Work Text:
Хуайсан обернулся – но двери не было.
Сдвигая брови, он прошел дальше; второй подъезд.
Нахмурился сильнее. Поморгал.
Еще не проснулся, наверное…
Высокий парень рядом сдерживал ухмылку, поджимая губы.
- Додумался, что ли, наконец?
Хуайсан, хмурясь, вернулся обратно.
На месте подъезда стояла скамейка, а за ней – простая, серая дверь.
Скамью парень сдвинул, и Хуайсан зашел внутрь.
За окнами автобуса тихо перекатывались улицы, освещенные солнечным светом.
Шли люди, смывались тихо по стеклам.
Хуайсан почувствовал, как по щекам катятся слезы.
Горло перехватило, и он уткнулся губами в запястья, сдерживая рыдания.
Кто-то громко вздохнул рядом, явно раздраженный.
Парень напротив сочувственно поджал губы, прикрывая глаза.
Хуайсан не мог остановиться, слезы катились по щекам, из горла выдавливались всхлипы.
Чего было жалеть?
Кто в этом виноват?
Он знал, что виноват сам – но просто не мог остановиться.
- Зачем это?
Пассажиры потупили глаза – кто-то - усмехаясь, кто-то – тоже пуская дорожки бессмысленных слез по щекам.
- Смотри! – его лицо прижали к стеклу. – смотри, смотри! Вот, что ты мог бы сделать, вот, чего ты мог бы добиться!
Стекло немного охлаждало кожу.
Хуайсан задержал дыхание.
Смотреть было невыносимо. Он дернулся, скидывая чужие руки и выпрямляясь.
- Ну хорошо, теперь-то что? Теперь какая разница…
Нет, разницы не было. И смысла тоже. Изменить ничего было нельзя, и вернуться назад нельзя было тоже. Все застряли здесь, на этом автобусе, и не могли ничего сделать, ничего изменить.
И зачем они здесь – тоже неясно. Не могут вернуться и исправить свои ошибки. Просто здесь, и то, что есть у них – это сейчас, и больше ничего.
Хуайсан смотрел в окно.
Мимо проплывали шансы, случайные встречи, которые он потом затирал в воображении.
Окно стояло высоко; почти проносило его сквозь воздух, удерживало в лесном тумане.
Мимо проплывали минуты и часы его жизни.
День, когда он просто молча остался дома и разбирал вещи – собирал старую одежду на выброс и складывал новую.
Потом вечером пил соджу – просто так, рядом с раздутым пакетом одежды на благотворительность.
Сидел у окна, не творил, не работал – просто сидел, прожигал жизнь, смотрел на пикирующие снежинки.
Смотрел на бледное небо, угадывал сереющие контуры облаков.
Сейчас, из автобуса, день сочился едкой кислотой сквозь туман, проедал возможности и умения.
Защититься было нечем.
Голый, как улитка без раковины, он осознавал утерянную возможность действия, но не мог искривить янтарь в капле.
--
На его плечо легла рука, и он вздрогнул.
Ожидая очередных утешительных потуг, он напрягся и почувствовал злобу.
Закусил губу и повернулся.
Струной пробежало удовольствие.
Перед ним стоял его брат.
--
Не Минцзюэ рано пошел по бизнес-тропе.
Еще будучи в университете, сумел защитить бакалавра по нужной специальности и заработать денег.
Удачная тема научного раздулась, поглотив новые раздачи, и уже к тридцати годам он обзавелся недвижимостью в неплохом районе Пекина, машиной и даже загородным участком, хоть и без дома.
Встречался с несколькими потенциальными невестами.
Дошел до свадьбы почти с одной – в последний момент все отменилось, и Хуайсан провел ночь в окружении красивых стульев, хорошей выпивки и относительно бодрого брата.
Прохладный сливочный торт хорошо ложился на крепкие напитки.
Взгляд брата немного обжигал; будто мимо голого локтя проносились тлеющие угли.
Они тогда сидели вдвоем, пили противные коктейли из остатков, что мастерил Хуайсан, и подъедали сырные шарики с чесноком и торт.
Разъезжаться потом не хотелось – Минцзюэ поехал бы в пустую квартиру, а Хуайсан – в холодную комнату отеля. Так что выбрали оптимальный вариант – заселились в отель и решили спать на двухместной кровати.
Включили телевизор.
Зевая, Хуайсан включал свои любимые песни.
Они пили красное сухое, передавая бутылку друг другу.
Хуайсан перестал уже кривиться от кислого послевкусия и чувствовал, как размазывается по казенным белоснежным подушкам, подмятым под смятую сорочку.
Минцзюэ рядом отстраненно смотрел в полузаштренное окно.
Хуайсан ткнул его, и Минцзюэ повернулся, обжигая внезапно вспыхнувшими глазами.
Огонь погас почти сразу, будто окунутый в кисель.
Хуайсан полусонно приподнял руку, поднося ее ближе. Коснулся щеки брата, прикрывая веки. Хотел выразить тоску, и сочувствие, и какого-то рода проклятие.
Щека брата придалась ближе.
И ноги, и локти – все казалось душными стенами, которые хотелось преодолеть.
Он протянул шею ближе –
И губы соприкоснулись.
Губы обдало теплом и кислым облаком вина.
В мозгу словно зажегся огонь в отдаленной комнате.
Постепенно осветлялся, пока губы двигались друг другу навстречу, пока языки нежно касались и поглаживали друг друга.
Очнулся, когда его ладони уперлись в плечи брата, а внутренние стороны бедер сомкнулись плотно вокруг колен брата.
Он терся навстречу, растеряв все разумные объяснения. Неважно, что ждет их завтра – сегодня он был здесь, и касался там, где не мог касаться раньше.
Язык брата обволок его, и он задохнулся.
Сцарапал кожу с плеч брата, выгибаясь навстречу.
Отдаленно осознал, что снимает сорочку, а брат облизывает его соски своим широким горячим языком.
И – он не оттолкнул его голову, а притянул ближе.
Дышал и ощущал дыхание брата на каждом своем вздохе.
Не мог насытиться ощущением сомкнутых губ – и тянулся к ним снова и снова, вталкиваясь и сплетаясь, и сплетаясь снова.
Он отдаленно помнил, как они отдрочили друг другу, вылизывая друг другу рты.
И засыпать не хотелось, и он заранее бесился, что брат все забудет и спишет на алкоголь. И он скинул с них одеяло, белое, идеальное одеяло – и стянул с брата трусы. Обхватил его губами и облизнул, прикрывая глаза. Минцзюэ засыпал; дернулся, и еле слышный стон сорвался с его губ.
Хуайсан, опомнившись, моргнул.
Выпрямился.
Окно их комнаты в отеле было плотно зашторено.
Если подумать, даже неясно было, кто лежал сейчас рядом с ним.
Он понял, что сейчас один, совсем один – нет никого рядом с ним.
Волны убаюкивали его. Маяки вставали во снах. Рядом кто-то был.
--
Утром почувствовался запах поджаренного хлеба.
Хуайсан зажмурился.
Тело наполнял теплый расплавленный металл.
Шторы были сдвинуты, и окно затуманенным белым квадратом вставало над руинами простыней и скомканных подушек.
Хуайсан прикрыл веки, вслушиваясь в запахи и звуки.
Не было смысла тянуть раскинувшееся небытие, и он скинул ноги с кровати, вставая навстречу новому дню.
Голова немного кружилась после вчерашних возлияний, но он дошел до кухни и тяжело опустился на стул, скользя взглядом по широкой спине брата.
- Проснулся.
Брат не повернулся, но скинул пару тостов на тарелку, параллельно бросая на сковороду с яичницей куски колбасы.
Хуайсан хмыкнул.
- Ты давно проснулся?
Минцзюэ согласно замычал.
Завтрак прошел в относительной тишине.
Хуайсан вызвался помыть посуду.
Неужели это так и останется? – думал он, принимая тарелки и намыливая их.
Этого не хотелось.
Он закрыл кран, отставляя тарелку в раковину и поворачиваясь к брату.
- Вчера, - начал он.
Минцзюэ захлопнул дверцу холодильника с такой силой, что задребезжало все внутри.
- Мы вчера целовались.
Хуайсан смотрел в окно, где мягкий снег подтаивал, оголяя землю.
После продолжительного молчания он повернулся к брату.
- Ты…
- Прости, Хуайсан, прости, пожалуйста! Прошу, просто постарайся забыть, я был не в себе, прошу, только не уходи!
Хуайсан застыл.
- Я был не в себе, такого больше не повторится, я клянусь! – Минцзюэ сгорбился, вцепившись руками в волосы.
- Я много выпил, и я не осознавал, прошу, прости!
Хуайсан чувствовал, как легкие наполняются жгучей злобой и обидой.
- Да черта с два!! – Минцзюэ вздрогнул. – я уже заебался!! Иди сюда! – он схватил Минцзюэ за ворот белой свадебной сорочки, притягивая ближе. – Черта с два ты пойдешь на попятный! Отвечай за свои действия!
Сейчас, в приглушенном, но все же дневном свете, все нуждалось в подтверждении.
- Отвечай!! Ты хотел меня?! Отвечай!
Минцзюэ сжал зубы. Лицо его побелело.
Завтрак летел к чертям, со своими манящими запахами и насыщенностью.
А он стоял, возвышаясь, и каждая секунда томила ожиданием, и злобой, и надеждой.
- Я хочу тебя!
Хуайсан застыл, зажимая губы зубами – но слов было не остановить.
- Эта чертова свадьба, знаешь что? Хорошо, что не состоялась!
Его трясло.
- К черту твою невесту, и к черту тебя тоже! Ебитесь вы все!!
Он отвернулся, отыскивая взглядом свою сумку.
Отдаленно вспоминал, с какого адреса теперь вызывать такси.
Тогда он так и уехал – в сорочке, что долго потом пахла братом.
Уехал и даже не обернулся, заблокировал номер брата и откинулся в болото случайных встреч.
--
Сейчас, освещенный прерывающимся светом из окон автобуса, снова стоял брат.
Огонь затух в его глазах.
Он стоял в своей белой сорочке, глаза смяты под нависающими веками. Качался вместе с движением автобуса, колыхаясь, как водоросли на морском дне.
Глаза зафиксировали его и постепенно набухли блеском, натужно раздвигая веки.
- Х… Хуайсан?
Хуайсан запаниковал.
- Брат.. так значит, ты тоже…
Они двинулись ближе друг к другу и замерли.
Мир, что сдвинулся вокруг них, стеснял чужими песнями, чужими радостями.
Миндзюэ не отвечал.
Прикрыл веки, и плечи его опустились еще ниже.
- Ты тогда ушел, из того отеля, помнишь…
Хуайсан почувствовал, как зубы постепенно застывают в ледяной корке.
- И я… я тогда позвонил Сичэню, а потом… потом просто… Тогда обещали мороз, и я сел на первый попавшийся пригородный автобус.
Ехал, не вслушиваясь в остановки.
Снег заметал его окно, бросался в веки.
На последней остановке он вышел.
Толпы спешили дальше от леса, скорее к теплым домам.
Он остался на станции.
Спустился.
Вокруг вставал лес.
Недолго думая, он направился прочь от света и звуков.
Пока ноги шли, даже наслаждался.
Постепенно холод начал просачиваться сквозь перчатки, выгрызая кожу.
Ноги – это следующий шаг.
В белеющей тьме он не видел почти ничего.
Снег обволакивал его со всех сторон.
Горизонт вставал размазанным градиентом, оранжевым в отстающих городских огнях, сине-серым – дальше.
А путь лежал именно туда – дальше.
Снег, что уже пропитал весь воздух, был невидим. Светло было вокруг, но источника света не было.
Он шел все дальше.
Темные, покореженные силуэты деревьев вставали по плечам.
Стопы уже не чувствовали холода; сдались, смиренно склонив чужие пальцы.
Он шел и шел.
Небо уже было застлано свежими простынями, свежими, только выглаженными ветрами.
Мотнул головой.
Ветер мотнул в ответ, заставляя его прижаться ниже.
Снежинки оседали на ресницах, и моргнуть было все тяжелее.
--
А был ли смысл бороться?
Он сел.
Холод не сразу пропитал его тело.
Ждал, ждал – пока не погаснет последнее «а что, если».
Ждал, облизываясь, истекая слюной.
Облизнулся, задев своим липким языком – и взметнулись в памяти фотографии, теплые, горячие, будто смазанные расплавленным маслом.
Постепенно проталились, обуглились.
Не стоит так часто смотреть на них.
Снег засыпал.
Слой за слоем; хоть и не хотел – падал.
Закрывал.
Тело постепенно остывало.
Не хотелось больше ни есть, ни любить.
Так – и так хорошо.
Просто в снегу, просто так – и ты со мной, рядом, тоже в снегу, тоже навсегда.
Тело морозило.
Живое, с кровью, оно сопротивлялось; кровь хотела жить, хотела вновь весной встать красными ягодами.
Тело дрожало. Кожа жалась от мысли.
Костер потух.
Так, среди снега, сидел он, а кроме – нет, нет никого, нет никого глупее человека.
Снег, снег, со всех сторон – снег!
Нет огней.
Синее безмолвие.
И дрожи теперь тоже нет, тоже нет.
Тело сдалось.
И очень хочется спать.
И вспоминается все то – как лежал рядом, и было слишком жарко.
Спать.
И холод, и жара, обволакивают со всех сторон.
И хочется спать.
Вот только в последний раз взглянуть бы только на нее!
--
В широко распахнутых зрачках отразилась молодая луна.
Еще пара часов, и она станет полной.