Work Text:
Кип вздохнул. Мария, его сменщица, начала усердно готовиться к поступлению: ей требовались литры крепчайшего американо, все ее нервы и много-много лишнего времени, которое не могла ей дать работа бариста. Поэтому управляющий в качестве утешения — слабого — подсунул ему семнадцатилетнего парня, готового пахать все лето в полную смену чуть меньше, чем за полную ставку. Остатки шли Кипу в качестве премии за наставничество.
Боже.
Безнадежно.
Ладно. Кип был немного королевой драмы.
Шейн Холландер был неплох. Правда. Пацан старался, и Кип мог больше не переживать, что ему оставят на утро грязный бар или что у них не будет заготовок к час пику. Но не могло быть все так идеально, и именно поэтому — только чтобы Кипу жизнь смузи не казалась — Шейн категорически не умел общаться с людьми. Он постоянно нервничал и не знал, что ответить на очевидно несмешные шутки постоянных гостей, после чего у тех портилось настроение и они реже заходили к ним.
Это стало их негласным правилом: Холландер по возможности не открывал свой неловкий рот и просто оставался на подхвате.
Никто не мог винить Кипа, что иногда ему хотелось немного отдохнуть от стойки и вечных разговоров ни о чем.
Так вот. О чем он?
Он оставил Шейна всего на пять минут! В конце концов, это был просто поход в туалет!
Когда он вернулся, Шейн казался красным. Типа… полностью. Даже со спины.
Очень симпатичный парень со стаканом апельсинового фреша стоял напротив него, улыбаясь во все… ну, очевидно, не тридцать два зуба — как минимум, правая пятерка отсутствовала. Не учитывая этот маленький несовершенный штрих, незнакомец выглядел богоподобно: очаровательно кудрявый, преступно накаченный и полностью облепленный влажной спортивной одеждой.
Ах, в точности, как типаж Кипа.
— Вы!... Ты!... — Холландер даже сделал шаг назад в неверии. — Как…
— Эй. Все хорошо? — спросил Кип, подходя ближе. Как бы ни был сексуален гость, ситуация выходила за рамки обычного.
— О, у нас с… — Взгляд спортивного бога скользнул к бейджику на фартуке, — Шейном все прекрасно. И мне уже нужно бежать. Пока-пока, Шейн!
Гость выскользнул, пока пораженный Шейн молча провожал его взглядом через панорамное окно.
— Шейн?
— Ничего. — Тот тряхнул головой. — Просто придурок.
— Оке-ей, — подозрительно сказал Кип и к концу дня уже забыл о происшествии. Никто не кричал и не требовал менеджера, значит, все действительно было хорошо.
Несколько смен они работали без эксцессов, потом график немного сбился, потом Шейн и Кип по очереди приболели, но в конце концов последние недели августа они дорабатывали вместе. Кип успел соскучиться по милой сосредоточенности Холландера, будто его руки держали, как минимум, ядерное оружие, а не яблоки.
За пару месяцев он — вроде как! — научился поддерживать болтовню гостей, прекратил заикаться, и Кип искренне расстраивался из-за его скорого увольнения. Шейн стал действительно хорошим напарником — не лучше, чем Мария, конечно же, но близко к вершине списка.
Слово за слово, каждую оставшуюся совместную смену они выясняли некоторые мелочи друг о друге, и оказалось, что Шейн, как и Кип, был немного одержим искусством. Он хотел стать режиссером, снимать именно такое кино, какое собирался смотреть сам, и в его желании легко отыскивалось вдохновение.
Может, Кип вернется к поискам работы по специальности. Почему бы и нет.
Они обсуждали фильмографию Годара, прежде чем раздался звук открывающейся двери. Шейн как раз ставил вымытый блендер обратно на станцию, так что с готовностью шагнул к кассе.
— Шейн! — молодой человек довольно облизнулся. — Какая встреча!
— Опять ты. — Шейн отвернулся к холодильникам.
Кип наверняка комично выпучил глаза. Не так они обычно обслуживали людей, но… где-то Кип видел этого парня, верно? Что-то в его росте и сексуальной кривоватой улыбке казалось знакомым.
— Ты всегда такая бука, Шейн! — Парень надул губы. — Нужно позитивнее относиться к миру!
Точно! Тот бог в спортивной одежде. Видимо, он регулярно ходил сюда? Кип ни разу не застал его на своей смене.
Шейн не отвечал, угрюмо меняя половинки апельсина в соковыжималке. Наконец он поставил прозрачный стаканчик с фрешем перед парнем, получив в ответ лучезарную улыбку — все зубы на месте.
— Спасибо, Шейн!
Он послал воздушный поцелуй и испарился из бара.
Кажется, Холландер закатил глаза и цокнул.
— Это типа… — Кип неопределенно указал пальцем в сторону улицы.
— Просто один придурок. Нравится донимать меня.
— Оке-ей.
А потом, с окончанием лета, Шейн Холландер уволился, как изначально и было оговорено, и они очень долго не виделись. За это время Кип успел устроиться-таки в музей и отхватить себе высокого, накаченного, кудрявого спортсмена. Но это уже другая история.
***
Роуз помогала натирать стаканы, поднимая их на свет для лучшего обзора. Кое-где на дне оставались разводы от капель воды, но она не собиралась всю жизнь провести с тряпкой в руках — в любом случае, посуда очень быстро отправлялась обратно в мойку, а на дно никто никогда не смотрел.
— Ничего сложного, — снова сказала она, посмотрев на новенького официанта. Парень отчего-то внушал доверие. — Обед может быть немного сумасшедшим. Но у нас правда классные ланчи, так что люди не виноваты.
— Я понимаю, — чересчур серьезно сказал Шейн Холландер. — Я подрабатывал в том году в смузи-баре. О, там был аншлаг в обед.
— Аншлаг? В смузи-баре? — скептично спросила Роуз.
— Сам удивлен.
Шейну только исполнилось восемнадцать, и он был милым.
То есть Роуз много кого находила милым, но этот птенчик с россыпью веснушек вызывал в ней материнские инстинкты. Хотелось то взлохматить его дурацкую серьезную прическу, то похлопать по плечу, то сказать что-то ободряющее — будто она столетняя леди, которая повидала некоторое дерьмо.
На самом деле все просто: она сама не так давно была официанткой, и ее всегда раздражало, когда управляющие с первого дня начинали кричать, если вдруг что-то шло не так. Она не собиралась быть такой. А Шейн Холландер стал ее первым официантом, которого она самостоятельно прособеседовала и отстажировала — все равно что первый ребенок, в общем-то.
— Не волнуйся. Первое время можешь обозначать гостей по каким-то признакам, чтобы не запутаться. Главное, чтобы они не видели твоих заметок, — Роуз хохотнула. В ее работе как-то случилась довольно неловкая ситуация, когда она записала гостью «кудрявая секси красотка 6 столик», и, конечно же, блокнот выпал прямо перед ней.
Весь обед Роуз внимательно следила за вчерашними стажерами, готовая в любой момент прийти на помощь. Пару раз она все-таки подсказывала ребятам (капучино — с молоком, американо — без, пожалуйста), помогала с кассой (просто нажми на стрелку, меню вернется обратно) и дурацким терминалом, «отказывающимся, блядь, работать» (в нем закончилась чековая лента).
Шейн Холландер был великолепен. Он сдержанно улыбался гостям, идеально запоминал заказы и ни разу не пролил до верхов налитые напитки. Только один раз женщина начала возмущаться, что заказала суп, а ей принесли пасту — а она так-то заказала пасту, Роуз слышала. Но Шейн просто коротко извинился и хотел забрать блюдо, когда женщина фыркнула и любезно согласилась съесть свою еду, ну спасибо, карга старая.
Для первого полноценного дня неплохо. Жаль, многие ребята покидали их с началом учебы.
Обед почти кончился, и Роуз собиралась выдохнуть. До вечера их никто особо не потревожит.
Она пересчитывала кассу, когда на все кафе раздалось протяжное «Ше-ейн!». Заинтересованная, она подняла голову и с удивлением заметила, что Шейн — весь красный, как рак, — стоял возле стола, недовольно уперев руки в бока. А рядом с тем голосистым парнем сидела кудрявая секси красотка!
Боже.
— Ты такой скучный! — Парень смешливо фыркнул. — И все такой же недовольный.
— Отвали, — тихо сказал Шейн, но кафе почти опустело и Роуз все равно услышала. — Что будет заказывать дама?
— Ше-ейн, а как же мой заказ?
— Иди ешь дома.
Парень в ответ только громко, довольно рассмеялся.
— Все правильно, — невозмутимо произнесла девушка. — А кое-кому следует научиться этикету. Дама заказывает первая.
Как истинная работница общепита, Роуз Лэндри была очень наблюдательной и умела считывать настроение людей даже по звуку шагов. Раньше они частенько с ребятами делали ставки: кто что закажет, кто в компании начнет конфликт, кто кому нравится — и редко проигрывали.
И вот какие выводы она могла сделать.
Нулевое замечание: Красотка по-прежнему красотка (к делу не относится).
Во-первых, спутник Красотки явно знал Шейна и открыто флиртовал.
Во-вторых, Шейн смущался и злился одновременно, но в своей злости выглядел таким котенком, что воспринимать его серьезно получалось плохо.
В-третьих, Красотка и, эм, допустим, Придурок явно не состояли в отношениях. Очевидно.
Когда те расплатились и попрощались, Шейн вернулся к барной стойке реально уставшим. Он протянул Роуз лаконичную визитку.
— Тебе просили передать.
«Дилерский центр автомобилей премиум-класса. Менеджер Светлана Ветрова».
О как.
— Так что, это твои знакомые? — Роуз хитро посмотрела на Шейна, бережно спрятав визитку в карман брюк. Она обязательно займется этим позже.
— Да. Нет. Нет. — Он сначала кивнул, а потом остервенело замотал головой. — Просто один придурок. Заходил как-то в смузи-бар. Ну, я говорил, работал там в прошлом году.
Видите? Общепитовская интуиция! Парень явно заслужил быть Придурком.
Незаметно за лето Роуз сдружилась с Шейном. Он был забавным, не пытался нелепо подкатывать и часто помогал после закрытия. Роуз (можете кинуть в нее камень) не выдержала и два месяца подряд вывешивала его фотографию на доске «лучший работник месяца», за что ему полагалась небольшая премия.
Шейн поблагодарил и сказал, что второй год копил на режиссерские курсы, которые, по возможности, собирался пройти параллельно с учебой в университете, и Роуз уважала его целеустремленность. Сама она тоже когда-то хотела стать актрисой, так что могла понять важность мечты.
Начало учебного года разогнал официантов. Роуз всем пожелала удачи, хотя сожалела, что придется собирать команду практически с нуля.
В конце сентября (одним днем, когда она пообещала буквально убить любого, кто потревожит ее в выходной) она увидела в инстаграме Шейна, что тот все-таки посещал курсы. Роуз поздравила его и договорилась на праздничный вечерний кофе.
Визитку Красотки она постирала вместе с брюками, но не теряла надежды встретиться с ней в третий, счастливый раз.
И они, конечно, встретились при совершенно идиотских обстоятельствах. Но это уже другая история.
***
Хейден скептично вглядывался в откидной экран фотоаппарата.
— Ты какой-то… напряженный. Бро. Расслабься.
Он сделал что мог.
— Естественно! — раздраженно сказал друг. — Я привык быть за кадром, ты знаешь. И более одетым. Пайк, я, блядь, голый!
Ваша Честь! Полуправда!
Да, торс Шейна был полностью обнажен, но на нем оставались джинсы. Расстегнутые и показывающие резинку белья, тем не менее.
— Зато тебя целует красивая девушка.
Хейден пытался изо всех сил.
Роуз, подруга Шейна, оторвалась от живота Шейна с убийственным выражением лица. Красная помада размазалась вокруг ее рта.
— Я сейчас уйду, и ты, говнюк, никогда не получишь ни одного снимка.
Пайк примирительно поднял руки. Разъяренная Роуз Лэндри — феномен, достойный исследования, потому что как эта хорошенькая девушка с чистейшими голубыми бэмби-глазами вообще могла превращаться в чертову фурию?
К тому же ему очень нужны были снимки для конкурса.
Хейден любил фотографию, а фотография, в свою очередь, испытывала к нему определенную степень ответной симпатии. Но им двоим не хватало искры. Глубины чувств, что ли.
Он не собирался делать вид, что ему не обидно, когда его тщательно отобранный кадр в очередной раз не попадал даже в шорт-лист, не говоря о списке призеров. Ему неоднократно делали комплименты другие фотографы и преподаватели, впрочем, тактично умалчивая о недостатке чего-то в фотографии, из-за чего они нравились, но не отпечатывались внутри.
Поэтому его отважный однокурсник и по совместительству бедный, бедный друг Шейн Холландер стоял полуголый в прохладном лофте, а его подруга оставляла на нем помадные следы. Когда картина собралась в нечто цельное, а на лице Шейна явно проступило мучение, он уже не мог признаться, что все это выглядело донельзя пошло и совсем не так, как планировалось.
Боже.
Он ведь должен попросить их смыть это? Или нет?
Шейн скованно стоял, скованно смотрел в сторону, скованно поправлял волосы в попытках позировать. Роуз подозрительно молчала, находясь вне объектива.
Ебаная катастрофа.
— Ну хватит. Это какое-то насилие над творчеством, — без капли тактичности прервала она их спустя десять минут, тянувшихся, по ощущениям, как целый час.
Хейден испытывал вселенскую благодарность вперемешку со стыдом.
— Что ты вообще хотел донести? — Роуз пролистала снимки.
— Роуз, — попросил ее Шейн.
— Нет, серьезно. Не хочу быть грубой, но мы тратим время впустую. Ты же видишь, что ничего не получается?
— Вижу, — признавая поражение, выдохнул он.
— Тогда объявляю перекур. Пайк, соберись.
Шейн стоял возле высокого окна с довольно мелкой расстекловкой, накинув на плечи снятую ранее рубашку. Он открыл одну из форточек, впуская в студию шум промзоны, ведь какого-то черта все эти новомодные лофты всегда находились в самых жопных районах города. Роуз подошла к нему с пачкой сигарет в руках.
— Ты сказала, что бросишь.
— В прошлом я была глупой и любила лгать людям ради сохранения своего имиджа. — Она ловко выбила сигарету и чиркнула зажигалкой.
— Это было утром.
— Прошлая я. — Роуз безразлично пожала плечами.
Шейн чуть отодвинулся от нее, так что теперь с одной стороны на него падала тень предзакатного солнца, а другая была скрыта полумраком студии.
Хейден уловил пока еще не нить, но какую-то… зацепку. Отключив вспышку, он приблизил кадр и сосредоточил композицию на его лице.
Друзья спорили: Шейн напоминал о вреде курения и уверял, что Роуз стала противной после двух лет на должности управляющей; Роуз передразнивала его и говорила, что это именно он стал слишком нежным, уйдя из общепита.
Потом Роуз вредно выдохнула дым Шейну в лицо.
Это было… кинематографично. Холландер выглядел естестественно и непринужденно, из выреза расстегнутой рубашки едва виднелись ненастоящие поцелуи, а по щеке скатилась слеза. За то мгновение, что изящная рука Роуз стирала ее, Хейден сделал несколько десятков снимков.
— Теперь я тоже вонючка, — простонал Шейн, и звук донесся будто через толщу воды. Мгновение рассеялось.
— Не драматизируй. Ладно. Возвращаемся на каторгу.
Но Хейден уже был заворожен и никак не отзывался.
Ребята подошли к нему с двух сторон, продолжая препираться.
— Господи, — ахнула Роуз, заглянув через его плечо.
Это было оно. Сломленный любовник. Вот какой смысл будет в его, несомненно, лучшей серии за всю жизнь.
Они покинули лофт, громко обсуждая, какой именно снимок отправится на конкурс. Шейн любезно накинул свою куртку на плечи Роуз, пока та заказывала такси в бар, а Хейден не мог оторваться от фотоаппарата.
— Шейн! — Хейден дернулся.
Кто, блядь, мог звать его друга в этой дыре?
Рядом с ними как-то материализовался парень, которого Хейден никогда не видел. Это было непросто, учитывая, что Шейн не разбрасывался друзьями, а парень выглядел очень… Очень. Так что… Старый знакомый, вероятно?
— Ты меня, блядь, преследуешь! — вопреки ухмылке незнакомца, крикнул Шейн. — Ты какой-то фрик, да?
Роуз чуть оттащила Хейдена от начавшейся перепалки.
— Кто это? — шепнул он ей на ухо.
— Один придурок, — так же тихо ответила она.
Пользуясь возможностью, Роуз закурила, а Хейден продолжал рассматривать дуэт. Вместе они выглядели странно, но привлекательно, как часто случалось с полными противоположностями. Высокий, спортивного телосложения, с густой бородой парень и, ну, Шейн? Который внезапно превратился в одну сплошную эмоцию.
— Рад наконец-то увидеть тебя не в фартуке. — Незнакомец тоже закурил.
— Да пошел ты на хуй! И курить, кстати, вредно.
Резкий смех заставил парня запрокинуть голову. Упругие кудри подпрыгнули.
Он был бы потрясающим в кадре, этот парень. Наверняка из тех, кого камера боготворила.
— По-прежнему скучный, а?
— Я не скучный. Что за хрень случилась с твоим лицом? Подался в лесорубы?
— Плей-офф. Традиция. Потом сбрею.
— Плей-офф? Ты, типа, в хоккей играешь?
— Ты не знал?
— Блядь! А должен? — Шейн взмахнул руками. — Из нас двоих только ты знаешь мое имя.
Парень неверяще поднял брови. Хейден тоже. Он в смятении повернулся к Роуз, но она только улыбалась.
— Мое упущение. Илья.
Он протянул руку. Шейн с чувством пожал ее.
— Илья, — имя прокатилось на языке. — Илья, отъебись-ка от меня.
— Нас сводит судьба! Разве нет?
— Судьба не может сводить нас здесь. Признайся, ты меня сталкеришь.
— Может, если вы… — Илья оглянул сумки с техникой, — фоткались, а у меня интервью. Студия где-то тут.
За углом здания задребезжал свет от фар. Роуз затушила окурок, сообщив, что такси прибыло.
— Приходи на матч, Шейн. Я выиграю Кубок Стэнли для тебя.
— Ты такой придурок. Отвали.
Хейден решил подумать потом, почему в такси Шейн садился с улыбкой от уха до уха, а Роуз крикнула Илье что-то про красоту.
Снимок, поданный на конкурс, не только выиграл, но его также выкупил один глянцевый журнал для обложки своего месячного номера. Но это уже другая история.
***
Клиффу Марлоу стоило поставить памятник. Он не то чтобы набивал себе цену, нет, он никогда не хвастался понапрасну. Просто вся эта… ситуация, м-м, история? История. Вся эта история выводила его из себя на протяжении четырех лет.
Он прожил каждый год за десятилетие, черт возьми.
Сорок очень реальных лет Клифф существовал в страданиях — а это должны были быть лучшие его годы! Сорок совсем не воображаемых лет Клифф хотел себе либо заиметь другого лучшего друга, либо поменять команду, либо совсем уйти из хоккея — и все это чтобы больше никогда не пересекаться с Ильей Розановым.
Не подумайте, Клифф любил этого парня, несмотря на то, что тот сразу родился полным придурком. Ну, Марлоу был прогрессивным человеком, так что спокойно принимал разные генетические особенности: у кого-то вырастали лишние зубы (и не всегда в отведенном для этого месте), у кого-то надпочечники сформировались разных размеров, кому-то достался крошечный член.
У Розанова был полон рот биологически нормального количества зубов, все его органы сформировались как надо, а уж размером члена, к сожалению, природа его точно не обделила (серьезно, Розанову запрещалось мыться в общей душевой, он внушал команде комплексы). Просто так вышло, что он родился с лишним геном — с врожденной придурковатостью.
Как-то целое лето Розанов пил исключительно апельсиновый фреш, каждый божий раз жаловался, что капитализм выкачивает из него деньги за апельсины в иной форме, и очень опасался получить передозировку витамином С. На логичный вопрос, на кой хер тот продолжал брать, он мечтательно отвечал:
— Шейн думает, я пью только его.
Шейн.
Боже.
Клифф даже не был уверен, что знал, как этот бедолага выглядел. Описания Розанова (как бог, Марлоу, он выглядит как моя принцесса, как моя смерть, как мое солнце) мало чем помогали. Клифф в какой-то момент начал думать, что Розанов просто перечислял рандомные слова, которые выучил на английском — не зря же он вечно орал на ту настойчивую зеленую дрянь, напоминающую ему о занятиях в приложении.
Но, в итоге, сезон начался, пластинка наконец сменилась, и Клифф выдохнул. Опасность миновала.
Выкуси, Клифф Марлоу.
Розанов легко увлекался разными вещами, которые, возможно, не стоили такой сильной фиксации. Знаете, вроде коллекционирования до смешного дорогих тачек или выработки собственного легендарного приема. Или вроде Шейна.
Илья сильно расстроился, когда узнал, что Шейн больше не работал в каком-то захудалом смузи-баре, но был намерен перевернуть весь мир с целью найти его. К несчастью Клиффа, мир нашел Розанова сам в случайном кафе, где Шейн теперь работал официантом.
К его собственному счастью, в том году он улетел в родной город на все лето и был лишен (спасибо, пожалуйста) радости обедать каждый день в одном и том же заведении.
Новый сезон не спас никого из команды от постоянного бубнежа Розанова об этом парне.
А когда они не встретились снова (Илья, ты не можешь реально рассчитывать, что вы просто снова встр… Ай, блядь!), его друг, его капитан, его заноза в заднице впал во вселенское уныние.
Клифф надеялся, что на смертном одре, когда на весах будут взвешивать все его добрые и злые поступки, ему зачтут все эти сорок лет мучений и несчастья.
И спустя еще несколько лет Клифф совсем не вытирал глаза белым платком, стоя за плечом Ильи Розанова под аркой из живых цветов. И совсем не расклеился, когда священник сказал «Вы можете поцеловать друг друга». И вовсе он не рыдал, обнимая Илью Розанова и Шейна Холландера после их первого свадебного вальса.
А если кто-то что-то видел, то ему нужно помолчать — все это было от счастья.
От счастья, что он, Клифф Марлоу, мог снова жить полноценную жизнь после сорока лет рабства.
Он был свободен. И правда заслуживал памятник.