно быть! В панике Акааши отодвигается от стола, сбивчиво извиняется за всё на свете — заранее зная, что прощения ему нет, — и как можно скорее сворачивает встречу. Ему удаётся лишь изобразить уверенность и раскаяние. Бокуто-сан отвечает тем же, и они даже умудряются попрощаться с обычной теплотой, вот только Акааши не уверен: возможно, его подвели глаза? И он принял желаемое за действительное?
Но даже если так — это ничего. Ничего. Это Бокуто-сан. Акааши отплатит ему, обязательно, компенсирует, возместит и страх, и боль от собственной неоправданной жестокости. Со временем, каждый день, понемногу.
Из ресторана он доходит до дома за пятьдесят минут. Мамы, слава богам, нет — сегодня у неё тренировка, и потому Акааши может немного расслабиться. Он измеряет первый этаж шагами. Мечется по гостиной, раза три заходит в свою комнату, мучительно вспоминая, что же хотел посмотреть, что проверить в ней? И не найдя ответа идёт на кухню, а из неё снова в гостиную, и так по кругу.
Энергия не убывает.
В ванной Акааши плещет себе в лицо холодной водой, взглядывает на баночки с таблетками и снова плещет. Только вечером, после еды. Только вечером. После еды. Это не соломинка для спасения сию минуту, это серьёзные лекарства, и чтобы они работали — необходимо соблюдать режим. Только вечером.
Акааши бросает в сумку таблетки, снимает куртку с крючка и по дороге к университету звонит отцу, чтобы ещё раз солгать.
Акааши рассказывает, что в честь его возвращения волейбольная команда устраивает небольшой праздник, и решили собраться в общежитии, потому что большинство студентов — из Западного Токио, к тому же заказать еду дешевле, чем куда-то идти, и Акааши пригласили остаться на ночь в комнате, где живёт один из них вместе с соседом. И да, Акааши не будет играть, конечно, ещё рано, но хочет присутствовать на тренировках, пока идёт восстановление. Да, Акааши твёрдо решил. Так будет лучше. Он скучает по волейболу. Да, всё будет в порядке. И никакого алкоголя: это же спортивный клуб, а у Акааши к тому же лекарства. И да, завтра он будет дома сразу после пар. И, разумеется, заходил, чтобы взять вещи и вечернюю дозу препаратов. И что всё хорошо. И — да, папа, да. Да.
Акааши приходит в себя, кажется, только под аркой.
За его спиной закат выглядывает между зданиями малиновыми облаками на оранжевом фоне — яркий, радиоактивный.
Дыхание у Акааши сбилось от быстрой ходьбы, сердце в груди, отвыкшее от тренировок, частит. В голове нарастает давление, да так стремительно, что Акааши думает: если бы волосы не отросли за эти сорок два дня, со стороны было бы видно, как пульсирует на затылке бордовый трёхконечный шрам. Или это уже дурацкая фантазия?
Хорошо. Хотя бы то, что Акааши понимает, что она — дурацкая, уже неплохо.
Хочется сесть и выпить наконец обезболивающее, но Акааши на одном упрямстве идёт к общежитию, встретив по пути только служащего университета. Он обходит здание с торца и смотрит на крайнее окно второго этажа.
В окне горит свет.
Неяркий, тёплый свет за тонкой прозрачной шторой.
Акааши прислоняется спиной к дереву, откидывается затылком на ствол и старается дышать глубже и размереннее, чтобы усмирить пульс. У Акааши всё хорошо. Всё хорошо, всё в порядке. Куроо-сан у себя. Он тут. Сейчас Акааши отдышится, выпьет таблетки и позвонит. Просто позвонит. Зайдёт за дерево — и нажмёт на нужную кнопку.
Куроо-сан понимает трубку на третьем гудке. С негромким щелчком в груди Акааши лопается какая-то плёночка, и он может вздохнуть одновременно с совершенно спокойным:
— Да.
«Да». Голос немного искажается динамиком, но Акааши всё равно узнаёт его. Ведь прямо в ухо: «Да».
— Добрый вечер, Куроо-сан.
— Привет. — Он не сонный, не удивлённый и не настороженный. Обычный. Никакой. — Что ты хотел?
Что бы Акааши сказал Куроо-сану, если бы набрался смелости сказать что угодно?
— Как ваши дела?
Куроо-сан недолго молчит. Акааши ждёт, глядя в темнеющее небо сквозь листья дерева, которым отгородился от окна.
— Где ты?
— Что?..
— Где ты, в универе?
— А, да. Да, я зашёл забрать планшет, оставил его в…
— И пришёл ко мне?
Акааши недоумённо выглядывает из-за дерева.
Занавеска отдёрнута в сторону, видно подсвеченный потолок и тёмный силуэт Куроо-сана, облокотившегося на подоконник и держащего возле уха телефон. Акааши не может различить выражения его глаз и не понимает, отчего так спокоен его голос.
Куроо-сан тихо хмыкает в трубку.
— Ты что, серьёзно спрятался за деревом?
Акааши может только хлопать глазами и прикусывать уголок нижней губы. Он так близко. Он — в порядке, и его голос — у Акааши в голове.
— Тебя не пустят. Одиннадцатый час. Комендант.
Акааши кивает: да-да, я всё понимаю.
Силуэт Куроо-сана выпрямляется. Он поднимает свободную руку и двигает в сторону створку окна.
— Залезай.
Оранжевый проём на фоне холодной плиточной стены. Выход из комнаты без дверей.
Так и не придумав, что сказать, Акааши разрывает звонок и медленно опускает руку с телефоном. Силуэт Куроо-сана делает то же, только он скрещивает руки на груди. Мерещится его изломленная усмешка. Или не мерещится? Ведь голос в голове — был.
Акааши убирает телефон в сумку, завязывает рукава куртки вокруг ручки двойным узлом и уже на пути к стене перебрасывает сумку через плечо. Выступ фундамента, отлив окна первого этажа, тонкая крепкая труба, взлетающая вверх по углу стены как раз к открытому для Акааши окну, да ещё и закреплённая надёжными гнутыми петлями — ничего сложного.