Chapter Text
«Трудность всякой революции – найти ту точку, где стоило бы остановиться».
Эмиль Габори «Революция и Вандея».
Его высокопреосвященство Сильвестр, мирским именем Квентин из древнего рода Дораков, милостью Создателя кардинал святейшей олларианской церкви, милостью же королевской – валидо* оного короля, предпочитал размышлять по ночам. Глупцы шептались, что в кромешной тьме он затевает свои чёрные дела, когда добрые подданые Фердинанда Оллара спят, как все приличные люди, не подавая голоса. Именно это – блаженная тишина, было одной из причин, почему кардинал и валидо любил ночной мрак.
Мрак рассеивал четырёхсвечник – обычай держать на одном подставце четыре свечи пережил в Талиге и абвениатство, и эсператизм. Не слишком ярко, не терзает болью пересохшие глаза, не слишком темно для того, чтобы в деталях рассматривать карту Золотых Земель.
Талиг разрастался по ней, тщась вернуть легендарное величие Золотой Анаксии на новый лад. Талиг расползался сам, распадался на клочья размером в деревни. Дикий, неприручённый зверь, огромное чудовище, что нуждалось в крепкой узде. Отпусти хоть на миг – рассыпется дело рук живых и мёртвых, детище Франциска, что полторы сотни лет пестовали мудрейшие и вернейшие из королевских слуг.
Молодому Квентину Дораку казалось, будто беречь Талиг, служить ему – задача простая. Маршал Савиньяк защищал границы, герцог Алва железной рукой перехватил бразды регентства, а кардинал Диомид исподволь выпалывал из душ что простецов, что сильных мира сего семена измены.
Мёртв Арно Савиньяк, застрелен предателем Борном. Мёртв и Алваро Алва – вслед за любимой женой и старшими сыновьями. Отошёл к Создателю и кардинал Диомид. Они завещали ему Талиг, его короля с разумом малого дитяти, немногих сторонников – и множество врагов. Упусти хоть мгновение – и всё пропало, но мёртвые научили его бить первым.
Кардинал, чуть сощурив усталые глаза, разглядывал карту, и мысли его делались всё мрачнее. Кэнналлоа – опора трона, а Рокэ, к счастью, прислушивается к старому другу отца. Пусть прислушивается больше и чаще – быть может, однажды избавится от своих детских капризов и глупой необузданности. Тогда на него можно будет оставить Талиг… лет через двадцать.
Впрочем, это было наименьшей из забот кардинала. Вараста – житница Талига, но даже в зените славы талигойской армии о ней слишком часто забывали, ссылаясь на Золотой Договор. Набеги диких бириссцев не брали в расчёт, но что, если ими воспользуются враги Талига? Адгемар не достанет саблю первым, старый лис слишком осторожен, но что, если эсператисты прекратят свои обычные мелкие склоки и объединятся, решив наказать зарвавшегося наследника слабой Талигойи? От этого можно было бы отмахнуться – в конце концов, у Гайифы хватало своих сложностей, а против Дриксен и Гаунау хватит и торкских армий, если укрепить резервами в нужный момент. Хватит – если в самом Талиге не сыщется предателей, а вот претендентов на это славное звание, к сожалению, было куда больше, чем верных подданых короля Фердинанда.
Полторы сотни лет прошло с тех пор, как Франциск вывел Талиг из-под гнёта Святого Престола. Полторы сотни лет было у предшественников кардинала, чтобы выжечь эсператистскую заразу под корень, но даже покойный Диомид – даже он был слишком мягок. Всего-то повысил налог, которым были обложены эсператисты ещё при Франциске, те поворчали, но платили исправно, и тоненький людской ручеёк бывших эсператистов, решивших присоединиться к истинной церкви, не превратился вдруг в полноводную реку.
Каждый, кто молится по-гальтарски, кто слушает проповеди из Агариса и носит на шее эсперу, может быть агентом Эсперадора. Может и не быть – но всё одно лить воду на его мельницы. Полторы сотни лет прошло – а Эсперадор, пусть нехотя признаёт «олларианских еретиков» и права Олларов как дальней родни Раканов на престол, всё ещё возится с выводком королевы-блудницы Бланш. Объяви завтра Эсперадор новый Звёздный Поход под знамёнами эсперы и Зверя – кто останется верным трону, а кто – своему алтарю?
У кардинала не было ответа, поэтому он предполагал худшее. В прежние времена казалось, что опоры трона незыблемы, и даже надутая коронованная гусыня бессильна перед истинными защитниками Талига. Как она напоказ убивалась, потеряв власть над сыном! – глупцы, быть может, и верили в святую материнскую любовь, но Квентин Дорак глупцом не слыл и не был никогда. Давно мертва была Алиса Дриксенская, давно пора было уйти в Закат и её верным подпевалам, но Создателю, вероятно, было угодно посылать кардиналу всё больше испытаний.
Воспалённый взгляд, метаясь по карте, упал на Старую Эпинэ. Его светлость Анри-Гийом, герцог Эпинэ, на девятом десятке лет был отвратительно бодр телом и духом, на зависть и досаду самому кардиналу. Верный рыцарь мёртвой королевы, фанатичный эсператист, носивший свою сплошь седую голову точно чашу с кровью Создателя. Сердце множества заговоров, не желающее сделать любезность и остановиться. Лишь одно радовало – после свержения регентства Алисы королевский двор и Анри-Гийом не жаловали друг друга на редкость взаимно, и былого влияния он, сидя в своём гнезде, больше не имел. Это же создавало и трудности – подобраться к нему в родовом имении было куда как сложно, а это многое бы могло изменить. Морис Эр-При – горячая голова, не нажившая осторожности и за полсотни лет, его жена и вовсе скорбна умом, а из четверых их сыновей разве что старший унаследовал хоть каплю характера деда. А осторожности и дальновидности… этим среди их предков отличался разве что Шарль Эпинэ – неудивительно, что нынешние Эпинэ своего предка ни во что не ставили.
Анри-Гийому всё одно осталось жить куда меньше, чем Квентину Дораку, после же его смерти всё станет проще. Было бы легче, не погибни маршал Арно – быть может, и склонил бы Мориса Эпинэ, своего старого друга, в нужную сторону, но сетования – пустое. С югом можно было разобраться, если бы был верен весь остальной Талиг – а в этом у кардинала-валидо были глубочайшие сомнения.
Эгмонт Окделл был ещё молод, полон сил, отличался рассудительностью и твёрдым характером. Его уважали в Торке – даже сейчас, когда под предлогом ранения и по подозрению в связях с заговорщиками его отправили в почётную отставку. Мало кто верил, что герцог Окделл стал бы замышлять против короны – глупцы. Эсператистов стоило удалить из армии в первую очередь, они одной веры с врагом – не побратаются ли на общей почве? Чем талантливее возможный предатель – тем хуже. Что Дриксен, что Гаунау были бы рады увидеть в рядах своей армии Эгмонта Окделла, а его владения – в своих границах. Пусть Франциск отобрал у герцогов большую часть их власти – этого оказалось недостаточно.
И Придды. О, Придды, вечная загадка, скользкие спруты ещё с тех времён, когда они не имели своего герба и носили совсем иное имя. Вальтер Придд – эсператист, но не твердолоб. Стоит намекнуть, что преступления Карла Борна не забыли. Стоит намекнуть, что Габриэлла Борн, урождённая Придд, сыграла в них не последнюю роль. И в интересах Вальтера – всячески способствовать выявлению мятежников в рядах добрых подданных его величества.
Разделяя – властвуй.
Кардинал опустил взгляд на бумагу, лежавшую перед ним на столе – пока ещё пустую. Он не станет будить секретаря – составлять её следовало, хорошенько поразмышляв с пером в руках. А вот тайны не делать. Стоит рассказать Штанцлеру – он из того же Алисиного выводка и донесёт вести до Анри-Гийома, а там узнают все. Им придётся смириться, а не то…
Кардинал медленно окунул перо в чернильницу, занёс острие над листом бумаги. Перо куда опаснее палаческого топора – если знать, как с ним обращаться.
«Фердинанд Оллар, милостью Создателя король Талига и глава истинной олларианской церкви, сюзерен Эпинэ, Надора, Придды и Варасты, покровитель Кэналлоа, протектор Ноймаринен и Бергмарка, защитник Марагоны и прочая, повелевает своим верным подданым принять в сердце своё истинную веру из любви к государю своему.
Милосердие Франциска, великого нашего предка, было безгранично и, увы, избыточно. По сию пору среди добрых моих подданных прячутся шпионы агарисского престола, по сию пору некоторые больше склоняют ухо своё к лживому эсперадору. Разве можно ждать добра от всегда враждебного государя, пусть и прикрывается волк этот овечьей шкурой?
Повелеваю своим добрым подданым отказаться от ереси эсператистской, обратиться к вере олларианской, выразить верность королю и Создателю. Каждый, кто сделает это – моё возлюбленное дитя, кто же осмелится мне перечить – изменник и предатель. Нет преступления хуже, чем посягнуть на родителя своего и короля, и наказаны они будут на земле смертью и муками вечными – в Закате.
Фердинанд Оллар, король Талига и прочая. 24 дня месяца Аметиста, 151 год К. С.»