Work Text:
уважаемые слушатели. городской совет попросил меня напомнить, что в этом году церемониальное украшение рождественского дерева не будет включать в себя ритуальное жертвоприношение во имя Дроидоголовой. пожалуйста, оставьте дома свои старые учебники, школьные тетради и формулы для постройки межгалактических кораблей: они прослужат вам в качестве подставки под ваш утренний кофе ещё долгие, долгие годы.
— Вот блин, — Стелла откинулась на спинку кресла. — А я так хотела сдать им все твои черновики.
Она уже зажмурилась и даже вскинула руку, готовая отбивать брошенный в ее сторону мелок, ластик, огрызок карандаша или — если угроза принести в жертву расчёты какой-то незначительной мелочи, вроде изменения скорости света в районе между пиццерией “У дядюшки Цзяоцю” и боулинг-кортом, оказалась настолько ужасной — магнитик со смешным утенком, но оказалась разочарована. За ее возмутительным заявлением последовало лишь едва слышное:
— Не смей.
И доктор Рацио даже не повернулся в ее сторону.
Зануда — он даже перед праздниками зануда; Стелла надула губы и со скрипом развернула свое кресло, оттолкнувшись от стола ногой. Силы для этого она приложила слишком много, потому что кресло успело сделать полный оборот вокруг своей скрипучей оси, прежде чем затормозить. Лаборатория пошаталась перед глазами ещё с пару секунд, а когда наконец пришла в свое естественное положение — без всяких пляшущих пробирок и застрявших под потолком облаков сомнительного происхождения, — явила доктора Рацио в позе, которая тоже очень быстро превращалась в его естественную: подперев щеку рукой, со всем вниманием, обращённым к старенькому радио.
А, ну конечно же.
Стелла фыркнула.
председательница городского совета госпожа герта — которая была избрана исключительно законным путем — сообщила, что во всех этих жертвах нет никакой нужды. по ее словам, Дроидоголовой достаточно будет одного ее присутствия, чтобы обратить свое внимание на нашу скромную общину. госпожа герта — редкий бриллиант. госпожа герта — непревзойденный гений. госпожа герта…
Радио резко замолчало.
Стар Рейл — затерянный в пустыне городок всего-то на несколько сотен человек (от двух до четырех, в зависимости от дня недели, и до шестисот, если считать подземную цивилизацию карликов под боулинг-кортом) — был идеальным местом для всякого любопытного носа. И особенно — для носа ученого, которому не терпелось уже раскрыть все его тайны, исследовать все его аномалии и понять, наконец, с какой закономерностью здесь меняются стороны света. Стар Рейл отвечал на многие вопросы: например, что заставит доктора Рацио, очарованного голосом местного диктора, выключить наконец радио.
Вывод: восхваление председательницы городского совета. Некоторые вещи не мог смягчить даже этот прекрасный, глубокий, слегка, признаться, механический, но в этом был тоже свой шарм, голос.
— За-ну-да, — припечатала Стелла. Нащупала за спиной стол и оттолкнулась от него снова — в этот раз применив ровно столько силы, сколько было нужно, чтобы подъехать к доктору Рацио поближе, и не врезаться при этом в его драгоценные пробирки и непонятного вида механизмы. — Что делать собираешься?
Доктор Рацио уже открыл было рот, чтобы невероятно скучно и предсказуемо ответить, что он собирается работать — да, Стелла, и даже в рождественскую ночь, и нет, его не интересуют церемониальные украшения, и именно для этого — для разговоров с людьми и наблюдения за местными социальными мероприятиями — он ее и нанял, и…
Но радио рядом с ним вдруг зашипело и подмигнуло зеленой лампочкой.
уважаемые слушатели. я знаю, что вы, как и я, заинтересованы судьбой нашего дорогого ученого, доктора веритаса рацио.
— Дорогого, — прыснула Стелла, за что получила только суровый взгляд в свою сторону: этот самый доктор Рацио был куда больше заинтересован в том, что своевольное радио решило ему сообщить.
Ну, и еще в том, чтобы его не поймали за краснеющими ушами. Какой позор для его репутации.
в таком случае, вас обрадует следующая новость: в этот раз его упоминание является следствием не моей — вашего покорного диктора — своевольности, но обращения самой госпожи герты. всего четыре минуты и тринадцать секунд назад госпожа герта написала мне, пользуясь своим секретным номером, который известен только ее друзьям — что заставляет меня подозревать, что она обращается не как избранная исключительно законным путем председательница городского совета, но как одна из жительниц нашего города, такая же, как и вы, мои уважаемые слушатели.
итак, госпожа герта написала мне с предложением пригласить моего — то есть, нашего, уважаемые слушатели — дорогого ученого, доктора веритаса рацио, на церемониальное украшение рождественского дерева. она написала, и я цитирую: “скажи, что это мое распоряжение, если так будет надо”.
Следующие слова таинственного — и весьма очаровательного, если судить по реакции Веритаса “каменное, ой, простите, гипсовое лицо” Рацио — диктора потерялись за громким смехом, которым разразилась Стелла. Само сообщение — да и тон, с которым его во всеуслышание зачитали, — может, и не было настолько забавным, но вот доктор Рацио, известный своей патологической безэмоциональностью, хронической бессердечностью и невозможностью быть разжалобленным даже самой слезливой и грустной историей про погибшего хомячка — еще как!
Потому что доктор Рацио прятал свое весьма, на самом деле, легко возмутимое лицо в ладонях, точно это не он с лёгкостью разбивал сердца всем студентам, кафедре и даже случайным бариста, решившим рискнуть и оставить свой номер на салфетке вместе с его заказом. Доктор Веритас Рацио, дамы и господа! Впервые оказался пойман с рукой в кармане, но тот оказался дырявым, и оттуда выпали абсолютно все слова!
Кресло под Стеллой скрипнуло и угрожающе накренилось, сжалившись над настоящим арендатором маленькой лаборатории. Намек был понят в ту же секунду: Стелла ойкнула, схватилась за край стола и подскочила на ноги, чтобы исполнить наконец свои ассисентские обязанности. То есть — морально поддержать нанимателя.
— Ну, ну, — протянула она, хлопнув раз доктора Рацио по спине. — Разве это не как во всех твоих романах? Даже официальные власти считают, что из вас просто идеальная пара, и решают помочь в…
— Это сюжет из юношеской антиутопии, Стелла.
— С романтической линией!
а теперь — слово нашим спонсорам.
чувствуете усталость? плохо спите? переживаете о беспрерывно растущем разрыве между средним и низшим классом? потеряли аппетит? считаете, что нынешний мир в таком, как он есть, виде не должен больше существовать? нужен отпуск? отель “грёзы” — ваш ответ на все вопросы! номера с видом на пустыню и на бескрайнее черное море неизвестной материи. бассейн, игровая комната, детская зона и секретный коридор на третьем этаже, от посещения которого просим отказаться всех постояльцев. и от посещения детской зоны тоже. завтраки включены в цену!
отель “грёзы” — семь воскресений в неделю!
При всех своих прочих странностях, иногда Стар Рейл ничем не отличался от обычных городов своего типа: ёлка на площади перед зданием городского совета вела себя, как и полагается обычной ёлке. Стояла себе спокойно, зеленела и не пыталась прочитать ничьё будущее или уговорить ничего не подозревающих жителей присоединиться к кампании по переработке макулатуры; словом, была настолько обыкновенной, что одно это уже вызывало подозрения. Рацио держался вдали от разряженной в ярко-красные шапки и оленьи рога толпы — пришлось признать, что сегодня его не так заботили все местные странности. Стелле он, конечно, сказал, что явится всего лишь понаблюдать — но она раскусила его в ту же секунду.
— Ага, — заявила она, натягивая по брови свою смешную розовую шапку в виде неизвестного науке животного. — Я тоже вот. Наблюдать буду. За Жуань Мэй.
И сбежала, стоило им только подойти к площади. Рацио остался один.
Наблюдать.
Диктора с местного радио никто никогда не видел: он существовал исключительно как голос — красивый, глубокий, чарующий и с весьма привлекательными механическими нотками, но увы, только голос. Он никогда не появлялся на людях, и даже старая Цзинлю не могла сказать, когда же он появился в городе — словно бы он, как и само радио, был здесь всегда.
Но, вопреки всем разумным доводам.
Рацио надеялся.
Он пробегался глазами по пёстрой толпе в надежде, что хоть какое-то лицо покажется ему достаточно незнакомым — хоть кого-то он увидит впервые, и хоть кто-то напомнит ему таинственного диктора. Раз уж его пригласили — раз уж даже Герта сказала его пригласить…
Никого.
Старая Цзинлю с гирляндами. Цзяоцю, хозяин пиццерии, со связками острых перцев в руках. Безликий Недотёпа, который живёт в стенах — даже он явился, чтобы положить под ёлку ящик почему-то лимонов. Секретная полиция госпожи Герты, замаскированная под восковые куклы с ее же лицом. Аста, вырезающая снежинки из налоговых деклараций.
Рацио потянулся уже за телефоном — достаточно старый, он ещё ловил радио, и можно было бы проверить, не описывает ли местная станция прямо сейчас церемонию украшения ёлки, речь госпожи Герты и может быть — но только может быть! — прическу самого доктора…
— Ты!
Стелла возникла вдруг рядом — за прошедший час она успела потерять свою шапку, растрепать волосы и обзавестись темно-розовым следом от помады на щеке, и выглядела теперь до неприличия довольной.
Рацио вздохнул.
— Я. Вижу, твое празднование проходит успешно.
— А то! — она вскинула гордо голову. — Я тебе говорила, у меня просто аст-ро-но-ми-чес-кий ризз!
— Иногда я жалею, что именно мне выпала честь тебя понимать.
— Да-да-да, а теперь слушай, — Стелла схватила его за локоть и неприлично ткнула пальцем в сторону школы, пустующей из-за праздников и каникул. — Я же не зря свой хлеб ем; мне знаешь, что сказали? Твой Скрюллум — он во-о-он там. Ждёт тебя.
Если она и засмеялась Рацио вслед — что же, ей было простительно. В этот раз. Рождественское чудо и все такое.
уважаемые слушатели. в столь трепетный момент только к вам я и могу обратиться за поддержкой.
Перебиваемый редкими помехами голос лился из старых громкоговорителей под потолком школы. Рацио замер в пустом холле, растерянно оглядываясь по сторонам: Стелла, конечно же, не уточнила, в каком из сорока восьми кабинетов (не считая спортзала, раздевалок, кладовых, столовой, учительской, и мигрирующего кабинета естествознания, который разместился между вторым и первым этажами) его ожидают.
ожидая момента нашей встречи, я не могу избавить себя от бесплодных размышлений. гадание о будущем не изменило ещё ничьей судьбы; однако, уважаемые слушатели, вам ведь знакомо это чувство?
Подсказка, впрочем, быстро нашлась сама.
Всего-то и нужно было, что идти на голос.
безграничное множество вероятностей. и все же, нехотя, даже самый рациональный разум будет возвращаться исключительно к расчетам пессимистическим. полагаю, в этом мы с вами не так сильно отличаемся.
Столько возможных мест для для первой встречи: Рацио представлял себе учительскую, кабинеты биологии или физики, подумал даже раз о столовой и о двух кладовых, но — совершенно не ожидал спортзала.
Где-то за окном взорвались первые фейерверки. Дверь в пустой школе скрипнула едва ли не громче.
доктор веритас рацио. надеюсь, вы простите мне мой вид.
Рацио моргнул.
Он не ожидал спортзала, но — хотя бы это было одним из возможных вариантов; в школе были кабинеты и была учительская, куда более подходящие для встречи, были кладовые и был этот самый спортзал — пусть подходящие меньше, но все ещё бывшие частью самого обычного, приземленного (насколько это слово было применимо в границах этого города) набора вероятностей. Ни разу — даже мимолётно, даже в витке самоуничижения, даже ведомый поднимающей то и дело свою безобразную голову тревогой — он не подумал, что встретит его все то же самое радио.
Оно стояло на столе, едва выхватываемое из полутьмы единственной зажженнной свечой. Подмигивало знакомо зелёными лампочками. И было, без сомнения…
— Мистер Скрюллум, — Рацио подошёл осторожно ближе, всматриваясь в темноту за столом. Может, его обмануло зрение?
Или, ещё хуже, это одна из разыгравшихся невовремя местных аномалий? И вместо так ожидаемой встречи ему предстоит играть в не совсем юного детектива, пытаясь вернуть…
вы будете частично правы в своем предположении. нет, я не представляю из себя радио немного устаревшего образца; но я хотел бы, как выражаются обычно в художественной литературе, “поддержать интригу” ещё некоторое время. у меня есть на то причины.
— Мне стоило догадаться.
Итак, мистер Скрюллум мог его слышать. Мог ли ещё и видеть? Наверняка да.
Рацио опустился на стул. Зелёные лампочки на радио вряд ли служили ему глазами, но взгляд свой Рацио все равно направил несколько ниже — на отбрасываемую тень.
— И все же. Вам не кажется это нечестным?
возможно. у меня есть свои подозрения на ваш счёт, доктор рацио, и свои предположения о линии вашего поведения. даже если судить о ком-либо, исходя из лишь обрывочных данных, крайне неверно… заранее приношу свои извинения.
— Вы просите меня простить довольно многое, мистер Скрюллум.
Рацио покосился в сторону. Гимнастические стенки, два баскетбольных кольца, собранная под потолком волейбольная сетка, которая разделяла спортзал пополам во время соревнований. Никакого признака человеческого присутствия.
Был, конечно, ещё один вариант. До смешного простой.
верно. это портит ваше первое впечатление?
— Ничуть. Строго говоря, мое первое впечатление уже сложилось — в тот же день, как вы потратили пятнадцать минут программы на речь о моей причёске.
Радио отозвалось низким, таким же механическим смехом; так, наверное, смеялась бы кофеварка в лаборатории, если бы вдруг обрела сознание — мысль странная, но среди прочих аномалий Стар Рейла вполне уместная.
И Скрюллуму почему-то подходящая.
я говорил от лица всего города.
— Неужели городу есть дело до длины моих волос?
Рацио вскинул резко — до того, что перед глазами вспыхнули яркие круги — голову, осматривая застеклённые трибуны. Пустые, как показалось ему изначально, но стоило только усыпить чужую сияющую зелёными лампочками бдительность, и привыкший к полумраку взгляд выхватил на пластиковых разноцветных стульях постороннюю фигуру.
Фигура смотрела прямо на него; в одном Рацио ошибся: чужая бдительность сияла вовсе не зелёным.
Но холодными, голубыми диодами.
ах.
Фигура поднялась с места. Высокая — гораздо выше обычного человека, и точно обычного человеческого тела не имеющая. Подобие его — голова, руки, торс, выхватываемые всполохами свечи и редкими вспышками далеких фейерверков; белые и фиолетовые звезды отражались на ее плечах, и мозг сам по себе уже дорисовывал скрытые за ограждением трибун провода, металлические шарниры и шестеренки — использовались бы в подобной конструкции шестеренки? Или даже для нее они были бы уже слишком устаревшими?
три минуты и пятьдесят восемь секунд, — отозвалось удивительно довольным тоном радио. — видите. мои суждения оказались верны, доктор рацио.