Work Text:
Все начинается с его совершенно глупого проигрыша Эстебану, после которого эр из, точно Ричарду не известных, но, вроде бы, лучших побуждений, надевает на его палец собственное кольцо.
— Пока не вернете отцовское кольцо, будете носить мое, — Алва делает внезапное ударение на последнем слове, после чего отпускает его ладонь, продолжая неожиданно безразлично. — Считайте это наказанием. Напомнить вам о присяге?
Ричарду не нужно ни о чем напоминать, он прекрасно помнит и будет помнить и о присяге, и о позорной игре, приведшей его к этой странной сцене, и, видимо, о том, как крепко, но не больно, касались его теплые пальцы. У него вообще удивительно хорошая память, которая цепляет все эти мелкие «мое», «мой оруженосец», «пока вы при мне», собирая в мысленную шкатулку и приберегая до лучших времен.
Когда, после возвращения родового кольца, он пытается вернуть Алве его, тот отказывается.
— Как оно вам понравилось? — интересуется эр с ленцой в голосе.
Ричард пару раз растерянно моргает, пытаясь сформулировать мысль. Не может же он показаться неблагодарным. Да и сказать, что оно некрасиво — откровенно соврать. Свет, попадающий в столовую сквозь высокие узкие окна, играет на гранях чёрного продолговатого камня, верно, караса.
— Оно... Изящно выглядит, — находится он с ответом.
Алва ещё с четверть минуты рассматривает его, а потом удовлетворенно хмыкает и говорит:
— Славно. Вот и носите его на здоровье. Оно ваше.
Уточнять, приказ это или нет, ему отчего-то не хочется, так что он молча надевает перстень.
Наль и эр Август, конечно, спрашивают о новой части образа. Он реагирует неуверенной фразой о том, что оно было в числе вещей, врученных ему вместе с колетом. Если кузен на это пожимает плечами и забывает, то кансилльер заводит беседу на тему неуместности украшательства себя для Человека Чести. Ричард мог бы вспомнить про разряженных в пух и прах братьев королевы, но продолжать слушать нравоучения по настолько пустяковому поводу ему не хочется.
Вскоре последовавшие семерная дуэль, визит к «Звезде Олларии», вечер с вином и гитарой у камина и война в Варасте затмевают эту, конечно, занимательную, но чуть менее впечатляющую историю.
Солнце греет все сильнее при приближении к степи, «осчастливливая» его несколькими веснушками. В Тронко душно: небольшой город не рассчитан на расквартировку армии Проэмперадора. Благо, они проводят там не слишком много времени, десятитысячной колонной выступая дальше. Отросшие волосы быстро выгорают за безоблачные дни, в шляпе жарко, но он все равно удивляется, когда Алва повязывает на него косынку.
— Монсеньор, зачем?
— Мне для полного счастья не хватает только оруженосца, сраженного солнечным ударом.
Учитывая, что эр после этого случая некоторое время щеголяет с непокрытой головой, видимо, отдав ему свою косынку, Ричарду становится странно-приятно от этой неловкой заботы. Если это, конечно, была именно она, а не чисто практичное решение. С ней действительно удобнее, он носит её постоянно, за исключением только купания в Рассанне. Там-то и происходит новая оплошность: стрелочкой нырнув неожиданно глубоко, он цепляется подолом широкой рубашки за корягу, покоящуюся на дне.
Он даже не успевает всерьез испугаться, не заметив этого. Понимает только когда рывок к поверхности в первый раз не увенчивается успехом и приходится приложить бóльшее усилие, чтобы и так продранная ткань пошла лоскутами. На берег он, все же хлебнув воды, почти что выползает, отплевываясь от неё: мутной, полной донной взвеси. Оскар бьет его ладонью по спине, будто вместе с нею хочет выбить лёгкие. Рубашка теперь годится только на тряпки, лишённая своей трети. Как назло, по пути к палатке порученцев он наталкивается на Алву. В буквальном смысле: тот валяется в тени среди высокой травы.
— Юноша, вы что, открыли доселе неизвестный науке вид водяных ызаргов и вступили с ними в схватку?
— Нет, монсеньор. Я открыл корягу на дне реки, — пожимает плечами Ричард, представляя, как живописно он выглядит со стороны: мокрый, в рванье и с царапинами на животе, начинающими побаливать.
— Полагаю, победу одержали вы? — усмехается эр.
— Как видите, я жив, так что да, — возможно, близость смерти, которая до него доходит только сейчас, будит до сей поры спящее ехидство.
Алва, с которого, пожалуй, станется сказать что-то в духе «утонешь — домой не приходи», коротко ухмыляется и уточняет:
— Вам есть во что переодеться?
К его стыду, тот был свидетелем гибели предыдущей рубашки, рукав которой он случайно обмакнул в свечное пламя. Ещё одной почему-то решила полакомиться Сона, будто ей не было достаточно яблок, которыми он её потчевал, а другую унесло течением реки во время стирки. Её предшественницу Ричард замарал, сам не зная, каким образом, и не смог побороть художественных пятен. Последняя, павшая смертью храбрых, была на нём.
— Я собирался одолжить у Жиля...
— Еще хоть одно слово, и я решу, что вы хотите меня оскорбить. — Алва прыгуче поднимается, оставляя за собой примятую траву. — За мной, юноша.
Ричарду ничего не остаётся, кроме как подчиниться приказу. В палатке Проэмперадора царит полутьма: нет смысла днем в отсутствие людей жечь свечи. Рокэ распахивает один из сундуков и достаёт из него рубашку, точь-в-точь похожую на ту, которую носит сам.
— Снимайте это тряпье.
Ричард слушается, через пару секунд замирая под тёмным взглядом. Накатывает внезапная стыдливость, но он не позволяет ей себя захватить, расправляя плечи. Он тверд и незыблем, и ничто не может этого поколебать.
— Так-то лучше, — Алва прищуривается, слегка наклонив голову. — Надевайте.
— Это ваша?
— Точно не Понси.
— Но, эр Рокэ, это же неприлично...
— Неприлично будет, если я не смогу обеспечить моего оруженосца одеждой. Однако если вы желаете щеголять с голым торсом, то я ничего против не имею.
Румянец бледно красит щеки, и Ричард радуется тому, что успел обгореть. Спешно натягивает на себя рубашку под чужой звонкий смех.
— Вам идет, — роняет эр, попутно разглаживая несуществующую складку на его плече в опасной близости от расшнурованного ворота. — Запрещать вам купаться в Рассанне жестоко даже для меня, но если вы опять полезете туда в одежде, и я узнаю об этом, — рука сжимает его крепче. — А я об этом узнаю, то до конца войны вы будете плескаться исключительно в бочке под моим присмотром. Вам это ясно или Феншо-Тримэйн заразил вас крайней степенью непонятливости?
От того, насколько близко оказывается лицо монсеньора, язык и разум странно немеют, но его хватает на короткое:
— Ясно.
— И что именно вам «ясно», юноша?
— Что я буду мыться в бочке, а вы будете смотреть, — он явно выдает что-то не то, потому что тёмный огонек в глазах Рокэ гаснет, создавая впечатление, что его и не было, сменяясь игривыми смешинками.
— Вроде того. Идите и, будьте любезны, больше не тоните.
— Я хорошо плаваю.
— Я даже не сомневаюсь. Свободны, юноша.
До Ричарда только со второго раза доходит, что его отпустили, так что предпочитает ретироваться как можно быстрее. До вечера он беспокойно бродит по лагерю, пытаясь понять, что произошло в палатке у Алвы. По сути — ничего предосудительного: эр выдал ему новую рубашку и предостерег от глупости в дальнейшем, пригрозил в своём стиле, когда и смешно, и боязно, да отправил на вольные хлеба.
Ночью он ворочается на походной койке под двумя одеялами: дни в степи жгут, ночи вымораживают. Ему кажется, что он насквозь пропитался запахом морисских масел, который идет от рубашки. Наконец, сон настигает его: странный, но не тревожный. Он видит одну из недавних тренировок с Рокэ и то, как после неё они сидят на откуда-то взявшемся в степи бревне. Эр, вымотанный сухой жарой чуть меньше, чем он, укладывает голову на его плечо, что почему-то не вызывает удивления или смущения. Напротив, рука Ричарда без заминки ложится на его талию, а ответное объятье привычно, как будто нет ничего более естественного.
Из грез вырывает Понси, оглашающий утро очередными цитатами из Барботты: в этот раз о пользе раннего подъема. Ему хочется то ли сердечно того отблагодарить, то ли приложить чем-нибудь потяжелее. Сегодня они вновь снимаются с короткой стоянки, чтобы продолжить путь вдоль Рассанны. От порученцев требуется малое: собрать вещи, чтобы солдаты могли загрузить их в обоз. Он не имеет привычки разбрасываться своим немногочисленным скарбом, а потому быстро освобождается. Алва словно чует, что он находится в состоянии душевного раздрая, и гоняет с особым рвением. Когда их тени укорачиваются, а солнце почти входит в зенит, эр решает сжалиться и, в очередной раз обозначив удар в бедро с тихим «убит», оставляет в покое. С другой стороны, состояние крайней усталости позволяет выкинуть из головы и необычное поведение монсеньора, и сон. Всему есть объяснение: он наглотался речной воды, перенервничал, и воображение выкинуло фортель, которому не стоит придавать значения. Скорое снятие с места и продолжение пути и вовсе позволяют этого не вспоминать. Ничего подобного ему больше не снится.
На новом месте остановки у длинного оврага Алва отдает ему ещё пятóк своих рубашек («Не будете же вы всю кампанию ходить в одной и той же»), что вызывает у Оскара приступ негодования. Они сидят в стороне от возведённого лагеря на нагретых солнцем камнях, когда тот, наконец, решает его выразить.
— С каких пор ты носишь рубашки Ворона?
— С тех самых, когда лишился своих, — начало уж очень напоминает наставления эра Августа по поводу кольца, которое он так и не снял. Выслушивать нечто подобное от друга, когда вопрос не стоит и ломаного суана, не слишком хочется. — Эр обязан обеспечить оруженосца одеждой.
— Но не со своего же плеча!
— А с чьего плеча он должен был её снять?
— Уж в лагере бы нашлись несколько рубах!
Беспочвенные претензии раздражают: как будто это он выпросил их у Алвы, а не тот вручил их ему.
— Мы в походных условиях, он решил проблему, не трогая окружающих, так какая разница?
— Походные условия заставили тебя нацепить кружева?
— Оскар, ты мне не матушка и не опекун, чтобы отчитывать за неподобающий внешний вид, — бросает Ричард. Тут кружев — раз-два и обчелся.
— Да, но я — твой друг, а потому считаю важным тебя предупредить. Возможно, ты не слышал о Джастине Придде...
Ричарду кажется, что у него сейчас задергается глаз. Он не особо прислушивается к речи Оскара, он все это уже знает, пусть и рассказанное на разные лады.
— Потом всплыли «Марк и Лаконий»... — продолжает увлечённо вещать тот, не обращая внимания на его отсутствующий вид.
— Разве её заказал не Алва?
— Не важно, откуда взялась картина! Важно, кто был на ней. Ты должен понимать, что такой позор смывается только кровью.
— Но это же был несчастный случай... — куце возражает он.
— Кому как. Сомневаюсь, что герцог Придд был рад, что его наследником оказался мужеложец, — он почти выплевывает последнее слово, будто во всем мире нет худшего клейма.
До Ричарда медленно доходит, что Оскар имеет в виду. Но ведь и Катарина говорила, что Джастина убили родные. Это он, сраженный её печалью и горем, лишь походя прошелся по данному факту, будто не желая осознавать весь ужас той ситуации. Накатывает какая-то бессильная злость в пополам с обидой за судьбу несчастного. «Позор смывается только кровью». Как же. Смывается. Да так, что спустя полтора года эту историю принимаются полоскать все, кому не лень. Ладно ещё королева — она сама страдает от внимания Ворона, но от того, как часто ему прочат чужую судьбу, становится жутко. Интересно, было ли что-то между эром и Джастином в действительности или это окружающие раздули греховный роман из ничего и обвинили того, кто был беззащитнее? У Алвы предостаточно врагов, да и Приддов не сказать, что любят. Приддов не любят, а Окделлов ненавидят — проносится в голове.
— Замолчи, — вдруг срывается с губ. — Его кровь смыла позор больше года назад.
Ненадолго остолбеневший Оскар отмирает.
— Подобное так быстро не забывается.
— Тогда вспоминай на здоровье, но не при мне, — он рывком поднимается. — Надеюсь, что, по-твоему, мне не нужно умирать за комплект одежды.
Оскар пытается ему ещё что-то втолковать, мол, он ничего такого не хотел сказать, но Ричарду уже не хочется его слушать. Тот, разбрасывающийся грязными намеками, до зубовного скрежета напоминает Эстебана.
Палатка порученцев пустует, утопая сумерках, и он не может решить, доволен этим или нет. На застеленной койке стопкой лежат рубашки. Он сидит над ними с минуту, прежде чем уткнуться лбом. Беспокойство оседает пылью в горле: слухи живучи, гораздо живучей людей, как оказалось. У Вальтера Придда несколько сыновей, он пожертвовал одним ради защиты чести семьи. Матушка и не посмотрела бы на то, что он — единственный наследник, если бы ей прислали подобную картину — осознаёт Ричард с кристально чистой ясностью. Катарина говорила, что Алва сам рассказал ей про это — чтобы что? Запугать? Пригрозить раскрытием связи супругу? Все и так знают, что они — любовники, а если слухи о том, что король тоже спит с Вороном, не врут, то это и вовсе теряет смысл. Разве что он обещал обнародовать их роман... Но ведь это невыгодно и ему самому — все равно, что плевок в лицо действующей власти, которая его устраивает.
Окончательно запутавшись, он забывается некрепким тревожным сном, в котором Алва на балу попеременно одаривает своим вниманием то короля, то королеву, а гости не обращают внимания на монархов, в открытую целующихся с Первым Маршалом. Он не может на это смотреть, а потому покидает зал, попадая в коридор с множеством картин, среди которых Ричард четко видит только одну: на ней в объятиях Алвы заключён молодой человек, похожий на Валентина, но им не являющийся. Внезапно на плечо ложится знакомая ладонь, и он поворачивается, чтобы встретиться с внимательным, странно-ласковым взглядом. Ладонь скользит выше, к линии роста волос, поглаживая его. Губы накрывают чужие — горячие, сухие, винные, и Ричард поддаётся, как тогда, с Марианной. Он, распаленный умелыми движениями, не чувствует ни стыда, ни смущения — и отвечает со всей возможной пылкостью. Падение оказывается невыносимо сладким. Вдруг двери в коридор распахиваются, и в него начинают прибывать придворные. Обвиняющие шепотки сменяются возгласами, ряды Людей Чести, прожигающих его разочарованными и ненавидящими взглядами, расходятся, пропуская мать. Она, не размениваясь на мелочи, выносит короткий приговор «Виновен» и вскидывает руку с пистолетом. Раздаётся выстрел. Пуля попадает во мгновенно взметнувшееся перед ним чёрное крыло. Разбивает кошмар болезненно карканье, в котором он слышит обещание «чужой добычей вы не станете». Ричард подрывается с так и не разобранной койки.
Сердце заполошно бьется в груди, он выбегает из палатки, словно гонимый пожаром. Недалеко от неё в траве пара воронов что-то клюет, наверное, именно их он и слышал. Он быстрым шагом идет к реке, минуя сонные ночные патрули. Хочет в неё нырнуть как есть, но вспоминает предупреждение и судорожно избавляется от рубашки и штанов, оставляя их на берегу. Прохладная вода бодрит, смывая остатки сна и возбуждения. Он купается в ней с полчаса, пока кожа не идет мурашками, а зубы не начинают стучать, не попадая друг на друга. Ночной воздух не греет, хоть песок ещё хранит остатки дневного тепла.
— И что же вы творите, Окделл?.. — вопрос заставляет крутануться на месте. Как оказывается, он был здесь не один. Алва, незаметный с воды за порослью камышей и рогоза, приближается к нему.
— Вы не запрещали мне купаться ночью, монсеньор.
— Я надеялся на ваше здравомыслие. Одевайтесь, — он подхватывает вещи, брошенные на берегу, и впихивает их Ричарду в подрагивающие руки. — Вы похожи на выходца. Что вам успел наплести Феншо-Тримэйн?
— Меня убьют.
— Почему в...
— Потому же, почему и Джастина Придда, — наверное, от нервов он совсем теряет страх, раз решается перебить Алву, который мог спросить и не про это. Тот мрачнеет, Ричард уже ждет резкого одергивания, но его не следует.
— Я не намерен вести беседы об этом на трезвую голову. Одевайтесь и пойдемте.
Куда? Зачем? Алва не выглядит злым или сердитым, скорее уставшим, так что Ричард, не желая вызывать первых двух чувств, споро натягивает на мокрое тело рубашку и штаны. Только сейчас он понимает, что выбежал из палатки босиком. И как эр узнал, что он пошел на реку?
В лагере тихо. Теперь ему не приходится скрываться, но он все равно как-то безлико следует за эром, кляня себя и свой язык. У Алвы светло и спокойно. На столе громоздятся карты и книги, горит очаг, в который тот подкидывает тонких дров. Он подталкивает Ричарда к стулу, добротно обитому тканью, и заставляет взять бокал.
— Пейте.
Он пропустил ужин, так что вино на голодный желудок быстро мутит разум. Рокэ устраивается напротив и какое-то время молча сверлит взглядом, прикладываясь к фляжке.
— Сколько сейчас времени?
— Полночь.
Выходит, он проспал всего ничего.
— А теперь я жду рассказ о том, что у вас приключилось, и как вы дошли до этой мысли.
— Монсеньор, я не уверен... — он замолкает, не зная, как продолжить.
— Зато уверен я, — удивительно мягко возражает Алва.
Ричард приканчивает третий бокал, прежде чем начать говорить. Получается местами путанно, он сбивается то на свои мысли, то на попытки зачем-то оправдать или оправдаться, рассеянно теребит кольца, а когда доходит до сна, становится мучительно стыдно, но замолкнуть не получается.
— ... Я готов умереть, вы не подумайте, что я трус, но я хочу, чтобы моя смерть имела смысл, а не... Не ни за что, понимаете?..
Он заканчивает рассказ вместе с четвёртым бокалом и замирает, опустив глаза в пол. Вот сейчас над ним посмеются и выставят вон. Пару минут ничего не происходит. Потом он слышит тяжёлый вздох и шаги, направляющиеся к нему, будто эр, наконец, что-то решил. Взгляд упирается в носки его сапог, а подбородка касаются пальцы в безмолвной просьбе. Ричард подчиняется, поднимая голову.
— Мы были любовниками, но это стало поводом для его убийства, а не причиной. Она заключалась в том, что Джастин узнал секрет, раскрытие которого грозило огромным скандалом. Я не заказывал картину, но догадываюсь, кто это сделал. Решишь трепаться об этом — пожалеешь. Верить или нет — решай сам. Подробнее не расскажу.
Он пытается осмыслить сказанное, пока Рокэ, немного помолчав, вдруг опускается на корточки вровень с ним.
— Я верю в вашу готовность умереть, но пока вы при мне, я не позволю этому свершиться.
Ричарду становится нервно-весело, почти болезненно, губы непроизвольно растягиваются в улыбке. «Я вам верю». Он дергано кивает, перехватывает за запястье чужую руку и коротко прижимается щекой к тыльной стороне, сам не зная, что хочет этим выразить. Рокэ больше ничего не говорит, будто исчерпав запас откровенностей на сегодня. Он не гонит Ричарда прочь, и тот, сраженный усталостью и новым знанием, незаметно для себя усыпает. В этот раз ему не снится ничего.
Глаза разлепляются медленно, нехотя. Неподалёку беседуют двое: вскоре он различает Алву и Бонифация. Что они забыли в палатке порученцев? Он сонно моргает, стараясь не двигаться, пока память щедро подбрасывает события вечера и ночи. От разговаривающих его закрывает широкая непрозрачная ширма, но эр все равно умудряется понять, что он проснулся, и выпроваживает святого отца, по мнению Ричарда более близкого к греху винопития, чем к Создателю.
— Доброе утро, юноша. Как спалось?
До него только сейчас доходит, что он лежит, укрытый одеялом, а не сидит на стуле.
— Доброе утро, монсеньор. Хорошо.
— Славно. У меня есть для вас поручения, но перед этим умойтесь и поешьте.
Он с готовностью поднимается, плещет в лицо холодной водой и быстро съедает остывший завтрак, попутно выслушивая список дел на сегодня. Уже собирается покинуть палатку, как вдруг понимает, что все так же бос, как и вчера. Алва это никак не комментирует, только поднимает бровь и достаёт из запасов гардероба чулки и сапоги. Ричард пытается заверить его в том, что все вернет, но тот только отмахивается.
Три дня проходят в непривычном темпе из поручений и тренировок, после которых он сваливается без сил и не видит кошмаров. Времени на болтовню с Оскаром не остаётся, но он не испытывает по этому поводу особых сожалений. А на четвёртый день генерал Феншо-Тримэйн и три сотни человек исчезают. Алве как будто бы плевать: он лежит в траве, изредка поигрывая кинжалом, подставляя лицо солнцу. Ему удивительно идет загар, хотя Ричарду кажется, что даже рубище его не испортит.
Он устраивается рядом, перебирает травинки и вялотекущие мысли, даже успевает задремать, как сумеречную негу разбивает донесение Клауса. Дальнейшие события захватывают водоворотом, не позволяя остановиться ни на миг. Засада на нарушивших приказ солдат, расстрел Оскара, барсы; обритые, обгоревшие на солнцепеке, повешенные, безумная, бездумная скачка по степи без цели и смысла, разве что он заключается в черной башне в пылающих лучах заката.
В себя получается прийти только когда видение исчезает, а он понимает, что весьма смутно представляет, где находится. Вымотанная Сона устало прядает ушами, так что он спешивается и подводит её к Рассанне, позволяя напиться. Перед внутренним взором встает последний разговор с Оскаром: очередные обвинения Алвы, просьба передать королеве, что тот её любил до самой смерти. И он тоже — сухо звучит в голове. Все любят Катарину, как можно не?.. Сона толкает его мокрым носом в плечо, и Ричард от неожиданности пошатывается, возвращаясь в реальность, в которой он застрял посреди ничего. На его счастье, вскоре он сталкивается с Лово и Клаусом.
Возвращение в лагерь отдает горечью от ожидаемого наказания за неповиновение приказу, которого не случается. Проэмперадор Варасты до глубокой ночи разбирает новую тактику ведения войны. Во втором часу все расходятся, оставляя их вдвоём. Он не чувствует ничего, кроме оглушающей усталости, кажется, Алва тоже.
— Вы что-то хотели, Ричард?
Нет. Да. Какая разница? Неважно, чего он хочет. Выстрел прозвучит, барсов повесят, а в войне не окажется романтики: только грязь, кровь и смерть. Смерть, она же рядом, все пытается подхватить его под руку, с тех пор как погиб отец. «Спросите его об отце, он расскажет правду.» — Ведь так говорила Катарина?
— Как умер мой отец?
Выражение удивленного недоумения выглядит инородно на лице Алвы.
— На Линии, от удара в сердце. Мишель Эпинэ и Диего Салина — наши секунданты — не дрались. Вам нужны подробности?
Что вы рассказали королеве? Почему она говорила, что предпочла бы не спрашивать? Вы ведь можете лгать — мне или ей. Хотя, Катари уверяла, что вы не занимаетесь подобным, что вы не отказываетесь от своих поступков...
— Нет, монсеньор. Я просто не знал об этом, — шелестит он в ответ.
— Тогда идите спать.
— Слушаюсь монсеньора.
Ноги ватные, как и разум. Ворон не сказал ничего ужасно страшного, напротив, понимание того, что у отца был шанс, немного успокоило старую ноющую боль. Тело Эгмонта Окделла было доставлено в Надор с одной свежей и смертельной раной — тут даже особенно кровавого сюжета не придумать. Даже Эстебан погиб более жутко. Так что же напугало королеву? И почему она попыталась напугать его? Последняя мысль оказывается удивительно занимательной. В состоянии полусна-полуяви к нему приходит новая. Пугать человека ответом можно только если хочешь, чтобы он не задал вопроса. Но зачем это Катарине? А ведь эр Август тоже намекал на опасность общения не только с «навозниками», но и в целом. В Олларии у Ричарда и собеседников, кроме него и Наля не было: Катершванцы — в Торке, Берто — в море, Арно — в армии, а Паоло исчез до выпуска. Он и знакомства ни с кем не свёл, помимо Марианны. Но сейчас и королева, и кансилльер, и кузен за сотни хорн от него, так что он может... Он может... Сон завлекает в объятья, и он падает в них с осознанием того, что сейчас стал свободнее, чем когда бы то ни было.
Не обязательно идти с расспросами к Алве или кому-то из генералов, начать можно и с Жиля Понси, который, как оказывается, обладает не только любовью к специфической поэзии, но и желанием пообщаться. Время до поездки к бакранам Ричард тратит на выяснение того, как вообще жил Талиг все эти годы. Он не проникается и толикой любви к Олларам, но понимает, что, в массе своей, люди не особо страдают под их гнëтом. Это открытие не затмевают даже впечатления от внезапного основания Бакрии.
В горном лагере, где они готовятся к штурму Барсовых Врат, собеседников не особо много, но, что Савиньяк, что Вейзель, вполне к нему расположены. Во время очередной тренировки с Алвой, на этот раз с ножами вместо шпаг, тот роняет удивительно приятное «Вижу, что вы, наконец, заинтересовались миром, который вас окружает» отчего по телу прокатывается теплая волна.
Штурм и Дарама потрясают воображение. Их — Проэмперадорскую армию — похоронили ещё в Олларии месяцы назад, но они, словно назло, все еще живы. Алва легко заражает его собственным весельем — пьяным, злым, но не злобным. И Ричард идет за ним вдоль пушечной батареи, радостно соглашаясь, когда тот предлагает выстрелить самостоятельно. Рокэ ласково треплет его по волосам, и он не замирает только потому, что через пару мгновений звучит команда отступать. У него нет крыльев, но ему кажется, что он летит над полем брани — юный, сильный, почти бессмертный.
Смерть скрывается недолго, после отвешивая звонкую оплеуху дважды. Впервые — у Барсовых Очей, когда эр командует взорвать одно из озёр и затопить деревни ниже по течению. Второй раз случается уже на обратном пути, когда в кустах, кишащих ызаргами, они находят мёртвых ворона и орлана.
Алва ухмыляется, вещает про важность «не-проигрыша», а ему вдруг становится страшно до дрожи. Их двое, растительность достаточно густа, он хватается за его запястье, шалея от дозволенности, и вполголоса начинает:
— Монсеньор, пожалуйста...
— «Пожалуйста» что?
— Вы можете мне не верить, но я чувствую, что это не просто, это — как башня тогда, как видение, а я не хочу, не хочу, чтоб вы умирали, ни «победив», ни «не проиграв»...
— Ричард.
— Я понимаю, что я не должен, но я не могу... Но я не хочу, понимаете? Вы не должны мне верить, но сейчас я чувствую, что это важно... — слова превращаются в лепет. Как же, наверное, он жалко выглядит со стороны. К губам прислоняется палец, и он замолкает.
— Тише.
Пальцы оглаживают щеку, стекают по шее на загривок и заставляют поднять взгляд. Алва спокоен и внимателен, будто пытается найти в Ричарде что-то, ведомое только ему.
— Вы считаете, что если оторвете мне кисть, то ваше предупреждение станет более весомым?
Что?.. Он запоздало осознаёт, что все еще сжимает чужое запястье изо всех сил.
— Вам больно?
— Терпимо.
Хватку не удаётся разжать, только немного ослабить. Лицо Рокэ находится едва ли в полубье от него, рука гладит мокрую от пота кожу под воротником колета и рубашки. А ведь он так и не обзавелся своими. Страх исчезает так же, как и появился. Из ниоткуда в никуда.
— Я верю вам, Ричард.
Короткий сухой поцелуй обжигает лоб. Касание губ быстрое и сильное, чем-то напоминает старый сон. Он едва успевает немного наклониться, как Алва отстраняется. Пальцы, наконец, расслабляются. Неподалеку раздаётся собачий лай.
— Пойдемте, нас уже успели потерять.
Ричард чувствует себя каким-то онемевшим, мозг словно отказывается воспринимать информацию, которая в него поступает, вплоть до скорой встречи с адуанами.
— И куда это вас понесло, монсеньор? — интересуется Коннер.
— Да так, хотелось глянуть.
— Оба или один?
— Оба. И куча ызаргов. Мой оруженосец убеждал меня в том, что это — зловещее предзнаменование, — пожимает плечами Алва.
— Монсеньор, так барчук-то ваш дело говорит! — восклицает полковник.
— Его голову иногда посещают светлые мысли, не буду отрицать. Вот и выясним, относится ли этот раз к «иногда». Поторопимся, господа: генерал Манрик по нам явно соскучился.
Сона — умница — устремляется вслед за Моро быстрее, чем он успевает ей дать внятную команду. Ощущение большой беды не отступает окончательно, но, кажется, пока она не стоит у порога. Наконец, получается взять себя в руки. В Тронко они прибывают к вечеру следующего дня.
Город, казавшийся таким маленьким, полон людей. Они наводняют улицы, приветствуя победителей. Атмосфера всеобщих счастья и радости растекается в прохладном осеннем воздухе. Губернатор даёт ужин в своём доме, поспешно, почти ночью. За стол садятся не все: необходимо соблюдать этикет. Ричард подает вино, не прислушиваясь к разговору. В один момент, когда эр тянется в очередной раз чокнуться бокалами, он замечает тёмные синяки на его запястье. Это Ричард так?.. И Алва ещё говорил, что ему «терпимо».
Все рано или поздно заканчивается, и это полуночное торжество не становится исключением. Желудок сводит от голода — он не ел ничего с утра.
— Пойдемте, юноша. Ваш ужин принесут через несколько минут.
Они уходят предпоследними — в столовой остаётся губернатор. Ричард чувствует себя странно: с того внезапного поцелуя они общались исключительно дежурными фразами. Возможно, ему только почудилось, и на самом деле не было ничего. Он почему-то оказывается не в той спальне, в которой жил в прошлый раз. Эта заметно просторнее и светлее. Взгляд рассеянно скользит по не самому богатому окружению, напоминающему о Надоре: горячо растопленный камин, добротные платяной шкаф и письменный стол, бюро с мутным зеркалом с короткой трещиной в углу, пара кресел с побитой молью обивкой, большая кровать у дальней стены с тонким балдахином и узкая в углу, отделённая ширмой.
— Вы могли не заметить, но в Тронко сейчас несколько больше людей, чем в прошлый раз. Скоро титулованным бездельникам надоест провинциальное времяпрепровождение, и мы перестанем тесниться.
— Я понял, монсеньор.
Ричард мельком глядится в зеркало, замечая, что выглядит под стать обстановке: помято и устало. Вскоре раздаётся стук в дверь. Слуга с подносом бесшумно входит в комнату и оставляет его на столе. Еда, конечно, уже остыла, но пагубно на её вкусе это не сказывается — или он просто не замечает этого. Через некоторое время за спиной раздаётся скрип. Он оборачивается и видит как Алва передвигает кресла к камину. В дверь опять стучат: на этот раз приносят корзину бутылок с вином. Ричард собирается подняться, но эр успевает быстрее и вскоре ставит её рядом с ним. Начинает перебирать бутылки, вытаскивает одну и откупоривает.
— Сегодня без кэналлийского, юноша. — В бокал льется светлое, прозрачное вино. — Эпинское лучше кагетского, при всей моей нелюбви к «Слезам».
— Благодарю, монсеньор, — он берёт бокал, в очередной раз роняя взгляд на тёмные синяки на запястье. — Я должен извиниться за то, что причинил вам боль.
— Все в порядке, Ричард, — Рокэ обращает внимание на них, а потом как-то странно, почти любовно оглаживает.
«Они смыкаются вокруг как... Как браслет.» — Проносится в голове у Ричарда, и он насилу удерживается от того, чтобы ей потрясти. Он сделал всего два глотка, так с чего бы подобным идеям зародиться?
— Скажите, вы умеете читать мысли?
— Что?..
— Вы читаете мысли? Быть может, обладаете талантом к астрологии или даром ясновидения? Некоторые научные трактаты говорят о том, что существуют люди, особо чувствительные к колебаниям мирового эфира, которые могут заглядывать в будущее, не осознавая этого. Вещие сны, видения, предзнаменования... Оттуда и все истории о провидцах и предсказателях. Вы верите в приметы, Ричард? В судьбу?
— Нет, эр Рокэ, я не... Я не умею ничего из того, что вы перечислили, — не может же Алва в самом деле предполагать?..
— Из того, что я перечислил, — он перекатывает эти слова на языке как изысканный десерт. — А из того, что не перечислял?
— Я слышу камни. — Если не сейчас, то когда можно будет об этом рассказать?
Рокэ сидит на краю стола, расслабленно покачивая вино в бокале, но после этой фразы почти незаметно напрягается.
— Камни?
— Камни, скалы, горы, алтарь тогда...
— Окделлы — Повелители Скал. Конечно. Они... Не говорили вам о будущем?
Они звучат как двое помешанных. Ричард крайне удивлен тем, что эра ничуть не смущает предмет обсуждения.
— Нет, они злились. Они желали крови. И я был одним из них. — Он сам вздрагивает от того, насколько бесчувственно звучит.
— Вы слышите их и сейчас?
— Нет, сейчас я слышу только вас. — Рокэ почему-то улыбается после этой фразы. — Почему вы спрашивали про видения о будущем?
— Потому что в момент, когда я был готов изменить своё решение, вы очень эффектно начали переубеждать меня.
— Что это было за решение?
— Я хотел оставить в Тронко Вейзеля с Шеманталем и отправиться в столицу.
Неужели эр будет зимовать в этой дыре потому что ему, Ричарду, что-то привиделось? Ощущение первобытного ужаса ещё слишком свежо в памяти и, по всей видимости, отражается на его лице.
— Что вас так испугало?
— Я вспомнил, что тогда почувствовал. Это... Как будто все, что сейчас есть, скоро станет пеплом. Как будто реальность пойдет по швам, а я ничего не смогу с этим сделать.
— Да вы поэт, юноша. — Алва мрачнеет. — А сейчас это ощущение ослабло?
Ричард прислушивается к себе, но находит лишь отголоски оглушающего страха и кивает.
— Хорошо.
— Монсеньор, а вы... Когда-нибудь слышали ветер?
— Нет, Ричард, никогда. Но я не думаю, что вы сошли с ума, — Рокэ вдруг растрепывает ему волосы, отчего в носу щиплет, а горле начинает першить.
— Я могу спросить? — Нет, положительно, если он не выяснит, что тогда случилось, то точно тронется.
— Спрашивайте.
— Почему вы меня тогда поцеловали?
«Почему Рокэ Алва что-то делает, не знает даже сам Рокэ Алва,» — всплывают в памяти слова кансилльера. Эр молчит, и Ричарду начинает казаться, что тот не ответит.
— Должна быть причина?
Конечно, тому могло просто захотеться поиздеваться над ним, не более. Ричард судорожно поднимается, не желая более находиться рядом. Горькая обида захлестывает все его существо, и Алва это, конечно же, замечает.
— Постойте!
— Зачем?.. Вам же не нужна причина для того, чтобы сделать больно. Мне тоже. — Рокэ смотрит странно: так, будто Ричард может его ударить. Он совершенно теряет нить происходящего. Возможно, стоило ограничиться тремя бокалами. Ибо ни что иное, как пьяная лихая смелость тянет его обратно. Только сейчас он замечает какой-то влажно-мутный блеск синих глаз. Взгляд скользит по чужой фигуре, кажущейся не настолько неприступной, как вначале службы. Оллария-Вараста-Тронко. Память будто сдергивает пыльную шаль с воспоминаний, которые собираются в общую картину. — Вам же нравилось… — В горле пересыхает от внезапного осознания, Ричард шумно сглатывает слюну и поправляет себя. — Нравится то, что я ношу ваши цвета, ваши вещи. Кольцо, косынка, рубашки, чулки, сапоги — нравится то, что вы оставили на мне свой след, что остальные это видят, но не смеют сказать ничего, хоть и замечают это. — Не могли не заметить: никто не носил черных рубашек, кроме них с Рокэ.
— Нравится. Как нравится и то, что вы ответили мне тем же, — Ричард, сам не замечая этого, осторожно поглаживает жилистое запястье. Действительно, если бы Алва не хотел, чтобы он заметил синяки, то нашел бы способ скрыть их. — Вы мне важны. В этом причина.
Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. В глазах Рокэ горят огни подобные закатным, но из глубины души появляется знание: его не обожжет, только согреет.
— Я вам верю.
Алва притягивает его к себе, заставляя наклониться. Проводит ладонями вверх, от груди и до щек. Он не держит: только предлагает, оставляя возможность уйти, когда уже на грани, но еще не за ней. Ричард от нее отказывается, и накрывает его губы в неумелом, но искреннем поцелуе. Рокэ, словно только этого и ждал, вплетается пальцами в волосы и стреноживает голенями, не позволяя отойти от стола. Он смыкает руки на спине Алвы, проходясь по лопаткам, и опускает на талию. Рокэ с силой ласкает его язык своим, отстраняется, широко мажет им по щеке, оставляя влажный след, осыпает поцелуями закрытые веки, переносицу и лоб. Он пахнет вином, маслами и потом, и Ричард зарывается в этот запах, приникая еще ближе. Возбуждение прокатывается по телу и оседает в паху, крепнет, наливается. На миг становится стыдно, но Рокэ двигает бедрами, давая почувствовать собственное, и ненужное смущение исчезает без следа. Руки скользят ниже и ложатся на поясницу. Рокэ слегка отодвигается и шепчет:
— На столе будет неудобно, — приподнимается, вжимается сильнее, обхватывая ногами талию. — Ну же, юноша, как синяки наставлять — вы первый, а до кровати нести не хотите. — В его глазах вспыхивают смешинки, а, может быть, Ричарду только кажется и так отражается свечное пламя. Он медлит еще пару секунд, сомневаясь в своих силах, но подхватывает его под бедра. Благо, нужно совершить всего десяток шагов, чтобы уложить улыбающегося — не ухмыляющегося — Рокэ, на кровать. Он вытягивается на ней и манит к себе. Ричард скидывает обувь и колет, оставаясь в рубашке, штанах и чулках и присоединяется к нему.
Рокэ нависает над ним, оставляет поцелуи на подбородке и шее, вылизывает кадык, пуская волну мурашек по спине. Легко расправляется с шнуровкой ворота, освобождая ключицы и слегка прикусывает левую. Задирает подол до груди, проходится влажными поцелуями по ребрам и прикладывается щекой к животу. Ричард приподнимается, чтобы избавиться от рубашки, но Рокэ жестом просит ее оставить, вместо этого стягивая свою. Помогает ослабить завязки на штанах и снять их, свои и Ричарда, и остается в одних чулках, ненадолго останавливаясь. Взгляд скользит по загорелой коже груди и рук, которая явно контрастирует с молочно-белыми животом, бедрами и пахом. Ричард обводит застарелые шрамы, припадает к ним губами. Пальцами ведет по темной поросли от пупка вниз, накрывает член и несколько раз по нему проводит. Рокэ перехватывает его руку и тянет вверх. Мокро облизывает ладонь, прихватывает зубами ободок кольца — Ричард с заминкой понимает, что это то, что когда-то принадлежало Алве. Тот уже избавился от своих колец, и теперь они горсткой лежат у подушки. Он поднимается выше, накрывает губы того в горячем поцелуе и прикладывается членом к члену, подаваясь вперед.
— Вижу, северное питание благотворно сказывается на росте некоторых частей тела…
Рокэ оглаживает его член, ласкает налившуюся головку, размазывая каплю предсемени по ней. Его бы бросило в краску, если бы румянец ранее не залил щеки. Возбуждение крепнет, Ричард тянется вниз, помогая Рокэ совместить члены и обхватить их, и глухо стонет тому в шею. Хочется прикусить ее, оставить метку, как на запястье, но будет же видно… Будто почувствовав его желание, Алва откидывает волосы, открывая плечо. Он дергано его целует, толкаясь в общее кольцо пальцев, проезжаясь каждый раз по его члену.
— Тебе же хочется, — бодает его носом в висок Рокэ. И это «можно» отдается в нем горячей волной.
Ричард впивается очередным поцелуем выше ключицы, кусая и слегка втягивая кожу, чтобы не доставить настоящей боли. Еле слышный низкий стон кажется самой сладкой музыкой, сравнимой разве что с гитарной. Он всхлипывает от того, что Рокэ сильнее сжимает пальцы на его члене, двигается еще несколько раз и замирает, кончая. Семя растекается по светлой, нецелованной солнцем коже и покрасневшему от прилившей крови члену.
— Ложись, — шепчет он, укладывая Ричарда на спину, а сам становится на колени над ним и гладит себя, словно наслаждаясь зрелищем. Ричард накрывает его ладонь, и тот тяжело выдыхает. Постепенно, он начинает толкаться активнее, скользя по его влаге. Ричард обводит большим пальцем то исчезающую, то появляющуюся в кулаке голову, и Рокэ изливается на его живот, пачкая подол рубашки. Он падает рядом и подгребает его, закидывая ногу на его бедро.
Они лежат с десяток минут в полудреме, после чего приходится встать, чтобы окончательно раздеться и оттереть пятна семени. Алва, напротив, накидывает рубашку и халат и, вызвав слугу, требует подогреть воды. Пару тазиков приносят через двадцать минут, и они, наконец-то, умываются. Ричард смотрит за тем как Рокэ расчесывается перед зеркалом, подходит к нему и целует там, где наливается цветом небольшой синяк. У него из своего — только фамильный перстень и кинжал, ему нечего подарить в ответ, но… Когда Ричард поднимет Надор, когда заработают лесопилки и шахты, а бедность останется кошмаром прошлого, он преподнесет Рокэ гранат. Ройи в сумерках светятся, а северные гранаты горят, словно в них заключено черное пламя. А пока он молчит, только смотрит в зеркало, ловя отраженный взгляд Рокэ, который понимает его без слов.