Work Text:
Бродяга инстинктивно схватился за нож, висевший на поясе, услышав возню в кустах. Звук удара, болезненный стон, злобное «заткнись и двигай ногами, твою мать!», больше похожее на змеиное шипение, чем на человеческий голос, — и вот показались его волки, которые волочили беспомощно брыкающееся создание.
Создание оказалось его недавним знакомым из Полиса. А ему в лагере прям как мёдом намазано, смотрите-ка!
Узнать несчастного Икара, правда, сегодня было непросто: волосы торчали в разные стороны, комбинезон лишился всякого полисовского лоска и был порван в нескольких местах, на виске отчётливо виднелась кровоточащая царапина — возможно, зацепился о ветку, пока добирался сюда; кажется, он очень спешил — неужели маленький взрыв и правда вызвал в Полисе такой переполох? Бродяга довольно хмыкнул себе под нос и играючи перекинул ножик из руки в руку.
Икару грубо заломили руки, и он по-щенячьи заскулил от боли, когда его швырнули перед Бродягой на колени, удерживая в таком положении. Бродяга облизнул губы, на секунду задумавшись, что, если бы захотел, мог бы отдать своим волкам любой приказ — и они бы его послушали. Икар бы сгинул здесь, в лесу, избитый, замученный, лишённый всякого достоинства, глупый платиновый мальчик, который сам пришёл хищникам в пасть — сразу видно, что в Полисе детвору не пугали похождениями Красной шапочки!
Бродяга приблизился к Икару и поддел его подбородок кончиками пальцев, чтобы победоносно взглянуть в его глаза сверху вниз.
Бродяга не мог соврать: Икар был… хорошеньким. Сбрить эту несчастную щетину, расчесать волосы — и получи ится смазливенькое личико, на которое совершенно точно поведутся сотни девчонок и пацанов. Вряд ли в Полисе хоть кто-то по достоинству мог бы оценить пытливость его ума и гениальность его глупых изобретений. Бродяга почти уверен, что Икар стал любимчиком публики благодаря своей миловидной внешности, выглаженным костюмчикам с иголочки и покровительству диктатора.
— Где Бард? — процедил Икар, нахмурив брови. Домашний щеночек заблудился в лесу и пытался сделать вид, что он злобная, закалённая тяжкой жизнью матерая псина — это даже выглядело смешно и жалко. Так и хотелось потрепать по загривку и сказать: «Хороший мальчик!».
— Вы с Бардом разминулись на пару часов, — оскалился Бродяга. — Вот неудача, скажи?
Большим пальцем он скользнул выше, обведя контур чуть приоткрытых губ Икара, с которых тут же вырвался шумный выдох, но от прикосновения увернуться тот даже не попытался. Икар проследил взглядом за этим движением, и можно было увидеть, что его ресницы дрогнули, а брови скользнули вверх и сложились практически домиком… Было что-то трогательное в его выражении лица, слишком мягкое, безоружное и уязвимое.
В груди у Бродяги прикосновение отдалось странным импульсом.
Может, повеселиться? Заволочь его в своё логово, кинуть на кровать и…
Почему ты так смотришь на меня, Икар?
Давай, испугайся меня.
Избавь от этих чёртовых мыслей.
— Пошёл ты к чёрту, — вдруг выдал Икар и дёрнулся вперёд, но Орион заботливо пихнул его коленом под рёбра и сильнее вывернул руку за спиной. Тот зашипел от боли, из глаз брызнули гадливые слёзы.
Бродяга обхватил ладонями его щёки, чтобы зафиксировать лицо, и наклонился почти вплотную.
— Ты не в том положении, чтобы мне дерзить, дружок, — усмехнулся он. — Нас тут трое, а ты один… Удача явно не на твоей стороне!
— В том-то и дело, — усмехнулся Икар. — Вас трое на меня одного… Самому-то не кажется, что это жалко?
— Сейчас доиграешься — потом костей не соберёшь! — Бродяга, схватив Икара за волосы, потянул за них, чтобы силой запрокинуть его голову и обнажить горло.
Кончик ножа он приставил к чужой шее.
Икар тяжело дышал и не нарушал зрительного контакта, а эмоция в его светлых глазах меньше всего походила на испуг. Под лезвием дрогнул кадык, приоткрылись пухлые искусанные губы, он трогательно свёл брови и не нарушал зрительного контакта, не упуская из виду ни малейшего движения Бродяги.
Бродяга чуть надавил — и по шее Икара покатилась капелька крови.
По радужке зелёных глаз растёкся зрачок, сделав их практически чёрными, дыхание сбилось и стало хриплым…
Икар не боялся или не понимал, что должен бояться, потому что в Полисе на него едва ли направляли нож?
Бродяга из интереса поддел кончиком ножа чужой подбородок, затем, задумавшись, повёл лезвием чуть выше, по линии челюсти, по губам, по скуле… Он не резал, — пока — слишком жалко портить такое хорошенькое личико.
Икар даже не пытался уйти от оружия и, едва ли это осознавая, сам сильнее запрокидывал голову.
А затем взгляд Бродяги упал вниз, на брюки чужого комбинезона…
Они отчётливо топорщились в районе паха.
— Да ты больной, — выдохнул Бродяга.
Его собственные пальцы подрагивали на рукояти оружия от прежде незнакомого наваждения.
Пакостным паразитом оно мгновенно прогрызло дырку в его голове, сожрав все мысли, кроме одной: распластанный на кровати, обездвиженный сильной рукой, Икар будет смотреться просто потрясающе.
Бродяга потряс головой, но это не сработало.
Кровь шумно бурлила в висках.
— Чокнутый, — покачал Бродяга головой.
Впрочем, недалеко они друг от друга ушли: только совсем слетевшему с катушек безумцу хотелось бы слизать кровь с горла своего классового врага.
Бродяга отстранился и убрал нож обратно за пояс; Икар взглянул на него растерянно и — чёрт возьми! — почти возмущённо.
— Отпустите его, — бросил Бродяга волкам. — Довольно этих игр. И вообще, вы на охоту должны были отправиться, или вы предлагаете этого сожрать? — Он с ухмылкой покосился на Икара, и тот непроизвольно вздрогнул, подумав, видать, что правда станет обедом для голодных изгоев…
Какие же легенды о нас рассказывают в Полисе, что ты решил, что мы здесь практикуем каннибализм, а?
— Бродяга, ты уверен? — уточнил Орион. — Это чужак. Кто знает, что он задумал? Может, его Тесей подослал?
— Я пришёл просто поговорить! — поспешил возмутиться Икар. — Это вы разговаривать, похоже, не умеете!
На него снова замахнулись, но Бродяга, нахмурившись, воскликнул:
— Довольно. Дальше я справлюсь сам. Оставьте нас, ну!
Когда они с Икаром остались одни, Бродяга сдавил пальцами переносицу.
— Ты можешь встать, — произнёс он почему-то хриплым шёпотом. Икар всё ещё стоял на коленях, хотя его больше ничего не удерживало, тяжело переводил дыхание, глядя прямо перед собой, но вставать не спешил.
Было непохоже, что парни с ним переборщили и сломали ему пару костей: он выглядел почти целым, не считая парочки наливающихся синяков… Неужели этому неправильному, совершенно поехавшему браслетнику нравилось стоять перед ним в таком положении?
— Теперь давай по-человечески поговорим… Зачем тебе Бард?
— В городе устроили теракт. Взорван генератор. Виноват кто-то с вашей стороны.
Бродяга довольно облизнулся: значит, его маленькая шалость всколыхнула ненавистный город и подорвала его фальшивое спокойствие, раз закостенелый полит рискнул проделать весь этот путь до лагеря, чтобы разузнать о происшествии побольше.
А ведь это всего лишь генератор… Как же они поклоняются своим технологиям.
Бродяга грубо схватил его за запястье и подтянул к глазам, разглядывая мигающий браслет. Холодный металл плотно обвивал запястье, монитор слегка треснул, и на нём высвечивалось сообщение: «Временный протокол_76 «Понижение статуса» [status_platinum -> status_copper] запущен. Code 13-094: сохранение настроек. Эмоциональный фон: в норме».
— Ой, что это, платинового мальчика в статусе понизили? За что?
Неужели в Полисе посчитали, что они работали сообща, и так его наказали? Даже оскорбительно как-то: подумали, что Бродяга не справился бы без помощи полита, который чуть умнее плотоядного муравья?
— Только формально! — Икар недовольно всплеснул руками. — Меня по-настоящему понижать, знаешь ли, невыгодно, Полис без меня заглохнет!
Если полит, который чуть умнее плотоядного муравья, — самый важный компонент высокотехнологичного города, то дела у них точно плохи.
— А у тебя самомнения не занимать.
— Кто бы говорил!
Бродяга оскалился в ответ.
— И ты ищешь Барда, потому что…
— Если я приведу настоящего виновника в город, с меня снимут подозрения.
— И кто в лагере, по-твоему, мог это сделать?
— Ты.
Бродяга вскинул бровь.
— Я сначала сомневался, что это был ты, думал: ну не может он быть таким уж подонком, — продолжал Икар. — Но больше не сомневаюсь. Это только ты мог сделать.
Ладно, полит заслужил от него плюсик: быстро догадался, с кем разговаривает. Что ж, может, он не такой уж и бесполезный.
— Скажи мне, Бродяга: зачем?
— Хотел показать, насколько ваша мнимая безопасность хрупкая!
— Могли погибнуть люди! Повезло, что возле генератора никого из персонала не было, ты это вообще понимаешь?!
— Одним политом больше, одним меньше, — Бродяга пожал плечами, — мне-то что?
— Кичишься свободой и собственной важностью, — Икар нахмурил брови, — а человеческая жизнь для тебя ничего не стоит?
Да что вообще этот тепличный цветочек, которого кормили с золотой ложки, который рос под крылом у диктатора, знает о людях? Волновали ли они Икара вовсе до того, как вмешался Бродяга?
Он стиснул ворот комбинезона Икара и хорошенько его встряхнул. Ткань затрещала под пальцами.
— В Полисе невиновных нет, — огрызнулся он.
Ударь меня.
Защищайся.
Сопротивляйся, твою мать!
Икар резко его толкнул — и Бродяга, которого застали врасплох, потерял равновесие и завалился на спину так, что на нём неуклюже взгромоздились сверху. И вот они уже катались кубарем по земле: Бродяга не бил в полную силу, Икар не умел держать удар и не был ему равным соперником, несмотря на всю свою наглость и прыть; они хорошенько протёрли друг другом землю и с удовольствием выдрали друг другу парочку волос.
Вряд ли в стерильном Полисе подобному учат.
Наконец Икар выдохся, и, воспользовавшись этим, Бродяга пригвоздил его к земле и поудобнее уселся на его бёдрах.
— Раунд, — довольно выдохнул он и сдул растрепавшиеся и влажные от пота пряди волос, которые нещадно лезли в глаза. Икар в ответ взбрыкнул, но только беспомощно пнул коленом воздух.
Бродяга вновь выудил нож и приставил к чужому горлу, вырвав судорожный выдох. Он мог бы прямо сейчас вскрыть Икару глотку и смотреть, как он захлёбывается собственной кровью, мог бы отрезать ему голову и повесить в своём логове, как охотничий трофей. Икар сейчас полностью в его жестокой власти, и только ему решать, помиловать или казнить.
— Ты меня недооцениваешь, браслетник. — Он вдавил лезвие в кожу чуть сильнее, и Икар дёрнулся всем телом. — Если бы я хотел убить кого-то из ваших, о, поверь, вы бы уже собирали трупы! Полис был бы ими усыпан, а кровь вы бы уже никогда не отмыли от стен. Я бы облил каждое здание бензином и поджёг, заблокировав вам единственный выход из города, и никто бы меня не остановил, ни Муза, ни Бард, ни уж тем более Тесей!
— Столько громких слов, — шепнул вдруг Икар, глядя Бродяге в глаза. — И ничего за ними. Пустые угрозы… в этом весь ты, Бродяга!
Бродяга крепче стиснул в руке нож. Пустые угрозы, значит?
Икар — осознанно ли? — потёрся пахом о его ногу, и Бродяга сам готов был завыть.
— Давай уже, — хмыкнул Икар. — Режь.
— Так хочется, — под лезвием уже несколько тонких алых струек, — умереть?
— Нет.
«Нет» было слишком уверенным и твёрдым, таким неуместным в этой ситуации, таким хлёстким, что напряжение между ними стало осязаемым; «нет» было призывом к действию.
— Убрать нож? — спросил Бродяга в последней попытке сохранить остатки нормальности, дать им обоим путь к отступлению; его собственный срывающийся голос его предал.
Икар мотнул головой — и Бродяге сорвало всяческие тормоза.
Жар растёкся под кожей. Эта нездоровая доза уже пущена по венам и, возможно, совсем скоро убьёт его.
Он вгрызался в рот Икара со всей яростью, на которую только был способен; он грубо хватал его волосы и тянул за них, заставляя Икара шипеть. Когда Бродяга отстранился, по подбородку Икара из прокушенной губы текла кровь.
Расстегивать пуговицы чужого комбинезона одной рукой, пока второй держишь нож у его горла, оказалось задачей не из простых — но, когда сам Икар потянулся ему помочь, Бродяга рыкнул на него:
— Руки! — и сильнее царапнул кожу.
Икар недовольно стиснул зубы, но всё же послушно опустил руки.
— Ты не шевелишься, пока я не разрешу, понял меня? — прошептал Бродяга. — Ну, если не хочешь, чтобы я тебя всерьёз порезал.
Икар в ответ буркнул что-то едва разборчивое; Бродяга считал это, как ругательство.
Наконец комбинезон был расстегнут, лишившись, кажется, пары пуговиц… Под ним обнаружилась белая футболка, но с ней церемониться уже не хотелось: ткань жалобно затрещала под лезвием ножа и разошлась.
— Эй! — воскликнул Икар. — Мы так не договаривались!
— Мы вообще никак не договаривались! — Бродяга цокнул языком.
Он взглянул на обнаженную грудь Икара. Ни единого волоска, ни следа раздражения от бритвы, неестественно гладкая для парня его возраста кожа, и ещё удивительно тонкая, под ней виднелись витиеватые линии вен: сразу видно нехватку настоящего солнечного света, а не электронного сияния какого-нибудь технологичного солнцезаменителя. Бродяге казалось, что даже от малейшей царапины зарубцуется шрам — и он едва сдерживал собственнический порыв оставить на чужом теле свои метки. Облизнувшись, он почти мимолетно коснулся чужого соска двумя пальцами — Икара тут же подбросило, выгнуло на земле, и то ли стон, то ли жалкий скулеж вырвался из его груди.
Нож был всё ещё в опасной близости от чужого горла.
Ближе всего к похожей ситуации он оказался, когда в лагере появилась Нора, дурная и опасная девчонка, которую цепи Полиса не смогли удержать, но тогда это она победоносно держала нож у его горла, пока он лежал под ней, распластанный и безоружный, и не смел даже пошевелиться. Интересно, у неё так же сладко бурлила кровь, когда она поняла, к чему привела их драка?
«Останови меня», — билось в голове, но с губ так и не сорвалось.
Бродяга не хотел останавливаться.
Бродяга знал, что его не остановят.
Он переместил нож ниже — с горла на грудь, обводя самым кончиком холодного лезвия удивительно чувствительные соски, и ниже — по выпирающим рёбрам, по мягкому животу вплоть до кромки выглядывающего из под штанов комбинезона белья… Икар дрожал под ним, кусал губы и, наперекор всякому здравому смыслу, только сильнее открывался навстречу оружию, которое могло бы его убить.
Возможно, Икару повезло, что нож недостаточно острый.
Возможно, Икару повезло, что Бродяге тоже интересно, что будет дальше.
Бродяга снова прильнул к чужим губам, чувствуя металлический привкус во рту; он целовал Икара жадно, дико, и тот отвечал ему так с той же остервенелостью, хотя Бродяга был уверен, что политы на такое не способны. Браслет правда не контролирует такие эмоции? А как же безопасность, Тесей?
Бродяга слизывал кровь с искусанных губ, и от сладости этого мгновения начинала кружиться голова.
Он широко мазнул языком по исцарапанной шее. На вкус Икар был сладким и очень нежным: он и правда такой или это вина всей той химии, которую в Полисе выливают на себя в Полисе, называя это уходом? Как бы то ни было, Бродяга уже не мог оторваться, безнадёжно одурманенный этим дурацким, неправильным, поломанным браслетником, пропади он пропадом!
Икар хрипло выдохнул, глядя на Бродягу из-под полуоткрытых влажных ресниц совершенно расфокусированным взглядом, а его возбужденный член уже вполне ощутимо упирался Бродяге в ногу.
— Боже мой, видел бы ты себя сейчас, — хмыкнул Бродяга. Пальцы, сжимавшие нож, подрагивали, чужой живот судорожно вздымался от каждого прикосновения.
— Заткнись, — с трудом выдавил из себя Икар и слабо пихнул его коленом — больше для виду, чем всерьёз.
У самого кожа под кофтой уже горела, и одежда казалась тесной и тяжёлой, в штанах стало совсем неудобно… Внизу живота скручивался тугой узел. Он дразнил Икара, но тем самым словно бы и сам проверял собственную выдержку на прочность, и она вот-вот готова была затрещать по швам.
Ненависть к Полису пульсировала в груди, смешивалась со злостью, растекалась по венам грубым возбуждением: Бродяга безжалостно выплёскивал её на Икара. Бродяга кусал его — жестоко и грубо, оттягивая кожу, слизывал кровь из оставленных ножом порезов, c хищной жадностью вдыхал его запах, щипал и до боли выкручивал соски, стискивал в пальцах пряди его волос и тянул за них, заставляя задрать голову и сильнее обнажить горло. На щеках Икара блестели дорожки слёз, но он сам подавался вперёд, напрочь позабыв о Бродягином предупреждении не шевелиться без разрешения.
И вот его рука неловко подцепила кофту Бродяги, забравшись под неё, и коснулась живота; от прикосновения ледяных пальцев к распалённой коже по всему телу прошёлся сладкий импульс. Бродяга непроизвольно вздрогнул и на пару мгновений затаил дыхание.
Он хотел было снова выругаться на наглого Икара, которому было ясно сказано не распускать рук, но дрожащая ладонь скользнула чуть выше, скомкав ткань, прошлась по загрубевшим рубцам десятков шрамов, аккуратно обвела соски и остановилась между рёбер.
— Смотри-ка, у тебя всё же есть сердце, — хрипло хмыкнул Икар. — И даже бьётся.
С губ Бродяги сорвался хриплый, свистящий выдох.
Икару одним движением удалось пробить его броню — и теперь он сам притянул Бродягу к себе.
Целовался он неловко и совсем неумело, слишком слюняво, и к тому же, то и дело случайно цеплялся зубами за его губу, но так Бродягу ещё никогда прежде не целовали. Икар не пытался намеренно причинить боль — и сердце, глупое сердце Бродяги оказалось предателем и сбилось с привычного ритма.
Теперь щёки пылали уже у него самого…
Внутри разлилось тепло, которого он прежде не знал.
— Бесишь, браслетник, — прошипел Бродяга, отстранившись; губы от слишком искреннего, неловкого поцелуя чуть припухли.
— Бешу ли? — самодовольно хмыкнул Икар.
Какая дешёвая провокация!
Ткань комбинезона тихо затрещала под лезвием ножа, когда Бродяга принялся с ним бесчеловечно расправляться. Он с лёгкостью вытряхнул Икара из больше не нужных лохмотьев, оставив в одном белье. Резал специально неосторожно, чтобы задеть ножом чувствительную кожу и оставить ещё больше своих следов…
Икар под ним плавился, и Бродяга с нескрываемым удовольствием наблюдал, как судорожно вздымалась его грудная клетка.
Случившееся дальше Бродяга запомнил вспышками. Вот Икар перед ним — совсем обнажённый и чуть подрагивающий то ли от ветра, то ли от страха; вот зашуршали его собственные штаны, которые он спустил до колен вместе с бельём.
В висках пульсировал адреналин: если волки вернутся с охоты раньше, если ещё кто-то из лагеря пожелает прийти посидеть у костра — их увидят в таком положении.
Что они скажут?
Или, может, захотят присоединиться?
Нет. Он не станет Икаром делиться.
Эта добыча только его.
Бродяга мог бы взять его как есть, почти насухую, и долго не церемониться, как он привык, — перед тобой всё ещё враг! не жалей его! — но одна мысль вдруг ввинтилась в голову: Икар не был одним из его волков.
Нежничать среди них совсем никто не умел.
Одинокие вчерашние дети, брошенные на произвол судьбы в мире, где смертельная опасность клацает зубами у самого уха, они учились выживать и бороться за жизнь; Бард пытался привить им любовь друг к другу и к миру — но что значили его с Элейной детские сказки, когда в лагерь так часто приходила смерть, когда зима несла в своих лапах голод, а лето — засуху? Жестокость мира вскармливала жестокость в сердце, и когда Бродяга был с кем-то, это всегда больше походило на бой, после которого приходилось разойтись по углам и зализывать раны, чем на секс.
Вот только каждый из них был с Бродягой на равных и мог кусаться и драться в ответ, Икар — нет.
Как бы ни пытался щетиниться, ему далеко до хищника: слишком мягкотелый, строит из себя чёрт знает что, а на самом деле зачем-то ищет… чего-то.
Вот только… чего?
Острых ощущений, недоступных в Полисе?
Свободы?
Любви без ограничений?
Хах.
В усталом, затуманенном мозгу родилась шальная мысль.
— Эй! — Икар недовольно пихнул его ногой, и только тогда Бродяга понял, что слишком долго разглядывал светлую кожу, исполосованную ножом, истерзанные грубой лаской соски, которые успели зардеть, на следы от зубов и засосы, которые медленно расцветали на чужом теле…
Зрелище такое неправильное и в своей неправильности безумно красивое.
Икару противопоказано теперь возвращаться домой: там его никто не поймёт.
Бродяга ловким движением закинул его ноги себе на плечи, скрестив чужие колени; Икар неотрывно глядел на него, боясь упустить из виду хотя бы малейшее движение, и в зелени его глаз одновременно читались любопытство и лёгкий испуг.
Тебе повезло, Икар.
Тебе очень повезло, что я не такой злодей, каким ты меня представляешь, а ты не опасный враг.
Бродяга аккуратно, на пробу, протолкнул свой член между чужими плотно сжатыми ногами и всем телом вздрогнул от ощущения, которое прежде было ему совсем незнакомо.
Непривычно и странно.
Приятно. Крышесносно, чёрт возьми, приятно.
Он толкнулся снова уже уверенней, и его член проехался по чужому, от чего теперь уже из его собственной груди вырвался хриплый, полузадушенный стон.
Он вновь кинул взгляд на Икара: тот, распластанный на земле, часто дышал, и у него подрагивали влажные ресницы, и пухлые губы были чуть приоткрыты, безволосая грудь блестела от пота и судорожно вздымалась…
Бродяга накрыл его влажный член ладонью. Икар с тихим стоном толкнулся ему в кулак.
И вот Бродяга уже толкался снова, двигая только бёдрами, пока едва соображающий Икар метался под ним, поглощённый сотней новых эмоций: ему тоже безвозвратно сорвало тормоза. Он — вряд ли осознанно, в таком состоянии соображать даже гений едва ли сможет — раздвинул колени, давая Бродяге больше свободы действий.
Другой рукой Бродяга вновь пробежался по его разгорячённой коже, по расслабленным мышцам, скользнул кончиками пальцев по внутренней стороне бедра и коротким, аккуратно подстриженным волоскам на лобке… Грубая ладонь накрыла чужой влажный член, и Икар со сдавленным стоном толкнулся ему в кулак.
Бродяга двигался быстрее и дышал через раз, Икар больше скулил, чем стонал, его подбрасывало на земле каждый раз, когда их члены соприкасались.
Невыносимо близко и горячо.
Теперь уже сложно сказать, кто из них в самом деле угодил в ловушку.
Фантомное прикосновение ладони Икара к груди вдруг снова вспыхнуло на коже, снова сбилось дыхание, снова чаще забилось сердце. Неужели его тело действительно так уязвимо, что может начать сбоить от малейшей ласки?
Поломанный браслетник, который почему-то его не боялся, лежал под ним и теперь безжалостно ломал его самого…
Сложив его почти пополам, заставляя прижать колени к груди, Бродяга снова наклонился ближе к его лицу; от смущения и возбуждения оно шло красными пятнами.
— Поцелуй меня снова.
— Что, прости? — Чужие брови в недоумении вскинулись вверх.
— Всё ты прекрасно слы-
Договорить он не успел, потому что Икар прижался своими губами к чужим.
Вот тогда Бродяга пропал совсем.
Всего пару движений спустя он с тихим вскриком кончил; перевозбуждённому, изголодавшемуся Икару потребовалось чуть больше времени — но вскоре он тоже обмяк и безвольной тушкой развалился на земле… и совсем притих.
— Эй, ты там живой вообще? — пришлось уточнить Бродяге, когда собственное дыхание хоть немного восстановилось.
Икар ответил не сразу. Бродяга уже думал потыкать его ножичком лишний раз, проверить реакцию…
— Да, — хрипло отозвался он. — Я думаю.
Бродяга прыснул от смеха.
— Я уже забыл, что ты умеешь.
— Заткнись.
Икар со смешком слабо пихнул его в плечо. У Бродяги уже не было сил — или желания? — огрызаться.
Пару минут они молча лежали, вглядываясь в небо, которое виднелось за узорами переплетающихся ветвей. Ветер шелестел травой, вокруг было удивительно тихо, и не раздавалось ни хруста, ни шороха, ничего, что могло влечь за собой опасность.
Возможно, они попросту чересчур расслабились.
— О чём хоть думаешь, браслетник? — Бродяга подпёр щёку ладонью.
Икар нахмурился и поджал губы.
— О будущем Полиса.
— Ладно. Ты не умеешь думать, я поспешил с выводами, — закатил глаза Бродяга. То, что Икар после секса с ним смел думать о Полисе, он считал как личное оскорбление.
— Я шёл к Барду не только, чтобы найти настоящего виновника теракта, — произнёс Икар, проигнорировав его выпад. — С браслетами что-то не так. Твой взрыв… Твой взрыв это показал. — Он дёрнул плечом. — Тесей что-то скрывает, что-то, кажется, очень важное, он боялся понизить меня всерьёз, боялся менять настройки на моём браслете, словно… — Он вдруг слишком серьёзно взглянул Бродяге в глаза. — Словно это могло быть опасно.
Опасно? Что он имеет в виду?
Бродяга не ждал таких откровений после того, что между ними только что произошло; глаза у Икара сейчас горели какой-то особенной решительностью.
— Двадцать лет назад, когда Бард ушёл, погибли мои родители, — сказал он, и Бродягу эти слова хлестнули по лицу чувством вины: он даже не догадывался, что у них больше общего, чем он думал. — Я искал в архивах, что с ними случилось, я пытался, правда пытался докопаться до правды, но совсем ничего не нашёл, ни одного упоминания… Они словно растворились. Думал: может, они были из мародёров? Может, они ушли и бросили меня одного? Много чего думал, на самом деле… пока ты не взорвал генератор, и браслеты не сошли с ума.
— Я не совсем…
— Бродяга, — тон у Икара сделался такой, будто он объяснял что-то ничего не понимающему ребёнку. — Бард знает, что произошло с первой фокус-группой, которая браслеты проверяла, он ушел почти сразу после трагедии… Он должен знать правду! — Его ладони вдруг сжались в кулаки. — Были ли они связаны с исследованием, как они погибли и… и… и насколько в их смерти виноват Тесей!
Бродяга шумно выдохнул через нос; того, что диалог принял такой оборот в столь… интимных обстоятельствах, он никак не мог ожидать. Икар решил, что может настолько ему довериться, хотя они ещё даже одежду не успели натянуть?
— То есть я что, хорошее дело для Полиса сделал, получается? Заставил вас задавать вопросы? — Он вскинул брови.
Икар снова на пару мгновений притих, и Бродяга, кажется, слышал, как у того в голове крутились важные шестерёнки.
— Если ты обещаешь не трогать людей, — зелёные глаза сверкнули, — я тебе помогу.
Может, Бродяга, когда они дрались, слишком сильно ударил его по голове, может, Икар поехал крышей от переизбытка эмоций, которые, как оказалось, его браслет не особо и сдерживал. Но от предложения поквитаться с Тесеем он точно отказаться не мог.
Он встал и принялся наспех натягивать штаны.
— Ты куда?! — вскинулся Икар.
— Посиди пока тут. — Бродяга окинул взглядом обрывки того, что когда-то было комбинезоном Икара, и покачал головой. — Я принесу тебе чистую одежду… И тогда мы поговорим.
