Work Text:
—Все, что должно вас волновать, — сказала Катари, — это что я того желаю.
Пламя свечей дрогнуло и как будто померкло от стыда, не веря сказанному. Или это Дик выдохнул так резко, что заставил огоньки заколебаться?
— Впрочем, — продолжала она, капризно надув губки, словно маленькая девочка, — поступайте как хотите, я никого не неволю.
— Дело не в том, чего хочу я, — протянул Алва и поднял, разумеется, безупречно очерченную бровь (выщипывает он их, что ли?) — Я, признаться, был бы даже не прочь. Но, не говоря уж о том, какое разрушительное действие ваше предложение произвело на нашего юного товарища, — продолжал он, и бросил на Дика еще один обеспокоенный взгляд, — я что-то не возьму в толк, какая радость от этого вам? — Он закинул руку Дику за спину, так что тот отшатнулся в ужасе: что, уже перешел к объятьям? — но всего лишь принялся растирать тому спину между лопаток. — Дышите, Ричард, дышите.
Дик бросил на него сердитый взгляд и отодвинулся еще немного. Если у него и перехватило дыхание, то только от возмущения, и совершенно незачем устраивать сцену заботы об обморочном! Конечно же, герцог Алва глубоко развращен — не следовало идти на поводу у дружеских чувств, возникших под влиянием обстоятельств и об этом забывать. Как бы хорошо ни проявил он себя в последнее время, доверять ему все же не следует. Но королева? И в самом деле — зачем?
Катарина тем временем выпрямилась — такая гордая и такая нежная! — и посмотрела на Алву как будто сверху вниз.
— Не забывайте, господа: хотя ставки высоки для всех, я теряю больше чем вы. Да, если обо всем — о Дороге Королев, о месте свиданий, о нас — станет известно, жизнью поплатимся все мы. Но только я ставлю на кон еще и свою честь — не будет ли справедливо нас в этом уровнять?
И все же, таким способом… — подумал Дик, — если всё в нем, каждая клетка его существа сжалась от возмущения? Катари же не может намекать, что для нее его близость столь же отвратительна, как для него — предложенное мужеложство?
Его снова передернуло.
Но Катари, его прекрасная Катари, его нежный гиацинт, потянулась на цыпочки и посмотрела ему глаза в глаза. Деликатно коснулась его щеки тонкими пальчиками, провела по линии челюсти, так что у него снова перед глазами все поплыло, на этот раз от невыносимого восторга, почти заставившего его душу воспарить, оторвавшись от тела. И подушечкой большого пальца прижала его нижнюю губу, обозначив намек на поцелуй, а потом поспешно отдернула руку, поднося ее к своему рту, как будто прикрывая лукавую улыбку:
— Вы ведь возляжете с Рокэ, если это ради меня, правда?
***
Ричард метался по комнате, как загнанный зверь. Ну, точнее, он надеялся, что похож в своих метаниях на кого-то большого и опасного, а не, например, на маленькую собачку, замученную блохами. Два шага до окна, разворот, три шага до двери. Он застыл с рукой, протянутой к дверной ручке, в очередной раз снедаемый желанием отправиться высказать всё этому самодовольному, мерзкому, распутному, не имеющему ничего святого… в следующий миг он отдернул руку, развернулся на каблуках и снова бросился к окну, чтобы высунуться горящим лицом во влажный, прохладный ночной воздух, запахи дыма и прелых листьев.
Мысли его тоже метались по голове, как мячик в игре в десятки: от ужаса к смущению, от стыда к гневу, снова и снова. Он высказал бы этому негодяю всё, всё, ведь не могла же прекрасная, чистая, неприкосновенная Катари выдумать такую мерзость сама — наверняка это он ее подговорил, а потом выставил дело так, будто это она сама придумала. Ведь он же ясно сказал, что «не прочь», а значит, сам все и затеял — вот Дик бы никогда не признался вслух в подобных желаниях, даже если бы они у него, паче чаяния, и возникли. Вот сейчас он пойдет и скажет…
Но Алва наверняка уже пьян до такой степени, что назавтра не вспомнит, о чем шел разговор. Лучше дождаться завтрака — все равно Дик не уснет, значит, за это время успеет сочинить речь, которую эр не сможет по мерзкой своей привычке вывернуть наизнанку… Но до завтрака предстоит еще тренировка — что же делать, отменить ее и сразу бросить ему в лицо всё, что Дик думает, или с достоинством, как ни в чем не бывало отзаниматься и только потом, умывшись и приведя себя в порядок, потребовать извинений? Вообще, на голодный желудок лучше промолчать, но, с другой стороны, Дика мутило так, что он все равно ни крошки не сможет проглотить. С другой стороны, завтра на завтрак будут булочки с корицей…
***
— Нас ждут через восемь дней. Так что вы решили, юноша, идете?
Синие глаза сквозь розовую жидкость — вино разбавлено по утреннему времени — взгляд лиловый, как у демона. Да еще и эта заломленная бровь — смотрится впечатляюще, надо признать. Ричард пытался повторить его ужимку перед зеркалом, но получается кошки знают что: или обе брови едут вверх, или лицо перекашивает, как у припадочного.
Вот сейчас надо ответить что-то идеально рассчитанное и едкое, но Дик боится, что когда он раскроет рот, его голову разорвет от противоречивых мыслей. В итоге получается лишь невнятное:
— Наверное, нет, не знаю, всё это как-то… — и к щекам снова приливает отчаянный румянец.
— Так все же, советом или помощью?
Что за бред, Алва же полчаса назад был совершенно трезв, хоть и раздражен еще больше, чем всегда, не мог он успеть так набраться, чтобы речь стала бессвязной. Или это у Дика ум заходит за разум, и он не понимает очевидного?
— От вас — ничего мне не нужно! — огрызается Дик, но не может удержаться, чтобы не добавить: — В каком смысле — помощью?
— Я всего лишь имею в виду, везти вас к Марианне залечивать раны разбитого сердца или читать лекцию по мужской анатомии? — Алва разводит руками. — У меня, в конце концов, шкурный интерес, не хочу пострадать от вашей неумелости.
— Ага, — хватается Дик за огрызок мысли, — значит это все же вы всё нарочно подстроили! — и бросает на собеседника торжествующий взгляд.
— Создатель с вами! — усмехается тот, но как-то кисло. — «Не прочь» совсем не значит «сплю и вижу». Просто… отказать ей я тоже не в состоянии.
И, прежде чем Дик успевает как-то развить мысль, резко поднимается, со скрипом отодвигая стул.
— Идемте уж. Начнем, пожалуй, с теории.
***
Дик успевает ощутить, что рука у него немного дрожит, когда он указывает ей на Рокэ. С которым, следует признать за последние дни успел познакомиться с совершенно новой, доселе неожиданной стороны. Так дело не пойдет, и он с решительным видом берет Рокэ за плечо, маскируя этим свое волнение. Это пусть монсеньор в своей страдательной роли переживает, как-то у Дика получится — но они обговорили всё, что могли, и Дик надеется, что хорошо выучил урок.
Катари смеется — голос ее, как звон хрустального колокольчика, от украшенной блестками полумаски разбегаются отраженные искры, словно брызги игристого вина.
— Ах нет, нет, Ричард, наоборот! Я сказала «возлечь», и ты сразу возомнил себе..? Я имела в виду «отдаться»! — и она снова хохочет. — Ах, это так мило, что вы оба… но посудите сами, герцога Алву я знаю уже давно, а он — меня…
Парре, отшаг, рипоста — и уже Дик оказывается в объятиях Рокэ, дрожа, как новорожденный жеребенок. Да нет, какое там — как телок, доверчиво последовавший за хозяином на бойню. Но это же то самое движение, которое на утренних тренировках ему никак не удавалось освоить — а надо было всего лишь двигаться по кругу, а не по прямой, почему Алва не мог просто сказать? Ну да, потому что в этом случае Дик бы не попался так нелепо.
Алва целует его шею чуть ниже уха — и вот странно, со стороны его губы выглядят такими жесткими и холодными, словно вытесанными из камня — а прикосновение такое теплое и мягкое, что Дик против воли немного успокаивается.
Катари сняла проклятую маску и заглядывает ему в глаза. Садится на пушистый ковер в ворохе юбок и вынуждает его опуститься рядом. Улыбается и спускает ему рубашку с плеча. Запускает обе руки в волосы и ерошит, а потом целует в лоб.
Одного этого хватило бы в качестве награды, но она продолжает гладить Дика по голове, пока Рокэ раздевает его, мягко проводит руками по плечам, прижимает к себе, обхватывая за талию, оглаживает бедра и умелой рукой проводит по члену, который всё это время провел полностью напряженным, несмотря на смятение духа.
На его пальцах Дик чувствует смазку — вот надо же, он всегда думал, что приверженцы гайифских удовольствий применяют какое-нибудь масло, а недавно узнал, что чаще в этом качестве используют морисское желе из какого-то пустынного растения, полупрозрачное и пахнущее цветущим лугом.
Руки Рокэ скользят ниже, по основанию члена, и пока одна ласкает яйца — он точно знает, сколько давления надо применить, чтобы вызвать удовольствие, но не боль, и Дик чувствует, как подтягивается мошонка — другая прикасается к сжатому анусу. Пальцы скользкие, прикосновения их уверенны и точны, и тугие складки постепенно разглаживаются, расслабляются от прикосновений.
Когда первый палец проникает внутрь, Катари целует Дика в губы, и в его голове взрывается цветочный водопад. Это чем-то похоже на оргазм, но не совсем, Дик не чувствует привычного раскаяния, напротив, он уверен, что способен еще на многое.
Дальше он, видимо, закрывает глаза, потому что полностью погружается в свои ощущения — которые не взялся бы описать словами, потому что способность к членораздельной речи у него, кажется, временно отнялась.
Когда член Рокэ проникает в него, эта утрата оказывается только к лучшему, потому что если бы он смог выразить словами всю ту нежность, весь восторг, который испытывает от подчинения превосходящей силе, то, наверное, умер бы на месте, настолько это стыдно и мучительно-прекрасно. Но пока голова его пуста, и время сожалений еще не настало.
***
Дик не понял, в какой момент Катари покинула их, но когда, придя в рассудок, поднял голову со скрещенных рук — ее уже не было в комнате. Локти и колени саднило, на душе скребли кошки, от ощущений в центре тела Дик и вовсе попытался абстрагироваться, зажмуривая внутреннее око еще старательнее, чем до этого настоящие глаза. Всё это происходит не с ним — ладонью он вляпался во влажное и уже холодное пятно, его передернуло. Интересно, кто-нибудь здесь чистит ковер хоть иногда? — неправда и ничего не было, и все это Алва наверняка подстроил нарочно, затем, чтобы Дик больше никогда не посмел подумать о Катари в таком смысле…
Кажется, последний пассаж он произнес вслух, потому что Алва, вытиравший его там — пусть уберет свои поганые руки! — влажным и, к счастью, теплым полотенцем, вдруг прервал свое занятие и вскинул взгляд на него.
В желтом свете свечей его глаза казались непроницаемо-черными. Столь же непроницаемым было и выражение лица Ворона, когда он негромко ответил:
— Не льстите себе, юноша. Совершенно незачем приписывать злой умысел тому, что легко объясняется обычной глупостью. А ее, — вздохнул он, — я и так признаю. — И вернулся к своему делу.