Work Text:
Похороны проходят тихо. Единственные скорбящие - шериф в непривычном черном костюме (даже спрятал уродливую коричневую шляпу ради такого случая), Энид с заплаканными глазами и чувством вины, хоть и не она нанесла смертельный удар, и, неожиданно, Лукас Уокер - невозмутимый и оцепеневший, лишь время от времени сжимающий кулаки . День холодный и пасмурный, но дождя не предвидится. Уэнсдей наблюдает из-за, окружающих кладбище, деревьев как все трое молча стоят у надгробия, знаменующего кончину Тайлера Галпина.
- Хм, не ожидал, что отец наденет черный костюм на мои похороны. Думал, он даже спит в форме. Должен ли я быть польщен?
Уэнсдей игнорирует фигуру, небрежно прислонившуюся к дереву неподалеку. Она с ним ни словом не обмолвилась с момента первого появления. Признать его присутствие - значит потакать то ли его призраку, то ли своим галлюцинациям, а она не может этого допустить; не может позволить ему занять еще больше места в своих мыслях.
- Так ты... осматриваешь мою могилу, чтобы потом осквернить? Выкопаешь меня и насадишь голову на кол? О, или можешь её уменьшить и повесить на брелок!
Взгляд невольно мерцает к нему, краем глаза Уэнсдей улавливает его ликование от мысли превратиться в аксессуар.
- Что? Слишком безвкусно?
На его лице появляется выражение притворного беспокойства, и прежде чем призрак успевает сказать что-то еще, Уэнсдей покидает эти унылые похороны, легкой походкой возвращается в Невермор, подальше от воспоминания, которое так упорно преследует ее.
***
- Ого, ты что, спишь в гробу?
Уэнсдей глубоко вздыхает. «Я не буду обращать на него внимания. Я не позволю ему победить. Снова».
- Хм, я думал, здесь будет побольше оружия. Если честно, немного разочарован - ожидал хотя бы парочку мечей, ну или топор с засохшей кровью. Эй, это что...
- Тронь ее, и я тебе руку отрежу, - резко перебивает она ядовитым тоном.
Тайлер застывает статуей с широко раскрытыми глазами и рукой, протянутой к булаве. Лицо его медленно расплывается в издевательской усмешке, и с нарочитой неторопливостью, словно кот, сталкивающий чашку с края стола, он тянется и касается острого, выступающего шипа.
- Учитывая, что я бесплотен, твои угрозы расчленения и телесных повреждений довольно бессмысленны, - язвит призрак.
Она закипает от чистой ярости и резко отворачивается, взмахнув косами, напрочь игнорируя тихий смешок за спиной. Уэнсдей, возможно, и проиграла бой, но войну точно выиграет.
***
- О, и Аякс собирается навестить меня в Сан-Франциско в конце лета, но я просто знаю, что мама выйдет из себя и такая: «Межвидовые отношения обречены на провал, вы слишком разные...»
- Вау, она реально может долго не затыкаться, да? Как думаешь, она вообще дышит? Кстати, ее мама звучит ужасно. Тебе стоит подсыпать аконит ей в еду на родительских выходных.
Уэнсдей трет виски. Мало того, что Энид трещит по телефону уже больше часа, так еще и один крайне нежеланный гость продолжает раздавать непрошенные советы (Уэнсдей ни за что не признается, что уже обдумывала вариант с аконитом). С этими двоими ей хватило болтовни на всю оставшуюся жизнь.
- И, боже мой, разве она не должна гордиться мной за то, что я наконец-то обернулась и уделала местного серийного убий...
Энид наконец замолкает, шокированно вздохнув, когда понимает, что только что сказала. В комнате воцаряется мертвая тишина, и Уэнсдей почти скучает по бессмысленному, однообразному щебетанию, заполнявшему пространство мгновение назад.
Ни одна из них не затрагивала тему Тайлера Галпина с тех пор, как Энид поинтересовалась, пойдет ли она на похороны. И Уэнсдей уж точно никому не рассказывала о нем.
- Прости, - тихо бормочет Энид на другом конце провода. Ненадолго замолкает. - Хочешь поговорить о н...
- Нет. Не о чем говорить. - Уэнсдей наконец поднимает голову и смотрит прямо в ореховые глаза, пристально за ней наблюдающие. - Совершенно не о чем.
Она ожидает, что лицо Тайлера исказит усмешка, но он лишь тихо смеется, будто Уэнсдей удачно пошутила. Но самое невыносимое - его взгляд становится мягким и печальным.
- Тогда почему я здесь?
***
После пятого неудачного экзорцизма она захлопывает старый гримуар и даже подумывает не разорвать ли его в клочья за полную бесполезность. Гуди Аддамс создала ритуал, воскрешающий мертвецов, но не смогла придумать ни одного, чтобы их упокоить? Пальцы Уэнсдей дрожат от едва сдерживаемой ярости; она задается вопросом, что ей сделать, чтобы наконец изгнать его тень в такие дали, из которых он никогда не доберется до нее.
- Ты когда-нибудь задумывалась, что я могу и не быть призраком? Может, ты просто сходишь с ума. На самом деле довольно мило, что ты галлюцинируешь обо мне. От этого у меня внутри все трепещет. Ну, метафорически, я же все-таки мертв.
- Единственное, о чем я думаю, относительно тебя, - как сделать твою духовную смерть болезненной и окончательной, - цедит Уэнсдей сквозь зубы.
- Ах, но ты все же думаешь обо мне, - самодовольно говорит он, скрестив руки на груди и наблюдая, как она задувает оплавленные восковые свечи, расставленные кругом на полу спальни, и убирает остатки неудачного ритуала.
Уэнсдей едва сопротивляется настойчивому порыву огрызнуться в ответ. Это именно то, чего он добивается, а она не хочет дарить ему желанное внимание.
Вот только Тайлер, галлюцинация он или нет, чрезвычайно раздражает. После десятого «ты пропустила пятнышко», пока она вытирает остатки кровавых подношений с пола, Уэнсдей не может сдержать почти капризный возглас:
- Не припомню, чтобы ты был таким надоедливым, пока был жив.
- Не припомню, чтобы ты вообще знала меня. Но ведь именно это тебя и беспокоит?
Уэнсдей замирает на полуслове, взгляд скользит к его высокой фигуре, опирающейся на книжный стеллаж.
- Что было реально, что - нет? Действительно ли я имел в виду, когда говорил, что ты мне нравишься? Стал бы я утруждаться и организовывать идеальное свидание, будь ты мне безразлична? Ты ведь об этом думаешь, верно?
Он смотрит с пугающей сосредоточенностью, пытаясь выведать больше, чем она готова показать.
- Был ли я кровожадным, злобным монстром, досконально выполняющим приказы хозяйки, или же ты просто идиотка, слишком ослепленная своей маленькой влюбленностью, чтобы заметить очевидные призна...
- Пошел. Вон.
Слова едва ли громче шипения, но он умолкает. Гнев пронзает Уэнсдей, словно ножи, впиваясь и царапая так сильно, что кажется, будто она может взорваться яростным шквалом внутренностей. Но не это самое худшее. Хуже всего тяжесть в груди и ком в горле, растущий, чем больше он бередит мысли, которых она избегала.
Теперь он смотрит на нее почти с жалостью, и больше всего на свете Уэнсдей хочет вырвать эти глаза из его черепа и топтать, пока они не лопнут под ногами с приятным хлюпаньем.
Он исчезает бесследно.
***
Следующие несколько дней он ошивается рядом и отпускает небрежные комментарии, но Уэнсдей игнорирует его железной силой воли. Она перебралась в семейную библиотеку, чтобы изучить побольше древних гримуаров, но расширила исследовательскую программу, добавив еще и медицинские тексты. Если экзорцизм не решит ее проблем, возможно, лоботомия сможет.
На этот раз, однако, Тайлер блаженно молчит, усевшись в бархатном кресле и устроив ноги на соответствующий пуфик, подставляет лицо лучам полуденного солнца, пробивающимся сквозь щель в тяжелых темных шторах. Уэнсдей невольно засматривается на него. Лицо его расслаблено, спокойно, он похож на ленивого домашнего кота, нежащегося в солнечных лучах. Здесь, в ее доме, даже будучи тенью, Тайлер выглядит более живым, чем в Джерико, где всегда была какая-то часть его, казавшаяся затравленной и подавленной.
- Пялиться - невежливо.
Уэнсдей почти вздрагивает от его низкого рокочущего голоса, но не отворачивается сразу. Отвернуться - значит признать, что глазела, а она не может этого допустить. Его глаза по-прежнему закрыты, но на лице играет легкая ухмылка, из-за которой хочется задушить его одной из расшитых маминых подушек.
Вместо этого она фыркает, желая сказать ему перестать быть таким самовлюбленным, но проглатывает слова и возвращается к книге.
Они снова погружаются в почти комфортное молчание, лишь шелест переворачиваемых страниц да скрип карандаша по бумаге нарушают тишину.
Именно так мать и находит ее: склонившейся над лежащим слева древним томом, место справа занимает потрепанный справочник по всевозможным болезням мозга.
Услышав мамин тихий шепот: «Уэнсдей», она резко вскидывает голову, бросает взгляд на теперь пустующее кресло у окна, и почти вздыхает с облегчением. Уэнсдей игнорирует крошечную предательскую часть, задающуюся вопросом, куда же он делся.
- В чем дело, мама? - Она поворачивается на стуле, вытянувшись словно струна.
Их отношения стали теплее после откровений первого семестра в Неверморе, но иногда Уэнсдей все еще кажется, что она пытается избежать давления материнского наследия.
- Я собиралась провести спиритический сеанс, но заметила кое-что странное. Ты случайно не знаешь, почему мой запас свечей внезапно иссяк?
Уэнсдей сильнее сжимает карандаш, услышав тихий смешок откуда-то из глубины библиотеки. Значит, он еще здесь.
С бесстрастным лицом она отвечает:
- Понятия не имею. Возможно, дядя Фестер вернулся. Ты же знаешь, каким он бывает голодным, а те свечи из его любимого пчелиного воска.
Мортиша ненавязчиво тихо хмыкает, и Уэнсдей внезапно чувствует себя образцом под микроскопом - мать изучает каждую мельчайшую деталь. Ей любопытно, что та видит, в настоящем и будущем.
- Когда-то я сказала, что иногда ты сама стоишь у себя на пути. И хотя я чувствую, что ты добилась значительного прогресса в этом вопросе, иногда упрямство все еще побеждает. - Мать констатирует как факт, спокойно и хладнокровно, с легкой нежностью, но Уэнсдей не может не воспринять это в штыки.
- Мое упрямство и отказ сдаваться - то, что спасло твою драгоценную школу от нежити с манией величия, а отца - от пожизненного заключения.
Мортиша искренне улыбается, и Уэнсдей злится еще больше от того, насколько мать неуязвима для ее колкостей.
- Именно, и всё это за один семестр, - с гордостью произносит Мортиша. Уголки ее губ изгибаются в мягкой улыбке. - Но иногда лучше взглянуть в лицо своим чувствам, а не отказываться от них наотрез. Ведь они могут преследовать нас самым неожиданным образом.
Уэнсдей замирает, сужает глаза на слова матери. Как много та знает?
- Я не понимаю, о чем ты. - Ложь легко скользит с губ, словно вода, сквозь пальцы. Мать по-прежнему раздражающе улыбается.
- Тогда, возможно, я ошибаюсь. В любом случае, надеюсь, ты найдешь искомое. - Мортиша кивает на разбросанные по столу книги и разворачивается, чтобы уйти, но прежде добавляет: - И я ожидаю, что мои свечи будут возмещены. Как раз в это время года я обычно вызываю двоюродную бабушку Гертруду, а она ненавидит, пропускать наши беседы.
Дверь за ней закрывается.
Уэнсдей решительно отказывается оборачиваться. Это и не нужно, чтобы знать - он сидит напротив, скрестив руки и не сводя с нее глаз.
Совет матери эхом отдается в ушах, но Уэнсдей не может последовать ему. Не сейчас.
Она встает и выходит из комнаты.
***
Символично, что она наконец заговаривает с ним у могилы Нерона. Они и словом не обмолвились с того самого разговора с матерью. Уэнсдей никогда не признала бы вслух, но тишина между ними неуютная. Она слишком привыкла к его язвительным маленьким комментариям над ухом.
Небо сегодня такое жизнерадостно-яркое, что больно смотреть. Тайлер лежит на траве, снова залитый солнечным светом, проявляющим рыжие всполохи в его волосах.
- Зачем ты это делаешь? - наконец спрашивает она, закончив прибирать могилу Нерона.
Он открывает глаза, изгибает бровь, словно спрашивает: «О, ты наконец-то со мной разговариваешь?»
Смотрит пугающе пристально, но она не вздрагивает.
- Делаю что?
- Лежишь на солнце.
Тайлер поднимает руку, заслоняя глаза от слепящего света, и вглядывается в голубое безоблачное небо.
- Я мертв. Приятно иногда чувствовать тепло.
- Ты мертв, ты ничего не чувствуешь.
- Говорит та, что никогда не умирала.
Она фыркает, но не переубеждает его. Он опускает руку, снова закрывает глаза и подкладывает ладони под голову вместо подушки. Теплый ветерок проносится по семейному кладбищу, и, хотя это невозможно, ведь Тайлера на самом деле здесь нет, кажется, шевелит несколько завитков у него на лбу.
Уэнсдей вспоминает, как он склонил голову на Вороньем балу, и кудри его слегка падали на глаза, прямо перед тем, как сказал, что знает - есть причина, по которой она ему нравится. Тяжесть в груди внезапно возвращается в полную силу.
- Я не скучаю по тебе, - вдруг без предупреждения выпаливает она, удивляя даже себя.
Тайлер заметно напрягается на земле, а затем лениво приоткрывает оба глаза, глядя из-под длинных ресниц.
- Я не скучаю по тебе, - твердо повторяет она. - Нельзя скучать по тому, кого даже не знала.
Он не отвечает, лишь смотрит карими глазами, словно побуждая продолжать.
- Всё, что я знаю, - это то, что я тебя ненавижу. Ты лжец и убийца, причем убийца небрежный. Ты оставлял улики, чтобы люди их нашли. Не будь твой отец шерифом, тебя бы давным-давно поймали.
Он тихо фыркает:
- Не все учились убивать и избавляться от тел в возрасте... сколько там тебе было? Десять?
- Пять. Буквально детская забава.
- Погоди, букв...
- И, - резко прерывает она, - ты пытался убить моих друзей. Ты пытался убить меня.
- Пытался. Провалился, правда. Теперь я тот, кто на шесть футов под землей, - он безрадостно смеется, снова вглядываясь в голубое небо.
Уэнсдей сужает глаза, подыскивая в уме, за что бы еще можно было его порицать, чтобы оправдать, как мало он для нее значит.
- И твои квады были так себе.
- Оу, вот сейчас было обидно, -притворно морщится он. - Удар ниже пояса. Я ведь так вкалывал за эту минималку.
- Очевидно, недостаточно усердно. Ты даже кофемашину не смог починить, - напоминает она.
- Инструкция написана на итальянском!
- Энид рассказала мне, что Google-переводчик существует, - возражает она.
- Эй, я хотя бы предложил отвезти тебя на вокзал. Между прочим, совершенно бесплатно.
- Ладно, - неохотно соглашается Уэнсдей. - Это я тебе зачту. Но кто знает, доехала бы я туда. Может, ты пытался доставить меня прямиком к своей хозяйке, а не помогал сбежать из этого «чертова городишки», как ты выразился, - она язвительно передразнивает его слова многомесячной давности, но, закончив фразу, замирает.
Другое воспоминание встает перед глазами. Уэнсдей помнит разговор во время планирования побега; то, как его лицо стало усталым и смиренным, будто он уже покорился какой-то неизбежной участи.
«Потому что я хотел бы поехать с тобой. Хотя бы один из нас выберется из этого чертова городишки».
Слова Тайлера бьются в голове барабанами, требуя внимания, не позволяя себя игнорировать.
Все это было ложью? Сказанной, чтобы она не усомнилась в его помощи? Но она не может заглушить слова, что он произнес в тот день, - не теперь, когда знает, что нужно, чтобы пробудить Хайда. Что он делал по приказу хозяйки, а что по собственной воле?
Уэнсдей с трудом сглатывает, в голове теперь полно вопросов, которые она отказывалась рассматривать, и противоречий, с которыми не может смириться.
Когда она опускает на него взгляд, Тайлер все еще спокойно наблюдает, позволяя самой справляться с бурными мыслями.
- Я не могу по тебе скучать, - отчаянно убеждает она, то ли его, то ли себя.
Он одаривает ее слабой, не достигающей глаз, улыбкой.
- Нельзя скучать по тому, кого никогда не знала.
Как бы ей хотелось, чтобы эти слова звучали уверенно.
***
Когда Уэнсдей просыпается на следующее утро, он исчез.