Work Text:
— Ваши познания, Романов, могли бы быть намного глубже, если бы вы учёбе уделяли столько же времени, сколько и всему остальному…
— Но вы сами сказали, что у меня…
—…и если бы вы чаще слушали, нежели говорили. И в особенности — если бы не перебивали.
Евгений Александрович снимает очки и смотрит так, что Лёше Романову хочется провалиться сквозь землю как можно скорее. А лучше всего вообще оказаться где-нибудь подальше отсюда, подальше от филфака, подальше от института. Землянка в лесу вполне бы подошла, думает он.
Евгений Александрович вполне заслуженно считался проклятием всего филологического, неспособным на человеческие чувства и уж точно чуждый жалости и милосердия. Некоторые полагали, что он вовсе никакой не человек, а как у Дяченко в «Vita Nostra» — оживший учебник. Он сочетал в себе бесспорную внешнюю привлекательность, особенно для своего ой как немолодого возраста, и такую же бесспорную, отточенную до совершенства, способность оттолкнуть любого, кто рискнёт к нему приблизиться. Среди студентов он носил три имени, помимо того, каким к нему обращались: Жуткая Сволочь, Редкая Сволочь и Этот. Последнее использовалось чаще всего — его можно было сказать погромче и не схлопотать. Всё равно же никто не догадается, правда? Хотя Евгений Александрович прекрасно знал, кто и как его называет. Он вообще мистическим образом умудрялся знать о студентах то, что они больше всего хотели от него скрыть. За это приобрёл ещё более мрачную и дурную славу.
В общем, во всех отношениях примечательным человеком был Евгений Александрович. Лёша Романов даже не знал, что вообще-то был среди тех немногих, кого Евгений Александрович вообще-то искренне любил и видел в числе своих аспирантов в будущем, за кого как лев дрался с деканатом, отстаивая после любых проколов. Потому как скрывать свои симпатии Евгений Александрович умел ничуть не хуже, чем читать лекции. А это он, несмотря на характер и все прочие достоинства, умел как бог. Его ненавидели, но уважали. И даже восхищались, снова начиная ненавидеть, попадая под каток его человеколюбия со знаком минус. Чудесное сочетание, которое его полностью устраивало.
Евгений Александрович вздыхает, снова надевает очки.
— Вот что. В среду принесёте работу снова. Исправленную. Это понятно?
Несмотря на явно вопросительную интонацию, Лёша Романов понимает, что это вовсе не вопрос — это утверждение и упаси его боги попытаться оспорить оное. Лёша поспешно кивает.
— Чудно. Можете быть свободны.
Ну хоть двойку не влепил, а мог ведь. Лёша поспешно выходит из аудитории. Он последний, остальные уже отсдавались — кто как, большинство едва-едва на четвёрку. Двое счастливчиков умудрились получить своё «отлично» и уже свинтили обмывать это событие пивом.
— Ну как? — кидаются к Лёше.
— Пересдача в среду. Ничего не поставил, велел исправить и принести.
— Ну хоть не пара, — резонно замечает Марков, который получил тройку и был счастлив.
— Слушайте, идёмте отсюда, а?.. На воздух хочу.
На улице чудесная весна — апрель в этом году почти что май. Так и манит.
Коридор перед аудиторией стремительно пустеет. В аудитории Евгений Александрович перестаёт наконец-то внимательно изучать закрытую дверь, снимает очки, протирает их салфеткой и надевает обратно. Не такое уж у него и плохое зрение, чтобы пользоваться очками, как он думает. Но окулист велел носить, чтобы не перенапрягать глаза, да и смотрится он в очках как-то внушительнее, чем без них.
Евгению Александровичу не нужно выглядывать за дверь, чтобы точно знать, что на сегодня поток студентов кончился. Он собирает вещи, застёгивает сумку. Проверяет, не забыл ли чего и смотрит на часы. Володя обещал его встретить. Это не обязательно, но всё же приятно. К тому же, можно не нырять в метро, а выпить где-нибудь кофе. Весна и погода чудесная. А они так давно нигде не отдыхали вдвоём — всё работа. А он так и вовсе всю прошлую неделю проторчал в Екатеринбурге в командировке. Командировка до ужаса бестолковая, но зато город ему очень понравился, особенно букинистические магазины, на которые его навёл один знакомый из УрГУ. Кроме книг и уймы фотографий в телефоне он привёз домой несколько забавных вещиц из местных небанальных сувениров, Володе ужасно понравилось. Но всё равно очень жаль было тратить неделю настолько бессмысленно. Евгений Александрович не любил формального в своей работе, терпеть не мог конференции и собрания, на которых требовалось присутствовать для галочки и чтоб, как говорили некоторые его студенты — и Володя, конечно — посветить лицом. Но приходилось, увы. Иногда, пусть и редко — а приходилось.
Время, время. Пора. Евгений Александрович выходит из аудитории, идёт по опустевшим коридорам альма, прости господи, матер, спускается вниз. Апрель. Изо всех окон апрель. Солнце светит, небо ясное и такое высокое. Жить хочется. Ужасно хочется жить. Мало кто подозревает, как сильно Евгений Александрович на самом деле любит жизнь. Может и он сам не очень-то догадывается, насколько, потому что несмотря на благородную седину некоторых дурацких привычек своих более молодых лет так и не изжил. Например, с собой говорит всё ещё как с иностранцем, пусть и реже, чем когда-то. Но случается, случается. Володя свидетель. Володя не даст соврать.
Евгений Александрович оглядывается. Пусто, все куда-то делись. И тогда он сбегает по лестнице. Легко и быстро, как будто ему лет на сорок меньше. Да он, в общем-то, не особенно-то чувствует свой возраст. Ничего нового у него не болит, всё то же, что болело и в сорок, и в тридцать, и даже в двадцать, когда сам он ещё был студентом. Может быть причина в том, что у бывших мертвецов с болезнями вообще дела обстоят иначе, может богиня всё ещё милостива к своему слуге. Он не задаёт вопросов, ему и так неплохо. Он всем доволен. Даже внешностью. Он не стал хуже, а Володя так и вовсе считает, что теперь он даже красивее, чем в тот год, когда они только познакомились. Но это Володя. Хотя у Евгения Александровича, в сущности-то, нет причин ему не верить.
Он забирает пальто в гардеробе, кивает тёте Шуре, гардеробщице, кажущейся столь же древней, сколько сам институт, и, наскоро накинув его на плечи, толкает дверь. И выходит в апрельское солнце.
— Слушай, а что за тип вон там, рядом с байком?
Лёша Романов смотрит туда, куда указывает Алина, его сокурсница, которой у Евгения Александровича сегодня тоже повезло — у неё четвёрка.
В самом деле, чуть поодаль от их импровизированной курилки — ну хоть тут, у ограды, никто не гоняет — припарковался очень неплохой на вид байк, Лёша предполагает, что это какая-то «хонда», но он не особенно разбирается в них, просто перед Алиной не охота ударять в грязь лицом. На нём боком, как на скамейке, сидит какой-то тип в чёрной кожанке и задумчиво курит, глядя на институтские ворота. Почти совсем седой, кое-где пробиваются пряди рыжих волос, лохматый — и с жуткими шрамами вокруг глаз, Лёша их отлично видит и неприятно содрогается. Что нужно сделать с человеком, чтоб вот такое осталось? Авария может?..
— Не знаю, — отвечает он Алине. — Впервые его тут вижу. Может чей отец?
— Чей отец приедет в шарагу на байке своё дитё встречать, ты что, — возражает Алина.
— Ну а для пассии он, знаешь, староват.
— У некоторых вкусы такие.
— Некоторым и Евгений Александрович красавец.
— А он и есть, — пожимает плечами Алина. — Сволочь просто. Но красавец.
Лёша косится на неё. Алина совершенно серьёзна, а он прикидывает, какие у него шансы, если ей Евгений Александрович красавец. Он-то совсем не такой, дело даже не в возрасте. Он и ниже, и… Короче, он вообще-то больше на этого типа со шрамами похож. Только моложе и без шрамов. А так — лохматый, простоватый, улыбчивый, с веснушками. Никакой таинственности, никакого вот этого ядовитого шарма, или как там ещё Евгения Александровича описывали тонкие ценители.
Из ворот лёгкой походкой выходит Евгений Александрович в своём неизменном тёмно-зелёном коротком плаще, без которого его видят разве что зимой, когда плащ меняется на пальто, и летом, когда Евгения Александровича даже можно застать в одной рубашке, но никогда без галстука. Самое главное — не пытаться с ним здороваться или прощаться. За институтской оградой он на студентов внимания не обращает, да и к лучшему. На курение ему тем более плевать, к тому же он сам чаще всего торопливо закуривает, отойдя едва ли на несколько шагов от ворот.
Но не сегодня. Сегодня Евгений Александрович останавливается напротив типа с байком и скрещивает руки на груди.
— Ты обещал меня встретить.
— Как видишь, — тип улыбается. — Или так тебе уже не нравится?
— Выделываешься перед моими студентами?
— Перед тобой, Евгений Александрович, исключительно перед тобой.
Происходит невиданное. Евгений Александрович… улыбается. Склонив голову на бок и даже отсюда видно — улыбается очень по-доброму. Очень тепло. И сразу же, чтоб добить Лёшу с Алиной наверняка, происходит следующее невиданное — Евгений Александрович надевает шлем, протянутый типом со шрамами, и садится к тому за спину. И они уезжают.
— Ты видела то же, что и я, да? — осторожно спрашивает Лёша.
— Охренеть, я ни разу не видела, чтоб он улыбался. А чтоб так — этого я даже представить не могла, — отвечает Алина.
А Евгений Александрович тем временем расслабленно вздыхает, обнимая Володю за пояс. И превращается в Женю. Таким его видят единицы, один из них сейчас весьма ловко правит байком.
В кафе Женя даже не думает лезть в сумку за кое-какой работой, которую стоило бы доделать. Нет уж, дома, всё дома. Если Стася, конечно, не приедет сегодня ужинать. Тогда уже завтра. Терпит. Общение с близкими уж точно важнее. А для работы у него ещё уйма времени.
— И чего ты их так ешь, а? — спрашивает Володя, поставив перед Женей стаканчик с кофе и усаживаясь напротив.
— Ты торчал там достаточно долго, чтобы наслушаться повествований о моих злодеяниях? — спрашивает Женя, откидываясь на стуле.
— О да. Они тебя боятся и не любят. Особенно тот, с веснушками.
— Романов-то? Зря. Этого балбеса не отчислили в том семестре только благодаря мне.
— Какой ты у меня скромный…
— Зря ёрничаешь. Деканат на него волками смотрит с первого курса, потому что поведение у мальчика очень тебя напоминает, — Женя лучезарно улыбается Володе. — Причём он умный. Он в самом деле умный и одарённый. И если б меньше занимался разной ерундой, проблем бы у него не было.
— Ерунда бывает очень даже весёлой, интересной… и даже полезной, — замечает Володя.
— Вот и он так считает. А деканат не считает. А я не готов терять перспективного студента. Я, знаешь ли, хочу его в аспирантуре. И чтоб он у меня кандидатскую писал.
— А он прямо так согласен под твоим крылышком науку двигать?
— Куда он денется.
— Ты же говорил, что гипнотизировать студентов безнравственно.
— Я и не собираюсь. Я собираюсь сделать ему предложение, от которого невозможно отказаться.
— Иначе что? Голову лошади ему в постель подкинешь? Ну, как в «Крёстном отце».
— Нет, просто расстроюсь. Совершенно искренне, — пожимает плечами Женя.
— И даже мстить не станешь?
— За кого ты меня принимаешь? — Женя щурится на него. Володя миролюбиво улыбается.
— За тебя. Они так точно уверены, что ты любого, кто отвергнет твои поползновения в адрес их мозгов и свободного времени, истребишь.
— Правильно, пусть боятся.
— Ты думаешь, иначе уважать не будут?
— Нет, я просто злой и нехороший. У тебя есть сомнения?
— О, ещё какие!
— Ха! Тому спроси.
— Спрашивал — тоже сомневается. Вот сколько лет вы знакомы — столько и сомневается.
Володя снова ему улыбается, Женя машет на него рукой и возвращается к своему кофе. Некоторое время они молчат.
— Но с детьми в библиотеке ты был совсем другой, — неожиданно говорит Володя.
— Это было давно. И они были совсем дети, — замечает Женя.
— А эти?
— А эти взрослые уже. Совершеннолетние, знаешь ли. Спрос другой.
— Всё ещё не вижу смысла так с ними лютовать, Жень. Детей нужно любить. Стасю же ты любишь, а она тоже взрослая.
— Ну ты сравнил!
— А разница?
— Огромная. Она наша.
— А они чьи-то. И в остальном совершенно такие же.
Женя снова отмахивается. Володя снова не настаивает. Но и сдаваться совсем не собирается. Хотя их спорам на всевозможные темы уже не первый десяток лет.
— Слушай… Мне кажется, или ты специально приехал на байке и ждал меня так близко к месту, где они курят, чтобы они посмотрели на то, какой я, когда не за кафедрой? — вдруг спрашивает Женя.
Володя вскидывает брови.
— Что ты! Просто это единственное место, где можно припарковаться без проблем и чтоб тебя не упустить случайно.
— Мы можем представить на минуту-другую, что я тебе верю… Но ведь я тебе не верю, — Женя смотрит на него очень-очень внимательно.
— А давай всё же представим, что ты мне веришь?
— И что мне за это будет?
— Я разомну тебе плечи дома. Я отсюда вижу, что они у тебя снова закаменели и болят. И шея, кстати, тоже.
Женя непроизвольно ведёт плечами. Правда ведь болят и закаменели за день.
— Это всё из-за того, что ты слишком напрягаешься.
— Это границы! Я преподаватель и они должны быть!
— Я даже не буду с тобой спорить… Пусть и хочу. Так что, поверим, что я искренне ничего такого не замышлял? В обмен на размятые плечи, конечно.
Женя хмурится, делает вид, что мысленно взвешивает предложение Володи.
— Ладно. Допустим. Допустим, я тебе верю. Допустим, я не заметил, что у тебя в глазах выводок чертей пляшет.
— Вот видишь. Это оказалось несложно.
— Ты просто знаешь, чем меня подкупить, только и всего.
Володя смеётся. А Женя думает, как завтра студенты на него посмотрят. Кому ещё Лёша с Алиной расскажут, что видели. Какие слухи пойдут сперва по студентам, а потом и по его коллегам. Будто бы есть ему до этого дело! Нет, вообще-то есть, конечно, но!
А и к чёрту, честно говоря. Задерёт нос повыше и пусть себе сплетничают. Потом им надоест.
— Ну что, поехали спасать твои плечи?
— Поехали, — кивает Женя, поднимаясь.
Володя приобнимает его за упомянутые страдающие плечи. Сколько бы лет ни прошло, а он, наверное, единственный человек, не считая Стаси и ко всему привыкших Томы с Лерой, кому совершенно плевать на Женины сдвинутые брови, гадкий характер и ворчание. Как-то так вышло, что они всё равно его любят. И когда он такой, и когда он обычный. Не ядовитый и не вредный. Обычный домашний Женя. Никто кроме них его таким не видел, и он вполне доволен этим фактом. И пусть так дальше и остаётся. Не нужен ему никто кроме них настолько близко, чтобы видеть его. Видеть Женю. Володя вот считает, что это не до конца проработанные травмы и комплексы, начитался опять умного и воспитывает. Хотя может оно и так. А всё же… Женя не верит, что спустя столько лет его ещё можно исправить. Ни Володе, ни Стасе, ни ему самому. Он научился не ранить их — а про остальной мир уговора, как говорится, не было. Хотя может быть… Может и в самом деле попробовать? Хоть с этим Романовым? Вдруг не так-то оно и плохо выйдет?.. Ладно, посмотрим, посмотрим. Не стоит загадывать.
Работа дома откладывается точно так же, как днём в кафе. Сперва Жене невыразимо хорошо от размятых плеч и вообще Володи рядом, а потом на ужин приезжает Стася, и отвлечь от двоих самых любимых на свете людей Женю не способен никто — ни декан, ни ректор, ни сам министр образования. Есть у Жени свои законы, которые он никогда не нарушает. Это — один из них. Тем более, что нареканий-то нет. Даже успеваемость студентов в конечном итоге хорошая — вторая и реже третья пересдачи обычно приводят ко вполне пристойной оценке у тех, кто хоть немного слушает на лекциях и включает мозг. Женя вредный, Женя неприятный, ядовитый и саркастичный, но не самодур. И не идиот. И умеет ценить чужую работу и светлые головы.
— Заберёшь меня сегодня после пар? А то я поздно заканчиваю, не хочу один домой тащиться, — спрашивает он Володю перед сном, привычно прижимаясь к нему спиной.
— Заберу. Как сегодня.
— Закрепить шок, да? Их же туда ещё больше сбежится, караулить будут, потому что кто ж на слово поверит, что этим Алексею с Алиной удалось такое увидеть.
— Теперь мне ещё больше хочется так сделать.
— И почему я всё ещё с тобой?
— Потому что ты не лучше.
— Вот уж новости!
— А ещё ты меня любишь.
— Очень.
— Вот видишь. А я тебя.
— Даже не сомневался. Но ты моё персональное наказание.
— От наказания слышу.
— Это называется гармонией.
— Вот именно.
Они засыпают. Обнявшись, как и многие годы до этой ночи. И как будет многие годы после. Даже несмотря на ссоры, которые были, и которые ещё будут. Просто есть вещи, которые просто есть. Вот и всё.
А на следующий день Женя вдруг решает сделать кое-что очень странное для самого себя. Уже почти что садясь за спину Володе, он вдруг поворачивается к студентам — а их в импровизированной курилке и правда собралось больше, чем вчера — и коротко машет им рукой. И больше не глядя на них скорее седлает байк, обнимает Володю и просит его ехать уже поскорее.
Хотя не то чтобы это что-то радикально меняет в его манере преподавания. Только вот в остальном что-то меняется. Неуловимо, но меняется.