Work Text:
Перепрыгивая через ступеньки, Кай сбежал по узкой темной лестнице вниз, толкнул тяжелую, недовольно заскрипевшую дверь и вышел на улицу. Вокруг висел предутренний туман, тяжелый и мокрый, какой бывает, когда зима никак не может толком начаться и вместо снега и морозов посылает людям бесконечный серый дождь. Сквозь туман торопливо пробирались немногочисленные прохожие, спеша по своим утренним делам, потом мимо проехала тележка молочника, и Кай невольно вздрогнул — таким громким показался ему скрип колес. Возчик то и дело гортанно покрикивал на лошадь, то ли предупреждая прохожих, то ли пытаясь подбодрить самого себя. Кай поежился, поднял воротник куртки, поглубже засунул руки в карманы и побежал: опаздывать было никак нельзя, а он и так проспал сегодня.
Уже на бегу он думал, что в последнее время такие вот утра — промозглые, серые, с пробирающей до костей сыростью — случаются чаще. В его детстве в это время, за две недели до Рождества, приходили морозы, вовсю шел снег, а на Мельничной реке застывал лед и самые смелые из мальчишек уже привязывали к башмакам лезвия коньков. А теперь... Он едва не столкнулся с толстой служанкой в широкой шерстяной юбке, пробормотал извинения и помчался дальше. Теперь снега приходилось ждать все дольше. Как будто... Каю не хотелось додумывать эту мысль до конца, но она все равно додумалась сама. Как будто та, которая присылала им раньше снег и холод, замораживала реку, засыпала сугробами дороги и раскидывала по ночному небу острые, холодные звезды, больше не хотела приходить к ним. Как будто она отвернулась от них. Кай поскользнулся на мокрых камнях мостовой, едва не упал, но тут же выпрямился и поспешил дальше.
В лавке герра Бунге ставни были еще закрыты, но внутри горели свечи, и тонкие лучи робко пробивались сквозь оконные щели, теряясь в слоях тумана. Опоздал? Или все-таки нет? Кай потянул на себя дверь, звякнул колокольчик, грустно и немного потерянно. Герра Бунге вроде не видно...
— Ну что, женишок? — Кьель, уже стоявший за стойкой, усмехнулся при виде запыхавшегося Кая. — Явился наконец?
Кай молча кивнул, стянул потяжелевшую от влаги куртку и кинул ее в дальний угол. Чего Кьель к нему все время цепляется? Женишком вон прозвал... Самому, наверное, от девчонок проходу нет — высокий, плечи широкие, улыбается так, что покупательницы аж тают, ну и оставляют в лавке на марку-другую больше, чем собирались. Потому герр Бунге и ставит Кьеля за стойку, а Кай так, на подхвате: пол подмести, товар расставить, помочь пакеты с коробками донести. «Вот и давай, а то получишь сейчас как следует». Герр Бунге, толстый краснолицый немец, зимой и летом расхаживающий в кожаных штанах и не особо чистой рубахе с закатанными рукавами, рук не распускал, но сжатых кулаков и потока отборной немецкой ругани, которая обрушивалась на голову провинившегося Кая, тому вполне хватало. Так что Кай схватил метлу, прислоненную к стене в углу, и принялся быстро мести пол.
Лестница, ведущая на второй этаж, заскрипела под тяжелыми шагами, и в лавку спустился герр Бурге. Окинув довольным взглядом работников — заслышав его шаги, Кай замахал метлой вдвое быстрее, а Кьель тут же принялся протирать витрину — он подозвал Кая к себе.
— Сейчас должен подъехать старик Лорентсен с товаром. Иди, встреть.
Кай послушно кивнул, поставил метлу в угол и, подхватив на ходу куртку, вышел на задний двор. Пока он был внутри, туман успел поредеть, рассеяться и теперь висел отдельными клочьями между домов. Старика Лорентсена еще не было, и Кай, прислонившись к стене, принялся ждать.
Стало холоднее, чем утром, и в воздухе едва ощутимо пахло обещанием скорого снега. Кай закрыл глаза и глубоко вдохнул полной грудью, представляя себе, как вот-вот небо затянет густыми темными тучами и люди будут ходить, то и дело поглядывая наверх; в конце концов тучи прорвутся, выпуская наружу тяжелые хлопья, и те будут медленно, неотвратимо опускаться на замершую в ожидании землю, укрывая все вокруг пушистой белой пеленой. Он никогда никому не говорил об этом, разумеется, но в первые зимы после возвращения ждал, почти не отдавая себе отчета, что — может быть, вдруг, всякое же бывает в жизни — хоровод падающих с неба снежинок сделается еще гуще, снежинки будут расти, расти, и вскоре среди хлопьев снега замелькают перья белых куриц. А потом... потом...
— С добрым утром, молодой Кай.
Кай вздрогнул, возвращаясь в реальность, где не было ни снега, ни белых куриц, был только скудно освещенный задний двор лавки герра Бурге, мокрые после тумана камни и стоящая посредине двора крытая повозка старика Лорентсена, запряженная меланхолично жующей что-то серой кобылкой.
Старика Лорентсена Кай знал с самого раннего детства — его все знали. Вот сколько Кай себя помнил, столько помнил и эту повозку, которая доставляла в местные лавки всякие редкости. Лошади, правда, менялись, а сам старик Лорентсен оставался прежним: неизменная шапка, с которой он не расставался даже летом, тулуп или серая рубаха из грубой ткани, заправленные в высокие сапоги холщовые штаны. На заросшем седой бородой лице выделялись смешливые синие глаза, удивительно яркие для такого старика. Детвора обожала Лорентсена, потому что в его бездонных карманах нет-нет да и находились то горсть леденцов, то засахаренные яблоки, то разноцветные стеклянные шарики, которыми так хорошо играть в «два на два», то еще какая редкость.
— С добрым утром, молодой Кай, — повторил старик Лорентсен, видя, что тот не отвечает. Кая всегда забавляло, что Лорентсен называет его «молодой Кай», как будто где-то есть еще один Кай, только не молодой, но он никогда не спрашивал, почему.
— С добрым утром. Герр Бурге сказал, вы товар привезли.
— Привез. Вот, возьми-ка это для начала. Осторожно только!
Кай осторожно, как и было велено, поднял деревянный ящик с крышкой. Не тяжелый. Внутри что-то негромко звякнуло, и Каю почему-то стало слегка тревожно.
— А что там?
— Что там... Ладно, сейчас покажу. Поставь-ка сюда в сторонку, вот так, не торопись, а то уронишь. Смотри!
Старик Лорентсен откинул крышку ящика, и у Кая перехватило дыхание. Он опустился на корточки и замер: в ящике, на мягкой соломе, лежали синие, белые, серебряные шары, звезды, снежинки, между ними раскинул крылья кудрявый ангел, и даже в утреннем полумраке все это светилось так, что Кай невольно зажмурился. В памяти возникли острые зубчатые башни, на кончиках которых вечно горит холодное голубое пламя, высокие ровные стены, бесконечные ледяные плиты огромных залов... А по этим залам медленно уходит вдаль прямая стройная фигура в белоснежной мантии, и гулкое эхо ее шагов постепенно замирает вдали. Кай бережно взял в ладони один из шариков — синий, как ее глаза, а внутри мерцает серебристая звездочка, и ему на миг показалось, что он видит в шаре лицо, которое уже давно перестало ему сниться. Голубые глаза на прекрасном, словно высеченном изо льда лице смотрели серьезно и строго, и только в самой их глубине таился мягкий, приглушенный свет.
— Молодой Кай...
Старик Лорентсен осторожно вытащил шарик из ладоней Кая и поместил на место, в соломенное гнездышко.
— Давай-ка я эту красоту сам отнесу, а то разобьется еще. С тебя герр Бурге шкуру снимет, а меня трогать побоится.
Старик рассмеялся негромким дребезжащим смехом, опустил крышку — Кай вздрогнул, как будто проснувшись, и вздохнул, прощаясь со сказкой, — и с неожиданной легкостью поднял ящик. Потом кивнул через плечо.
— Возьми вон те мешки, два ящика у дальней стены и бочонок. Там ничего не разобьешь.
Мешки и ящики оказались тяжелыми, Кай едва спину себе не потянул, пока перетаскивал все в лавку. Герр Бурге сразу же принялся раскладывать в стеклянной витрине привезенные стариком Лорентсеном игрушки; в его ручищах хрустальные шары и снежинки казались такими хрупкими, что у Кая то и дело замирало сердце: вот сейчас маленькое чудо выскользнет из толстых пальцев и с жалобным звоном рассыплется на сотни осколков, которые будет уже невозможно собрать. А подметать, между прочим, Каю придется! Но обошлось.
— Ну что ж, молодой Кай, — сказал старик Лорентсен, закуривая свою длинную трубку, когда Кай забирал с повозки последний бочонок. — Я тут слышал, у тебя свадьба скоро?
Кай кивнул.
— После Пасхальной недели, господин Лорентсен. Мы сначала летом собирались, но пастор Йенсен наш приход оставляет, а Герда непременно хочет, чтобы он нас венчал.
— Понимаю, понимаю, — старик Лоренсен непонятно усмехнулся в густые усы. — Удачи тебе, молодой Кай, мне пора.
— Счастливого пути, господин Лоренсен!
Кай еще немного постоял, глядя, как раскачивается на неровной мостовой скрипучая повозка, и, глубоко вдыхая похолодевший воздух, в котором все еще можно было различить предчувствие первого снега, вскинул на плечо бочонок и поспешил в лавку — герр Бурге очень не любил, когда его работники прохлаждались без дела.
Перед Рождеством в лавке было полно народу, так что особо предаваться праздным мечтаниям не приходилось. Кай просто с ног сбился, и даже белозубая улыбка Кьеля слегка поблекла под конец дня. Но в суете и спешке Кай то и дело ухитрялся бросить исподтишка взгляд на стеклянную витрину с игрушками. Вокруг нее постоянно толпились покупательницы, восхищенно ахая, детишки тыкали пальцами в особо понравившееся и жалобно канючили, прося матерей купить. Каю почему-то не хотелось, чтобы одна из этих богато одетых фру купила тот самый синий шар со звездой. Не то чтобы он когда-нибудь мог себе его позволить, но все-таки... Пока шар в лавке, можно на него смотреть. Кай ругал себя за такие дурацкие мысли, но совсем избавиться от них не получалось.
Наконец, хозяин с довольным видом пересчитал выручку и закрыл лавку. Он ушел первым, поднявшись к себе наверх, за ним, быстро наведя порядок на стойке, последовал и Кьель, а Кай остался убираться. Надо было подмести пол, засыпать его свежими опилками, чтобы впиталась зимняя грязь, протереть витрины... Да мало ли дел в лавке! Мерцающая в глубине стеклянной витрины звезда все время притягивала его к себе, он то и дело оставлял работу, чтобы еще раз полюбоваться на синий шар. Так и чесались пальцы открыть витрину, он же знает, где хозяин держит ключи, — вытащить шарик, осторожно, не дыша, взять в ладони, поднести к лицу. Снова погрузиться в синюю глубину, и, может быть, снова увидеть там высокую фигуру с длинными белоснежными волосами. Кай даже сделал несколько шагов к бюро из темного дуба, где герр Бурге хранил ключи от всех витрин, но остановился.
— Прекрати немедленно! — одернул он сам себя. — Что за глупости ты придумал? А ну перестань!
Не позволяя себе больше смотреть по сторонам, он закончил работу и вышел в темный зимний вечер. Снега не было, но не было и тумана, и на черном высоком небе одна за другой просыпались звезды. Она, та, которая ему больше не снилась, знала каждую из звезд по имени и разговаривала с ними, стоя на самой высокой из башен своего замка. Она учила этому и Кая. Она много чему его учила... Вот только он почти все забыл, и даже сны закончились — в тот день, когда он надел на пальчик Герды тонкое серебряное колечко и попросил ее стать его женой.
Кай неторопливо брел по улице. Раньше Герда частенько заходила за ним в лавку и они шли домой вместе, держась за руки и болтая о всякой всячине, но по мере приближения свадьбы хлопот у нее становилось все больше, и теперь Кай ее почти не видел. Она иногда забегала из своей квартирки в его, перелезая через балкон, целовала его в щеку и быстро рассказывала о том, что уже сделано и что еще обязательно нужно сделать перед тем, как они поженятся. Их королевские высочества обещали подарить им на свадьбу маленький уютный домик с палисадником, где Герда собиралась посадить несколько розовых кустов, а еще завести кур и, может быть, коз или овечек. Выговорившись, Герда снова целовала его в щеку и перелезала обратно, а Кай потом остаток вечера сидел, смотрел в окно и ни о чем не думал.
Снег никак не шел, и Каю казалось, что и он сам, и все вокруг словно застыло. Как иногда летом на берегу моря можно найти кусочек прозрачного желтого янтаря, а в нем — пойманная много-много лет назад муха. Вот такой мухой Кай себя и чувствовал. Рождество приближалось, на главной площади города уже поставили большую елку и возвели помост, где будут показывать рождественское представление, и колокола в церквях звонили все звонче, напоминая о скором празднике.
Ему снились странные сны, из которых он почти ничего не помнил наутро, кроме ощущения простора и холода, да еще задумчивого взгляда синих глаз, в глубине которых светилось серебро. Проснувшись, он долго лежал, пытаясь вспомнить что-то еще, но ничего не вспоминалось, а потом приходилось вставать и бежать в лавку герра Бурге.
Шар со звездой купили на следующий день — Кай не видел, кто, он как раз относил пакеты с покупками фру Лассен в ее карету. Просто вернулся и понял, что в лавке стало темнее.
В один из дней, когда герр Бурге непонятно с чего раздобрился и отпустил их с Кьелем пораньше, Кай, сам не очень понимая почему, не пошел прямо домой, а свернул направо, к церкви святого Николая, где весной должна была состояться их с Гердой свадьба. Подождав еще несколько минут, чтобы собраться с мыслями, Кай толкнул тяжелую дверь и вошел в церковь. Они, конечно же, посещали с Гердой воскресные службы, но один он сюда ходил нечасто. Времени не хватало.
В старой церкви царил полумрак; несмотря на горящие свечи, от каменных стен тянуло холодом. Внутри никого не было. Кай, стараясь ступать как можно тише, прошел вперед, его шаги гулким эхом отдавались в тишине. Он сел на скамейку рядом с вырезанной из дерева статуей Девы Марии, которая всегда напоминала ему Герду: такие же золотистые волосы, такая же нежная, полная негромкой радости улыбка на розовых губах. Дева смотрела прямо на него, словно хотела о чем-то спросить, и Кай закрыл глаза, прячась от ее взгляда. Зачем же он пришел все-таки?
— Кай?
Кай вздрогнул и повернул голову. Пастор Йенсен, старый седой священник, стоял рядом, опираясь на трость.
— Простите, пастор Йенсен, я...
— Рад, что ты здесь, Кай. Герду я вижу частенько, а вот тебя не очень.
Пастор медленно опустился на скамью напротив Кая, развернулся к нему, поставил трость между колен и улыбнулся. Взгляд его выцветших, бледно-голубых глаз под седыми бровями показался неожиданно острым.
— Я... работаю много.
— Ну да, у вас же с Гердой совсем скоро свадьба, — снова улыбнулся старый пастор. — О чем ты хотел поговорить со мной, Кай? Ведь ты же не просто так пришел сегодня в церковь?
Кай пожал плечами. Наверное, он действительно хотел о чем-то поговорить с пастором Йенсеном, рассказать тому... О чем? О смутной тоске, поселившейся внутри? Об обрывках снов, которые он пытался и никак не мог прогнать утром? О воспоминаниях, которые он должен был оставить позади — и не смог? О том, как он снова ждет снега? О том, что с каждым днем он все меньше уверен, стоит ли им с Гердой играть свадьбу, вот только сказать ей об этом никогда не посмеет?
Пастор Йенсен молча смотрел на него, ожидая ответа, потом вздохнул и положил ему руку на плечо.
— Ты сомневаешься, Кай, я читаю это в твоих глазах. Всем нам свойственны сомнения, ибо человек слаб и будущее пугает нас.
Пастор говорил хорошие, добрые слова — о любви, о вере, о прощении, о высшей силе, которая несет тех, кто доверился ей и принял ее, через все жизненные преграды, — а Кай молча слушал, потому что все это, безусловно, было правдой.
— Пастор Йенсен... Мне иногда снится... Я не помню этих снов, но они волнуют меня.
— Кай... — пастор покачал головой, с сочувствием глядя на поникшую голову Кая. — Ты знаешь, почему опасен Враг рода человеческого? Потому что он умеет прельщать душу — снами, фантазиями, воспоминаниями. Он посылает нам мысли, которые кажутся такими прекрасными, показывает красоту несбывшегося, прелесть мечты. Так легко пойти за мечтой, Кай, так легко заблудиться в мыслях. Так легко прельститься. Будь осторожен, мальчик.
Кай сглотнул и встал с церковной скамьи.
— Да, пастор Йенсен. Спасибо. Мне пора уже, Герда ждет.
Шагая по проходу к дверям церкви, Кай все время чувствовал на себе внимательный взгляд старого пастора.
Ночью ему снилось, что он летит. Взмывает к небу, делает круг над башней ратуши, над площадью, летит вдоль реки, за город, над покрытыми снегом полями, над лесами, поднимаясь все выше и выше, к огромной круглой луне, которая как раз вышла из-за облаков. Летит не один, рядом с ним есть кто-то, холодные пальцы держат его за руку, и он вдыхает свежий, морозный запах, от которого кружится голова, и чувствует себя невозможно, неимоверно счастливым. Утром он проснулся с мокрыми от слез щеками и увидел, что идет снег. Тяжелые хлопья валились с низкого неба, укрывая город белой фатой, как невесту перед свадьбой. Кай стоял у окна, смотрел на падающий снег и с каждым мигом понимал, что на самом деле решение уже принято, осталось только признаться в нем самому себе и поступить так, как решил.
На север. Она живет на севере. Нужно взять теплые и прочные ботинки — хорошо, что он как раз в прошлом году купил себе у вдовы Багге сапоги ее покойного мужа, ему по ноге оказались. Куртку. Шапку и рукавицы. Деньги... Он вытащил из нижнего ящика коробку, в которую складывал свои накопления: кучка скиллингов, марки и даже несколько ригсдалеров. Надо же, сколько получилось! Кай разделил деньги на две одинаковые кучки, положил одну на стол, вторую завернул в тряпочку и сунул в карман куртки. Так, что еще? Самое главное.... и самое сложное. Он нашел клочок бумаги, перо, старую чернильницу — чернила почти высохли, но на несколько слов должно хватить. Кай чувствовал себя трусом. Настоящий мужчина сказал бы все лично, глядя в лицо, но он совершенно не выносил слез Герды! Если она заплачет, он, скорее всего, не сможет уйти, останется, пастор Йенсен обвенчает их в церкви святого Николая, и они с Гердой оба будут несчастливы до конца жизни. Кай обмакнул кончик пера в остаток чернил на самом донышке и старательно вывел, высунув от усердия кончик языка: «Прости, Герда. Будь счастлива!»
Он сунул в дорожный мешок краюху хлеба, немного сушеного мяса, баклажку с водой и взял в руки маленький молитвенник, который подарила ему Герда. Пастор Йенсен говорил о Враге, прельщающем души человеческие... Неужели это правда? Неужели она действительно... такая? Кай вздрогнул всем телом, быстро кинул молитвенник в мешок и затянул завязки. Будь что будет!
Кай вышел на улицу. Снег все шел и шел, снежинки одна за другой опускались на землю, на крыши домов, на ветки деревьев, на плечи Кая. Он постоял немного, задрав голову и глядя в белую круговерть, потом натянул капюшон и шагнул вперед. Ему показалось, что снежные хлопья словно обрадовались ему, завертелись вокруг, приветствуя легкими касаниями. Кай решительно шел сквозь замерший город, и снежинки расступались, пропуская его. К северным воротам, а потом через поля, по дороге через лес и дальше. Раз уж Герда прошла через полмира, ища его, он тоже сможет, наверное...
Когда он добрался до леса, снег уже перестал. Вернее, до сюда снегопад так и не дошел, оставшись в городе, и лес стоял перед Каем темной, густой и недружелюбной стеной нахмурившихся елей, над которыми висело низкое серое небо. Кай помедлил, обернулся через плечо — еще не поздно передумать и пойти обратно, с Гердой он как-нибудь объяснится, а герру Бурге скажет, что заболел, и потом отработает. Можно вернуться, чтобы все стало, как раньше... и снова видеть сны о замке с высокими стенами и синих глазах на прекрасном ледяном лице. Кай перевесил мешок с плеча на плечо и зашагал дальше, хотя и не так быстро, как раньше. В лесу было тихо, ни пения птиц, ни шебуршания белок в кронах деревьев, ни шелеста листьев, ни шороха хвои под ногами. Кай казался самому себе очень маленьким и очень одиноким, но он упрямо шел вперед, негромко напевая себе под нос, чтобы было не так страшно.
Вдруг сзади послышался приглушенный перестук копыт и скрип колес. Кай резко обернулся.
— Молодой Кай?
— Здравствуйте, господин Лоренсен.
Кай едва не рассмеялся от облегчения, увидев знакомое лицо.
— Вот уж не ожидал... Ты далеко ли собрался? Садись, подвезу, через лес все равно другой дороги нет.
Обрадованно кивнув, Кай вскарабкался на козлы и уселся рядом со стариком Лоренсеном, который тут же тряхнул вожжами, побуждая свою серую кобылку прибавить шаг. Кай выдохнул, только сейчас поняв, как боялся все это время в темном лесу. Не то чтобы старик Лоренсен был очень уж надежной защитой, но от того веяло таким уверенным спокойствием, что оно невольно передалось и Каю.
— Ну, рассказывай. Куда ты путь держишь?
— Я...
Кай помолчал, собираясь с мыслями, а потом принялся рассказывать — о полете под облаками, когда весь мир под тобой кажется таким маленьким, словно игрушечным, о холодном ветре, бьющем в лицо, о бескрайних просторах, над которыми полощется северное сияние, о той, что живет далеко-далеко среди вечных снегов в замке с ледяными стенами и о том, что он так и не сложил из льдинок слово «вечность». О своих снах, о пустоте в груди, о тоске, которая каждый раз охватывала его в предчувствии зимы. О принятом уже давно решении, которое вот сегодня утром по-настоящему пришло к нему. Он говорил, а старик Лоренсен внимательно слушал, пока серая кобылка, прядая ушами, мерно перебирала копытами и повозка, поскрипывая, катилась через лес.
Наконец Кай замолчал, потому что слова закончились, и украдкой посмотрел на старика Лоренсена. Тот улыбнулся в густые усы и подстегнул лошадь.
— Вот, значит, как. Не отпускает тебя Королева.
Кай вздрогнул — так легко и просто это было сказано. Неужели старик что-то знает о... о ней?
— Да, наверное... — кивнул он, потом помолчал и спросил: — Вы знаете, как попасть в ее замок? Я плохо помню, потому что туда мы с ней прилетели, а обратно... Обратно я вообще мало что запомнил, если честно.
— Знать-то я, может, и знаю, да только дорога туда нелегка. Герде твоей помогали и звери, и птицы, и люди, а вот с тобой, молодой Кай, так не будет.
«Почему не будет?» — очень захотелось спросить, но Кай не стал. Какое-то время они ехали молча. В глубине леса раздался волчий вой, и Кай вздрогнул, придвигаясь поближе к старику Лоренсену, но тот остался совершенно спокойным, только губами причмокнул да вождями тряхнул. Лошадь перешла на легкую рысь.
— Дорога трудна и далека, — спокойно продолжил старик Лоренсен, глядя прямо перед собой. — Хватит ли тебе сил и смелости, чтобы дойти?
— Хватит. Хватит...
— Хорошо. Я довезу тебя до Скагена. Есть у меня один старый друг, он выходит на своем судне в море и плывет до самой границы вечных льдов, охотясь на китов. Если ты ему понравишься, он довезет тебя до берега Северного моря, а дальше ты уже сам.
Кай кивнул, изо всех сил стараясь не показать волнения. Лоренсен посмотрел на него, и в синих глазах под густыми седыми бровями мелькнула улыбка.
— Лезь-ка ты в повозку да поспи немножко. Ехать нам еще далеко.
Кай послушался. Повозка катилась через лес, раскачиваясь на неровной дороге, а Кай летел над хмурыми елями, над прогалинами и буреломом, летел на север, к суровому морю, по которому гуляли волны с седыми гривами и плавали огромные льдины.
Друг старика Лоренсена оказался огромным, до ушей заросшим рыжей бородищей, и очень громогласным.
— Вот этого? — спросил он, глядя на Кая сверху вниз.
— Вот этого. Ему на север надо.
— И сильно надо?
— Сильно, — сказал Кай, выдерживая взгляд капитана, имени которого ему так и не назвали. — Я заплатить могу, у меня деньги есть, вот!
— Деньги у него есть... Убери, вот еще выдумал. Раз тебя старик Лоренсен привел, придется взять. Ты вот что... Звать тебя как?
— Кай.
— Кай, значит. Ты готовить умеешь?
Кай пожал плечами.
— Умею... немножко.
— Вот и хорошо. Нашему коку помощник нужен, предыдущий у нас потерялся.
— Как... потерялся?
— Волной смыло, — капитан испытующе посмотрел на Кая, тот сглотнул, но не отвел глаз. — Ну что, согласен?
Кай кивнул и пожал протянутую руку.
Корабль с гордым названием «Прекрасная Кристен» на первый взгляд показался Каю громадным. Он и раньше видел корабли, заходившие в порт, но только издалека, а на борт не поднимался ни разу. Палуба чуть покачивалась под ногами, пока он шел за помощником капитана, пытаясь запомнить хоть что-то из его объяснений. Команда состояла из молчаливых бородатых мужчин с обветренными лицами, встретивших Кая спокойными, дружелюбными кивками — мало ли кого капитан решил взять на борт, не их это дело. Ему выделили койку в самом дальнем и темном углу и познакомили с хмурым одноглазым коком, который несколькими скупыми фразами рассказал ему, что где лежит, выдал засаленный фартук, а потом неожиданно улыбнулся.
— Видел когда-нибудь, как отходит корабль? Ну иди посмотри, только под ногами ни у кого не путайся.
Забившись в угол, Кай широко раскрытыми глазами смотрел за деловитой суетой на палубе «Прекрасной Кристен». Каждый из матросов четко знал свое место, и вскоре, подчиняясь командам капитана, корабль развернулся, раскрыл паруса, как крылья, и медленно двинулся к выходу из гавани.
Море ошеломило Кая. Он вырос в городе и плавал разве что на рыбачьих лодках вдоль берега и даже представить себе не мог такого бескрайнего, пугающего в своей бесконечности простора. Безлюдные каменистые островки то тут, то там разрушали эту бесконечность, но море шумело вокруг, билось волнами о борт, обдавало его солеными брызгами. Кай вдыхал полной грудью свежий, холодный воздух и в каждую свободную минутку, которых под командой одноглазого кока выдавалось не так уж и много, выбирался на палубу, чтобы посмотреть вперед. На север. Туда, где вечные льды, где в небе сияют разноцветные огни, где танцуют на снегу белые медведи, туда, где в своем ледяном замке живет его Королева.
Он так замечтался, что и не заметил, как рыжебородый капитан подошел к нему и встал рядом.
— А все-таки, малыш, зачем тебе на север? На севере, знаешь ли, холодно.
— Знаю. Но я... — Кай помолчал, потом повернулся к капитану. — «Прекрасная Кристен» часто ходит на север, да?
— Часто. Почти до самой границы вечного льда. Это крепкий, славный корабль.
— А вы... Вы видели когда-нибудь Снежную Королеву? Она живет там, на севере.
— Вот, значит, как... — капитан смерил Кая внимательным взглядом. — Ну что ж. Видели, издалека. Иногда она пролетает в своих белых санях над морем, и холодные ветры несутся за ней следом. Я никогда не видел ее лица, но говорят, она неимоверно прекрасна.
— Она прекрасна, — кивнул Кай. — У нее бледное, как будто высеченное изо льда лицо, длинные белые волосы волной падают на плечи. У нее синие глаза, кажется, что они холодные, но внутри светится серебристая звездочка, особенно когда она улыбается. У нее тонкие, нежные пальцы и голос, похожий на перезвон льдинок. Да, она прекрасна.
— Вот, значит, как... — повторил капитан, но больше сказать ничего не успел, потому что вахтенный закричал с высокой мачты:
— Капитан! Капитан, смотрите! Вон там, справа!
Кай и рыжебородый капитан одновременно посмотрели туда, куда показывал вахтенный. Там, на внезапно потемневшем небе, громоздились страшные черные тучи. Они опускались все ниже, подползали к кораблю, и море, тоже почерневшее, в страхе отступало от них. Между тучами то и дело беззвучно мелькали яркие, острые молнии.
— Шторм, — капитан выругался и подтолкнул Кая в плечо. — Тысяча пьяных чертей, шторм идет! Боцман, свистать всех наверх. Спустить паруса, задраить все люки и молитесь, чертовы дети, изо всех сил молитесь! А ты, малыш, возьми канат да привяжись к мачте как следует, понял!
Кай бросился к мачте и, как смог, примотал себя к ней веревкой. А что он будет делать, если корабль пойдет на дно? Успеет ли отвязаться, чтобы ухватиться за обломок какой-нибудь доски? Впрочем, если корабль пойдет ко дну, будет уже все равно, привязан Кай или нет...
Шторм обрушился внезапно. Вот только что стояла густая, вязкая тишина, и вдруг ветер завыл, как тысяча голодных псов, и «Прекрасную Кристен» замотало в бешеной качке. Корабль то поднимался на гребне волны, то падал в пропасть, и злые волны прокатывались по палубе, грозя унести все на своем пути. Молнии разрывали окружающую черноту, но от этих вспышек становилось еще страшнее. Капитан выкрикивал какие-то команды, которых Кай не понимал, матросы, кажется, что-то делали, а он сидел, изо всех сил вцепившись в мачту и стараясь не поддаться наползающему ужасу.
Он вспомнил про молитвенник, который остался внизу, возле его койки, со всеми остальными вещами. Вспомнил Герду и ее нежную, любящую улыбку, вспомнил спокойный, понимающий взгляд старого пастора Йенсена. Но молитвы не шли на ум, замерзшие губы отказывались произносить привычные слова. Корабль снова взлетел, едва не касаясь верхушкой грот-мачты края туч, и тут же рухнул вниз, чуть не завалившись на бок.
Кай закрыл глаза и стал думать о Королеве. Эти мысли сами пришли к нему откуда-то. Синие глаза смотрели прямо на него, и в глубине их таились мерцающие звезды. Что ж, если ему суждено умереть — он умрет с мыслью о ней. Не так уж и плохо.
— Берегись! Держись крепче, курицыны дети!
Следующая волна оказалась самой крутой и самой высокой из всех. «Прекрасная Кристен» взмыла на пенном гребне, ветвистая молния ударила совсем рядом, разрывая небо и весь мир на части, на миг все застыло, наступила звенящая тишина — а потом тучи расступились, пропуская резные сани, в которых сидела закутанная в белые меха женщина с длинными волосами. Ее синие глаза смотрели прямо на Кая, на губах играла легкая, едва заметная улыбка. Белые курицы кружились в воздухе, и перья из их крыльев сыпались на палубу корабля. Кай улыбнулся и протянул руки навстречу своей Королеве.