Work Text:
На своем сидении Стив сбрасывает ботинки — сначала один звук удара, потом, с запозданием, второй — и закидывает ноги на крышу салона. В зеркале заднего вида мелькают его носки. Белые, две синие полосы у края, чище, чем то, что Джонатану обычно приходится стирать; у Харрингтонов, должно быть, дома была целая прачечная.
— Теснее, чем в фургоне, но ничего, — оценивает он по-хозяйски; к такому тону так и просится похлопать плимут по бамперу, как девчонку. — В Нью-Йорке найдем что-нибудь покруче, а уже там…
Нэнси едет на шотгане. Они убедили её не брать дробовик в дорогу, и её согнутая фигура кажется Джонатану пружиной в ружье; но она расслабляется, когда слышит голос Стива.
— Что может быть круче твоей подставки под ноги?
— Тоже верно, Нэнс.
Стив не подает вида, но Джонатан видит: снова его белые носки и снова согбенная фигура, не умещающаяся на заднем сидении в полный рост. Он ворочается, пока не кладет под голову сумку со свитерами и не роняет ступни на пол. И так он лежит в полудреме двадцатой автомагистрали, прикрыв веки, грезя о кораблях в море и обивке своей БМВ; это Джонатан только воображает — нельзя отвлекаться от дороги. Он за рулем, и он слышал, как легко на трассах вроде такой задремать, убаюканный гладью, и проснуться уже в кювете, за долю секунды до превращения в рубленое мясо. То и дело они проезжают мимо памятных столбов.
Поэтому он расправляет плечи, держит руль крепче и едет дальше.
Иногда, в безлюдных местечках, каком-нибудь «Вы выезжаете из штата Огайо», когда движение затихает, и очередной лесовоз не успевает догнать их, ему начинает казаться, будто они снова на Изнанке, просто протянутой вдоль всех Штатов. Усталость поселяет в мозгу странные мысли. Будто бы из пейзажа Среднего Запада проглядывают нити, и, стоит потянуть за них взглядом, как мир распадется на алый и серый, вывернется ватой наружу, как старое пальто. Только они ничего не заметят и продолжат ехать.
…Нэнси обещала сменить его на следующей заправке. В ногах у нее термос с вином, но она курит в открытое окно, и, когда оборачивается, в глазах у нее лихорадочный, странный блеск — который Джонатан молча называет экстазом определенности. Такими темпами до заправки он не дотянет. Они на том часу дороги, на котором все, что можно обсудить из неважного, уже обговорено, и молчание похоже на пробку в бутылке шампанского. Все здесь одного и того же мнения: нужно подождать, пока они не доберутся до места, где исход запачкает их меньше всего. Необходимости решать все сейчас нет. Это, в конце концов, не конец света.
Нельзя забываться — иначе кювет и столбик, как засечка на огромной американской стене. Джонатан по привычке включает кассетную магнитолу, и салон бывшего плимута Теда Уилера, ныне плимута Нэнси Уилер, заполняет Пол Саймон, отправляющийся в Грейсленд. Кассеты Джонатана где-то в багажнике вдруг отдаются в нем фантомной болью.
Нэнси прыскает, совсем по-ребячески.
— Знаешь, — говорит она, — в данный момент я бы предпочла послушать The Clash.
— Оставь! — возмущается Стив. Он является Джонатану как наяву: растрепанный голос, растрепанные волосы, лицо, выбитое из сна; и ресницы у него хлопают.
— Стивен Харрингтон, — интересуется Нэнси елейно; кольца дыма сходят с её губ слаще ярмарочной сахарной ваты, — меня давно волновал вопрос: какую музыку вы предпочитаете?
— Так про The Clash ты все знаешь, а про меня — нет? Все с тобой ясно, Нэнси Уилер.
— Все, что я знаю про The Clash, — смеется она, — это то, что они мне даже не нравятся.
Она веселится, но Джонатан замечает в её лице неловкую легкость: будто бы ей непривычно обмениваться поддевками, не ожидая ответной злобы. Ему не всегда нравится признавать это, но Нэнси и Стив естественно хороши вместе, когда толкают и тянут в один ритм.
— Если что, — говорит он, — у меня все равно нет никакой другой кассеты.
Но они не слышат: и только тогда Джонатан понимает, что, возможно, Стива пьянит то же облегчение.
Они заправляются на въезде в Харборкрик, где придорожные дайнеры тонут в пятидесятых, тщательно пытаясь сгладить очевидное: рядом разливают самый поганый и самый дорогой бензин, который вы когда-либо видели, и нефтяной кризис уже давно ходит в среднюю школу, и Элвис умер, и ничего уже никогда, право слово, не будет как в пятидесятых. Пока Нэнси возится с бензином, они со Стивом неприкаянно скитаются по бетонному морю посреди «Вы въезжаете в Харборкрик», в том месте любого города, в котором он неотличим от леса. Стив покупает им пару банок пива (Джонатан откатал свои километры и может отдыхать хоть до самого Нью-Йорка); Джонатану почему-то ужасно хочется хороший молочный коктейль из дайнера, этой картонной декорации на тему пятидесятых. Он находит это слегка странным: дайнер в Хоукинзе закрылся до его рождения, и он готов клясться, что в жизни не пробовал ни одного хорошего, настоящего коктейля из тех, про которые, бывало, распространялся Боб или мама, вспоминая.
— Я скучаю, — признается ему Стив, прислоняя холодную банку к его скуле, — по своей красотке. — Снова тоном, с которым похлопывают машину по бамперу.
— Я тоже скучаю, — признается Джонатан в ответ. — В Нью-Йорке нам бы точно не помешала твоя прекрасная бита.
— Я был бы разбойником с большой дороги, или грабителем поездов, знаешь, как Джесси Джеймс, героически зарабатывал бы нам на жизнь…
— …а Нэнси бы, — подхватывает Джонатан, — писала про тебя репортажи и просила меня снять тебя с десяти разных ракурсов, чтобы утереть конкурентам нос. И ты бы позировал.
Стив тычется в его щеку банкой: на, выпей, тебе не повредит. Джонатан принимает пиво из его рук, и на миг это все тоже кажется ему необычайно странным: как давно они двое мутузили друг друга в переулке за кинотеатром? Если бы тогда кто-то сказал ему, что однажды со Стивом Харрингтоном рядом будет так легко, Джонатан, должно быть, посчитал бы это издевательством.
— За Нью-Йорк! — предлагает Стив тост; банки звенят друг об друга, как свалочный металлолом, и они выпивают так быстро, чтобы не успеть прокомментировать тост излишне.
Нэнси окликает их: можем ехать, парни! Стив галантно, как фокусник, достает из рукава бутылку содовой и пачку жевательной резинки.
— Нашему, — кланяется он, — бесценному водителю.
Нэнси принимает дань и легко пихает его обратно на заднее сидение, на его лежбище, где он охраняет хрупкие предметы и занимается неуместным комментированием. Джонатан колеблется — и присоединяется к нему. Стив трясет головой в сторону шотгана, но в его пинках и попытках высвободиться мало энтузиазма.
— Знаешь, — говорит он негромко, когда Джонатан устраивается головой у него в сгибе локтя, — если бы мне сказали, что меня будет катать по округе Джонатан Байерс, четыре года назад, я бы подумал, это такой прикол. Так держать, Джонни!
— А что насчет Нэнси Уилер? — Плимут заводится. Нэнси снова включает музыку; с пленкой, кажется, что-то не то, потому что Пол Саймон продолжает ехать в Грейсленд, даже если песня уже давно должна была смениться.
— Любой парень в Хоукинзе, хоть сейчас, хоть четыре года назад, мечтал бы, чтобы Нэнс Уилер его покатала.
Нэнси хихикает. Руль машины её отца ложится под её руки как-то по-особому; как будто это её по праву или как будто она единственная здесь знает, куда она едет. Для её фамилии — в самый раз.
Когда они выезжают из Харборкрик, становится почему-то очень тихо, и швы в небе над озером Эри начинают расползаться. Но Джонатан не дает Изнанке вырваться наружу: он прикрывает глаза, сжимая сумку с камерой одной рукой, и уплывает в дремоту. Пусть взрыв подождет, пока они не будут готовы.