Work Text:
Внутри нее бушует шторм. Вихрь хаотичных эмоций кружит и извивается в животе. Там и горечь, и ненависть, и скрытый поток клокочущей ярости, но больше всего Уэнсдей ненавидит предвкушение. Устойчивый пульс бьется под кожей, нарастая с каждым шагом по тускло освещенному коридору, пока доктор Фэйрберн что-то бормочет неподалеку.
Уэнсдей впивается ногтями в ладони, чтобы прийти в себя. Она здесь с определенной целью, и не забудет об этом.
Стоя у дверей камеры, она краем уха слышит, как доктор Фэйрберн упоминает, что будет внимательно следить за происходящим через мониторы.
Когда Уэнсдей подается вперед, пульс ускоряется, проникая в самые кости, и она сбивается с шага, наконец увидев его.
Он прикован к стене, тяжелые цепи оттягивают запястья, а шею плотно облегает электрошоковый ошейник. Но Тайлер не похож на сломленного, поверженного монстра. Напротив, он расслаблен и собран, сидит на полу, небрежно вытянув ноги и склонив голову над книгой. Уэнсдей выгибает бровь при виде этой картины. Что ж, наверное, даже монстрам нужно интеллектуальное развитие.
Он не поднимает глаз.
Уэнсдей молча подходит ближе к разделяющему их стеклу и наблюдает, словно зевака в зоопарке, разглядывающий заключенного в вольер хищника. Интересно, чувствует ли Тайлер ее присутствие, или, сковывающий шею, ошейник, оставил от него лишь жалкую оболочку. Уэнсдей вспоминает, как он дрожал от ужаса, когда ударила его электрошокером в сарае, как блестящие слезы сверкали в уголках его глаз. Конечно, тогда он все еще играл роль.
-Ну, и как тебе это место?
Мягкий рокот его голоса вырывает из воспоминаний, и она снова сосредотачивается на Тайлере. Ее губы слегка кривятся.
-Его построили для оборотня-шизофреника, учинившего кровавую бойню в полнолуние летом 92-го, - поясняет он, не поднимая головы.
-Какая ирония, учитывая, что тебя самого отделал оборотень.
Она надеется, что оскорбление ранит поглубже. Но Тайлер лишь кивает, спокойно принимая колкость, и они погружаются в тишину, нарушаемую только шелестом переворачиваемых страниц. С каждой секундой предвкушение в венах Уэнсдей угасает. Такое небрежное равнодушие начинает действовать на нервы, словно зуд, который невозможно унять. Раздражение и что-то еще, чему она не даст имени, рвется наружу. Уэнсдей желает, чтобы он сказал хоть что-нибудь, но поскольку Тайлер и дальше ее игнорирует, понимает: ей придется предложить что-то первой. Что-то, что привлечет его внимание.
-Твой отец умер прошлой ночью.
Его рука замирает на полпути к странице, и предвкушение снова нарастает. Уэнсдей ждет, затаив дыхание, мысленно побуждая его наконец поднять глаза, но Тайлер лишь издает язвительный, горький смешок.
-Как же он умер? Наконец допился до смерти, или разъяренная толпа с факелами подняла его на вилы? - беспечно спрашивает, пряча лицо в тени и переворачивая страницу.
Уэнсдей вспоминает, как нашла тело шерифа. Вокруг его последнего пристанища валялись десятки пустых пивных бутылок и банок. Стоит ли ей рассказать Тайлеру, что в свои последние минуты шериф смотрел видео с смеющимся улыбчивым мальчиком, раскачивающимся на качелях. Она впивается ногтями в ладони. Нет. У нее есть причины быть здесь, и ни одна из них не связана с обсуждением семейной драмы Галпинов.
-Ни то, ни другое.
Тайлер удивленно хмыкает.
- Интересно. Тогда как?
-Ужасно. Еще одна жертва умерла так же. Бывший напарник твоего отца, Карл Брэдбери. Два убийства за два дня. - Уэнсдей делает шаг ближе к стеклу, выманивая монстра. – И оба связаны с твоей семьей.
Намек повисает в воздухе.
К ее бешенству, Тайлер лишь фыркает, отказываясь оторваться от книги и в полной мере признать ее присутствие.
- Поймала меня, Уэнсдей. Я криминальный гений, дергающий за ниточки прямо отсюда, - тянет он. - Как думаешь, чем я плачу убийцам? Фруктовым пюре с ужина?
Она игнорирует его колючий сарказм, продолжая гнуть свою линию:
- Кто еще мог хотеть его смерти?
Он снова замолкает, пальцы легко ласкают страницы.
- Тебе нужна моя помощь? Я польщен. Я уж начал думать, будто ты считаешь себя самой умной в комнате. Но, учитывая, сколько раз ошибалась, полагаю, твое эго понесло сокрушительные потери.
Гнев когтями взбирается по горлу, его лезвия вонзаются и извиваются в груди. Уэнсдей не может позволить ему снова победить.
- Тогда почему я по другую сторону решетки?
Ее глаза слегка расширяются, когда Тайлер наконец поднимает голову, кожу покалывает от предательского возбуждения. Он стал бледнее, осунулся. Шрамы, которыми наградила его Энид, все еще украшают лицо нежными розовыми оттенками. Но настоящая перемена в глазах.
Если ярость Уэнсдей подобна бурному шторму, то его словно пылающий ад. Свирепость освещает его взгляд, выжигая все на своем пути.
- Потому что тебе повезло. Потому что ты "правильный" изгой, родившийся в "правильной" семье. Сколько раз родители отмазывали тебя от дерьма, за которое другой бы уже сидел здесь? Сколько денег они занесли в Невермор, чтобы тебя приняли?
Его голос грохочет от гнева и горькой обиды. Уэнсдей чувствует, как каждое слово впивается в нее, зазубренные, острые края разрывают плоть и мышцы, пока не доходят до костей. Она слышит, как учащенный пульс бьется в ушах, видит даже на расстоянии, как выпучиваются его глаза по мере растущего гнева, как его пальцы заостряются и впиваются в обложку романа.
- Сколько людей всегда было на твоей стороне...
Внезапный разряд ставит его на место, как провинившуюся собаку, голова с силой ударяется о бетонную стену позади. На этот раз Тайлер не плачет и не умоляет. Вместо этого он смеется и посылает злобную ухмылку в угол камеры, где за стеной сидит охранник, кричит: "Молодец, Уилбур! У тебя получается все лучше и лучше!"
Ее сердце все еще бешено колотится, хотя в животе рождается и медленно расползается по телу холодный ком ужаса. Уэнсдей всегда предпочитала видеть мир в черно-белых тонах, но Тайлер Галпин обитает во всех оттенках серого между ними. Одно дело - относиться к нему как к неисправимому, злобному монстру, и совсем другое - забыть, как этот монстр был создан.
Уэнсдей смотрит, как вздымается его грудь, пока он приходит в себя. Когда его плечи перестают дрожать от ярости, Тайлер снова поворачивается к ней. Она ненавидит, как кожа все еще покалывает от его безраздельного внимания.
- Я бы с радостью помог, - голос сочится презрением, - но, как видишь, я на коротком поводке. Кроме того, будет гораздо веселее наблюдать за тобой, блуждающей в потемках, как обычно.
Тайлер склоняет голову, возвращаясь к книге.
Отказ очевиден.
Лицо Уэнсдей кривится, руки гневно сжимаются в кулаки. В груди бушует негодование, ярость и постыдная обида от его отказа.
- Ты прав. Ты на коротком поводке. Снова. Наслаждайся гниением в камере.
Она резко разворачивается, пытаясь сглотнуть комок, подступивший к горлу.
- О, и Уэнсдей?
Она замирает всего в паре дюймов от двери. Уэнсдей знает, что отдавать еще хоть секунду своего драгоценного времени - плохая идея. Он не поможет, ясно как день. Вокруг множатся тайны и опасности, и ей дорога каждая секунда, чтобы спасти Энид. Однако любопытство всегда было ее погибелью. Она оборачивается.
Тайлер все еще читает, пальцы нежно листают роман, будто последних пяти минут и вовсе не было. Она игнорирует укол боли. Отросшая челка скрывает его глаза, и Уэнсдей гадает: полны ли они ослепляющей ярости или та сменилась холодным безразличием.
- Не возвращайся.
Отрешенный тон его голоса скользит ножом между ребер.
Она быстро отворачивается и уходит, не удостоив его последним взглядом. Уэнсдей не видит, как Тайлер поднимает голову, провожая ее печальными глазами.