Work Text:
И голос не слышен — он лишний,
И лица не видны — обидны,
И речи ушли понемногу,
Протоптав столбовую дорогу.
На ней слишком много осталось:
И ревность, и зависть, и жалость.
И кто-то неслышный смеялся,
Пока на дороге валялся.
Рада & Терновник
…завещаю тебе свои череп и кости —
Ведь больше они никому не нужны.
Сплин — Череп и Кости
I
Небо синее.
Мир распался, как сломанная клетка, рухнул с грохотом и бранью. Они стихли где-то далеко, как вихрь очистительной грозы.
Выжигающий свет падает из небесной пропасти, у которой нет ни стен, ни дна — а может, это он сам падает, как брошенная монета. И если это правда, если он — жребий, то у монеты лишь одна сторона, которой он и вручил свою изнуренную душу. Смерть омыла его от грязи и крови и осталась сиять жемчужиной на ладони.
Он плавится в этом сиянии, растворяется, сердце его утратило вес, стало прозрачным и легким, проницаемым для синевы и света — предвечного, беспредельного. Нет цвета, звука, тяжести, одно только ощущение бесконечности, тишины полета, но страха нет, он — полоса белой дымки в утреннем небе.
II
…странный звук достигает его истончившегося сознания, хриплый, свистящий, едва-едва различимый в пустоте.
Его собственное дыхание.
III
Увы, бедный череп. Его разнес выстрел энергетической пули сорок пятого калибра, в упор. То, что осталось от головы, больше не должно ничего осознавать. Человек лежит в темном ореоле застывшей крови, в которой увязли ошметки мозгов, осколки кости, пряди волос. На лице кровь уже запеклась, почернела. От исказившей черты напряженной гримасы, более острой, чем отчаянье, она изошла тонкой изящной сеткой кракле.
Человек кричит: приоткрывает рот и хрипит.
Боли нет; вернее, сосуд его разломанного тела переполнился ею и боль лишилась власти над его чувствами. Он предпочел бы лишиться чувств. Предпочел бы боль этому ужасу, вывернутому наизнанку рождению.
Белые солнца глядят с вышины, слепые и сияющие, пустым взглядом он смотрит в ответ. Свет слишком яркий. Человек замурован в собственном теле и в смятении мечется в нем, но освобождения нет, только выходное отверстие в черепе.
Лицо на этом черепе — тень человечества.
Наконец человек порывается ощупать рану на лице, но дрожащая рука падает на грудь. Так он и лежит, точно проситель, представший перед высшими силами в зыбком свете умирающего дня. Лежит и лежит. Тонущие за линией горизонта солнца придают его серым щекам подобие живой багряной краски.
Потом он все же подносит ладонь к лицу и трясущимися пальцами касается пулевого отверстия на лбу. Мягкий и скользкий край раны, остов лобной кости. Выстрел пришелся чуть выше линии бровей, безжалостный и точный.
Он смеется, давясь обреченным смехом. Запекшиеся губы трескаются, пересохший рот наполняется солью и медью, а в глазах мутится до удушливой черноты. Распухший язык ворочается, пытаясь впитать как можно больше влаги. Его душа никогда не стоила достаточно, чтобы купить за нее хоть глоток.
Человек корчится, содрогаясь, поднимается на локтях, глубоко запрокинув голову и подставив беззащитное горло колючим звездам. Они не превратились в сияющие лезвия и не поразили его, остались равнодушно висеть в вышине. В крайней сосредоточенности он поднимает свое тело над поверхностью, на которой лежал. Подхватывает до того, как оно упадет и прислоняет к стенке боком. Он такая же груда обломков, как этот древний звездолет, так и не ставший ему могилой.
По шее что-то скользит, что-то, что не ворот плаща, не водолазка и не волосы. Потом падает, голове становится самую малость легче. Он замирает, внутреннее натянувшись как струна, застывшая за миг до того, как лопнуть.
В его теле тысячи, мириады стальных струн, которые удерживают края многочисленных ран вместе. Благодаря им он все еще может манипулировать собой как кукловод — марионеткой. Возможно, сам поддерживает в себе жизнь. Этим силам нет объяснения, они просто есть. Он приказывает себе развалиться на окровавленные, изуродованные обрубки, снова и снова, но даже здесь что-то сломалось. Он весь — жажда безо рта. Дует ветер и горячий, мелкий песок сечет его по лицу.
IV
Он уже не раз оставался в живых после смертельных ранений — после того, как господин в наказание за своеволие сломал ему все кости одним ударом, после того, как соратница во злобе пронзила его метровым гвоздем в живот, после предательского выстрела в затылок, который отправил его в кому, после того, как острые живые крылья врага рассекали его на кровавые лоскуты, а он сшивал себя на лету и заставлял двигаться, сражался… Боролся изо всех сил, ломая чужую душу — ради триумфа своей преданности и смерти.
Само сражение ускользало из памяти.
Слишком неистовое, оно забрало все — он отдал все, и теперь у него ничего не осталось. Только последнее издыхание, которое все длится и длится. Нет его возлюбленного господина, нет его заклятого врага, нет даже случайной черной кошки.
Оставленный всеми, человек улыбается треснувшими губами. Густые и склизкие слезы засыхают в уголках полуослепших золотых глаз. В непроницаемых небесах восходят луны цвета бури и пепла, неживое око-кратер Пятой луны — еще один памятник катастрофы в холоде ночи. Дыхание так слабо, что нет пара.
Раньше он выживал, потому что так было нужно. Ради цели. Ради его господина, который дал ему эту цель. Или потому что в минуту опасности стремление выжить брало в нем верх. Все живое стремится жить и страшится смерти. Он жил непримиримо и хотел стать всем мертвым. Алкал свободы. Жаждал, чтобы его признали.
Жить — значит двигаться. Для этого требуются силы, следовательно, нужно есть. Таков закон природы.
Сейчас можно сожрать только ошметки собственных протухших на жаре мозгов. Он обдумывает эту идею. Если повезет, то он отравится ими, и выблюет изодранные внутренности, и захлебнется рвотой насмерть. Либо осколок черепа вспорет ему пищевод или желудок — погибнуть от внутреннего кровотечения мучительно, но большая часть его крови высохла темным языками, облизывающими все вокруг, а в организме ее осталось очень мало. Клочок собственных волос, попав в горло, удушил бы его и он задохнулся бы с пеной на губах. В конце концов можно вытянуть короткую соломинку и все-таки подкрепить свои призрачные силы.
Он пробует. Для этого приходится вновь опустится наземь, медленно съехав по стенке. Вязкая, загустевшая до желе кровь липнет к щеке. Здесь пахнет гнилью и дерьмом, тухлым мясом и железом, гарью, немного порохом — он не чувствует запахов, домысливает их, потому что знает: так пахнет убийство.
Он отстраненно смотрит в темную лужу, которая когда-то была содержимым его тела. Думает: наверное, моя голова сейчас выглядит точно так же, но наоборот. Не разлитая по поверхности жижа, а раскуроченный череп, идеальная половинка пазла. И там, и там — иссыхающее кровавое месиво со сгустками коричневато-сизого мозга и розоватыми осколками костей, то, что остается после того, как в человека стреляют насмерть.
Какое-то время он ищет взглядом диск расплющенного свинца. Не находит.
Попытка съесть кусочек мозга или кровавого студня ни к чему не приводит. Височные мышцы частично повреждены и это мешает двигать нижней челюстью, а руки слушаются так плохо, что даже запихать в себя хоть что-то не выходит.
Сесть вновь тоже не получается, как ни понукай себя, и он остается валяться в мерзости, которая была частью его самого.
V
Утро не приносит спасения.
На востоке занимается пожар зари, чтобы еще раз попытаться сжечь этот мир. В костре рассвета жарко, пусто и ослепительно. Свет и мрак, встающие над пустыней — то немногое, что его мутные, заживо спекающиеся в провалах орбит глаза действительно различают. Синеву неба, которая преследует его, как память, как видение свободы, он скорее воображает, чем действительно видит.
У него всегда было богатое воображение.
Сегодня он пробует ползти. Человеку хватает упрямства, чтобы протащить свое изломанное тело на целых три ярда вперед по керамике, железу и пыли. Она въедается в ладони, в ноздри, в приоткрытый рот — дышать очень тяжело, но необходимо. И он дышит. Быть может, все происходящее — лишь галлюцинация умирающего мозга, а может, это и есть то единственное, что ждет его после смерти.
Неважно.
Он хрипло дышит, едва-едва глотая раскаленный воздух, искра жизни застряла в нем как осколок в гноящейся ране. В пустыне все разлагается долго: влага, в которой могли бы размножаться бактерии, испаряется на жаре, тело высыхает, редкие насекомые, ветер и песок обдирают мумифицированную плоть по волоску, солнца выжигают все, что осталось, и кости, сначала крепкие и желтые от жира, становятся хрупкими и белыми, легкими и звенящими. Скелет уходит в песок, прах наконец возвращается к праху.
Человек лежит лицом в седой пыли. Ждет, когда день перевалит за полдень и его разбитую голову накроет тень от обломка древнего звездолета — как рваный саван, единственный, на который он может рассчитывать. К обрыву ползти далеко. День долгий, пустой и матовый.
Солнца и пыль лишают его цветности, лишают вещности, оставляя лишь непрочную бледность — и это подкрепляет ощущение реальности происходящего.
Когда-то, когда он был — раб, игрушка, забава, у него не было имени, потому что вещи имя ни к чему. Господин желал, чтобы у слуги было имя, господин считал его человеком — то есть, хуже вещи. После всего, что сделали с ним, после всего, что люди делают со всем живым, оставалось лишь согласиться с господином — и идти путем истребления. Он взял на себя роль посланца апокалипсиса и говорил людям: жизнь есть страдание.
Теперь ветер унес его имя, а все жертвы, все крайности, на которые он шел, не имеют значения, он больше не возвещает ничего и не свидетельствует ни о чем. Скорее, стал вестью сам, не требуя ни доказательств, ни глашатая. Всякая весть нуждается в том, чтобы ее услышали.
Безмятежно-яростно он заставляет себя двигаться, волочит собственное тело через равнину кровопролитья к горизонту.
Впереди ничего и никого нет.