Work Text:
— Скажи мне, Жанна, о чëм ты хочешь узнать, — женщина в старомодном платье выставила колоду перед ней веером, приглашая выбрать карту.
Это была очередная ярмарка где-то предместьях Олларии. Воздух был тëпл и неподвижен, ударяя в голову не хуже Крови. Ей было так легко и смешно, как бывает только в молодости. Да, очень смешно... Она не верила ни единому слову, произнесённому здесь. Происходящее сейчас на границе света и тьмы было для Жанны шуткой, на которую еë подбили подруги.
— О будущем, — слова, сказанные с улыбкой, но по содержанию это был почти вызов. Она выбрала первую попавшуюся карту, не вкладывая в этот жест ничего — ни скепсиса, ни интереса. Что это будет за предсказание? О здоровье? О работе? О любви? Так много вариантов, когда гадаешь о будущем.
Колода резко сомкнулась, и женщина с зелёными глазами, высвободив одну карту, развернула еë. Тёмное залитое алым небо, всполохи пламени расходятся от молнии, ударившей в высокое здание, люди падают из окон.
— Башня, — голос гадательницы звучал тихо и сочувственно, но от этой интонации что-то в груди у Жанны сжалось от страха. Пускай она и не верит, но так говорят со смертельно больным.
— Что это значит?
— Большая беда.
***
Снаружи было почти по-летнему тепло, и стоящий в воздухе приятный жар напоминал Жанне о далёком доме. Как же ей хотелось танцевать, зарыться носом в тяжёлые сиреневые ветви, пробежаться по улице, как по маковому полю, сбросив туфли и распахнув руки для широких объятий. Всё в ней пламенело и трепетало от радости, которую, казалось, ничто на свете не может поколебать: ни дождь, ни злое слово, ни лигист, с подозрением смотрящий на неё из окна.
“Создатель любит нас и любит бескорыстно — и нет в мирах бескорыстнее любви, потому что Ему ничего не нужно от нас! Он сотворил нас не для себя, но для нас для того, чтобы мы были”. — Так говорил вчера отец Оноре, так записано в её карне под корсажем, так запечатлено на самом её сердце. Он хочет, чтобы мы были. И были счастливы. Это ли не повод для радости?
Такова была её маленькая тайна, что она с гордостью несла по улицам Олларии, подставив молодым солнечным лучам веснушчатое лицо и непослушные волосы. Воспоминания о странной женщине с зелёными глазами развеялись под гнётом работы и других более ярких впечатлений.
И всё же её мрачная тень клубилась где-то на углу сознания, не давая от себя отмахнуться окончательно. После гадания одна из жанниных подруг стала вести себя очень странно, ожидая чего-то дурного; сегодня Мария даже надела красную юбку, считая это хорошей приметой и способом отвадить злой глаз. Жанна не была суеверна, но с пониманием отнеслась к тревогам молодой матери, у которой вчера заболел ребёнок. Если красная юбка приносит ей душевное спокойствие, кто она такая, чтобы её осуждать?
***
В доме собраний царил полумрак, Жанне даже пришлось постоять в притворе несколько минут, чтобы отогнать солнечных зайчиков и привыкнуть к мягкости теней. Она пришла вовремя, в главной зале уже зажгли огни и переговаривались шёпотом в ожидании отца Ювеналия. Их было немного — всегда человек шестнадцать, не более, — но для исповедующих истинную веру в Олларии и такое собрание могло быть опасным.
Сев на своё привычное место — между Ианом и Лидией — Жанна нервно заёрзала от нетерпения. Её сложно было упрекнуть в гневе, алчности или лени, но в чём она точно не была сильна так это в ожидании. Включившись в разговор о вчерашнем диспуте, она то и дело бросала взгляд на медленно тающие свечи.
Десять минут. Пришло ещё несколько припозднившихся братьев. Двадцать. Шёпот стал громче и нервнее, оказалось, что никто не видел отца Ювеналия со вчерашнего дня. Иан заметно помрачнел, как будто он что-то уже понял, чего ещё не осознали остальные. Полчаса. Нет, он не мог опоздать без весомой причины или хотя бы предупреждения. Оставаться было странно, уходить — страшно. Там, за тяжёлой дубовой дверью их тихого дома собраний было что-то, что каждый из них чувствовал, но ещё не мог назвать.
Сорок минут. Дверь распахнулась резко, впуская нестерпимый свет и ветер, задушивший останки свеч. Жанна не видела лица стоящего в проёме, лишь медные волосы и сверкнувший как молния садовничий нож. Воцарилась мёртвая тишина, нарушенная лишь общим тяжёлым выдохом, прозвучавшим в этот момент страшнее любого крика.
— Арестовали! — Слова отражались от стен, зал собраний повторял за пришедшим страшный приговор. — Отца Ювеналия схватили лигисты, обвинив в смерти детей! Вода была отравлена. Это заговор! Уходите!
Жанна думала об этом дне, представляла его во всех подробностях, хотя и надеялась, что он никогда не наступит. Но разве он мог наступить тогда, когда ей было так радостно и весело? Разве плохие вещи могут случаться в такой хороший день?.. Как можно быть одновременно готовым к чему-то и неготовым это принять?
Мир затянулся зелёной пеленой, в которой тонули свет и звуки. Она видела раскрывающиеся в крике рты, перевёрнутую скамью, упавший подсвечник, но ничего не слышала. Кончиками пальцев проведя по углу карне, Жанна искала в нём поддержки: “Наш Создатель, наш отец никогда не отвернётся от нас. Это мы можем отвернуться от Него, закрыв свою душу и сердце”. Он не оставит их. Это недоразумение скоро разрешится. Да… Оно разрешится. От этой мысли стало легче, онемение спало вместе с пеленой.
— Нужно дать им отпор, — Иан, до этого всегда мрачно сидевший на собраниях, выглядел поразительно решительным, идя меж рядов с пистолем в руке. — Этой черноленточной сволочи нужно преподать урок. Не сделаем это сегодня — завтра нас всех повесят как еретиков и отравителей.
— И кто это будет давать?! — Взвился кто-то с другой стороны залы, кажется утиравший разбитый нос. — Дриксенский инвалид?
Иан обернулся. Он вытянул шею, словно ворот дублета стал давить ему на горло особенно сильно.
— А ты думаешь черноленточники кто? Королевская гвардия? Это подзаборная шваль со Двора висельников, почувствовавшая вкус крови. Она понимает только язык силы, — Рука, на которой не хватало несколько фаланг, напряжённо затряслась, — и если им эту силу показать, они залезут обратно в свои обсосанные норы.
Молчание толпы сделало Иана беспомощным, почти жалким. Кто бы ни оппонировал ему, он был прав — они не воины, — а теперь без своего пастыря, они ещё слишком растеряны и напуганы. Пистоль был один — лигистов много. Проще было самим спрятаться в нору и ждать, когда грозовые тучи рассеяться над головой.
Зала опустела быстро, теперь здесь никого ничто не держало. Осталась лишь женщина, муж которой был запойным пьяницей и лигистом — ей попросту было некуда идти.
Поравнявшись на выходе с Ианом, Жанна ободряюще коснулась его плеча. Им нужно было в одну сторону, и ей почему-то хотелось, чтобы он не расстраивался из-за испытанного им унижения. Всё-таки он хороший человек.
***
После произошедшего в доме собраний Оллария казалась выцветшей от солнца: вместе со своими цветущими каштанами, мощеной мостовой и смехом прохожих она выглядела так незнакомо… неправильно. Поведя плечами, Жанна попыталась смахнуть внезапно охватившую её зябкость, но это чувство не прошло, скорее усилилось — тень большой беды несла с собой холод. Она приближалась.
Их было четверо, когда они упёрлись в толпу, громко голосившую и сгрудившуюся вокруг чего-то на площади. Жанна подумала бы о каком-то весёлом собрании по случаю приближающегося праздника, не двигались бы люди так слажено и методично, походя со спины на огромного многорукого и многоголового монстра. Короткий крик заглушило чьё-то возмущение. По площади разнёсся склизкий звук — удар чего-то тяжёлого о мягкое, лопнувшее как переспелое яблоко — толпа утробно загоготала от удовольствия. Ещё один удар и ещё… За спинами не видно было происходящее на площади, но постепенно меж камней начал пробиваться алый ручеёк, растущий и ветвящийся.
Они пересеклись короткими взглядами. Мария стояла на краю площади, её бледное осунувшееся лицо, не выражало ничего кроме глухой скорби, но от взгляда на Жанну её словно перекосило. Нижняя губа задрожала, обнажая зубы и вот-вот готовое вырваться слово. К красной юбке был пришпилен смоляной бант, выглядевший запёкшейся раной на животе. Иан попытался взять Жанну под локоть, желая её увести, но её ноги не слушались, став как будто с мостовой единым целым.
“Вспомните, как люди отпали от Создателя и многие века поклонялись демонам — и было среди них больше достойных, чем дурных ведь по-настоящему злых людей почти и нет”.
— Мне так жаль… Мне жаль, что меня не было рядом. Но ты ведь знаешь, что я не виновата. Никто из нас не виноват! Люди добры, ты добра. — Слова мешались, наслаивались и осыпались у рта безжизненными цветами, от которых не было толку. — Отпусти…
Что было страшнее? Почти нечеловеческий крик, вырвавшийся из груди матери, или одновременно повернувшая головы толпа? У Жанны не было времени подумать, вместе с другими она ринулась прочь с площади в олларианские проулки. Ноги сами понесли.
Никогда она не бежала так быстро даже от надвигающейся грозы. Сердце стучало в голове, усиливая шум ревущей за спиной толпы. От крови, прилипшей к горлу, тошнило. Наверное, так ощущает себя дичь, когда господа охотятся на неё в лесах. Но она не дичь, а бегущие за ней не охотники. По сути они ничем друг от друга не отличались кроме веры. Неужели людям нужно так мало, чтобы сбросить всё человеческое? Чтобы отринуть любую привязанность?
Мимо пролетел камень, отскочив от земли, он больно ударил по руке, содрав кожу. Боль лишь подстегнула Жанну, как шпоры непокорную лошадь. В один прыжок она поравнялась с обомлевшей на углу улицы женщиной. Кто-то рухнул сзади, она не обернулась, а грубо толкнула Иана в плечо, силой протаща его вперёд за дом с острой крышей. Позади смерть — если они обернутся, то умрут. Это знание звенело в голове, горело на обожжённой камнем руке.
Они остановились только через два квартала в грязном переулке между дешёвой таверной и бедными меблированными комнатами. Толпа бесновалась, но где-то в отдалении как рокот моря. Иан медленно сполз по стене, не обращая внимание на запах и грязь, Жанну стошнило от перенапряжения. Слова потеряли всякий смысл, они оба поняли друг о друге больше, чем могли сказать. Самое главное — они оба по-настоящему не верили в то, о чём говорили до этого. И от этого неожиданно было легче на душе.
***
Шаг вперёд оборачивался двумя назад. Они кружили по Олларии, пытаясь найти сначала дорогу домой, затем хотя бы из города. Разъярённая толпа, устав гонять людей по улицам, рассыпалась на группки, сводящие счёты с соседями. Двум несчастным, сброшенным с балкона, и женщине с шей проткнутой эсперой, Жанна сама прикрыла глаза. Самым страшным была куча тряпья около её дома, оказавшейся братской могилой — горой беспорядочно сваленной друг на друга тел. Среди них была и её хозяйка, она узнала её только по рукаву постиранного вчера нижнего платья.
Около одной из обителей им не повезло столкнуться с черноленточником. Он выскочил на них из-за угла с доской. Гвоздь в ней прошил щёку Иана насквозь, только чудо и выхваченный Жанной у него пистоль уберегли его от более серьёзных травм. В этот момент она готова была поклясться, что хотела убить, и убила бы, если бы оружие было заряжено. К счастью, черноленточнику было достаточно наставленного на его голову дула, чтобы ретироваться: он был готов убивать, но не умирать.
Пока одна половина города была объята огнём и насилием, другая продолжала заниматься повседневными делами. И эта подчёркнутая обыденность пугала Жанну не меньше. Тут служанка вывешивала бельё, постиранное в реке, в которую сбросили десяток исповедующих истинную веру, выволоченных из своих же домов, а здесь семья праздновала брак, совершенно не обращая внимание, как этажом ниже лигисты душат их соседа. Действиям убийц не могло быть никакого оправдания, это было чистое неприкрытое зло, но что с сердцами тех, кто может есть, пить и веселиться под истошный вопль и мольбу о помощи тех, кому они вчера пожимали руки и называли соседями или друзьями. Вчера они добродушно разговаривали, сегодня не обращают на них внимания, а завтра будут горевать. Но этот человек не умер бы, будь у них хоть капелька воли сегодня!
***
Они выбрались за крепостную стену через свинарни и примыкающий к ним уставший сад — там, по старой памяти Иана, была дыра достаточная для одного. Через неё он сам спасался от преследований в прошлый раз, в тот день он потерял часть своих пальцев.
Снаружи было почти по-утреннему светло, и стоящий в воздухе жар нестерпимо обжигал глаза и ноздри. Это был почти Закат наяву. Осев у маленького притока Данара, выглядящего в дрожащих тенях, атласной чёрной лентой, они молча смотрели в ночь по ту сторону реки. Выбравшись из Олларии, им теперь тоже не было куда идти…
Иан закурил, тонкие струйки дыма поднялись в небо от ноздрей и раскуроченной щеки. Это его совершенно не беспокоило, кажется, боль моральная вытеснила в нём всю боль физическую. Она чувствовала то же. Как же ей хотелось смыть с себя всё — не только грязь, саму кожу — спрятать в воде весь ужас пережитого дня. Всё в ней пламенело и трепетало от отчаяния, которое казалось, ничто на свете не может поколебать: ни дождь, ни доброе слово, ни спрятанный под корсажем карне.
“Он судия — потому что не терпит Зла, и Зло не терпит его. Но, вернувшись в этот мир и узрев, что дети Его сошли с праведного пути и поклонялись демонам, разве разрушил Он сам мир? Он изгнал демонов и поразил их слуг, а людям даровал прощение и оставил великий дар — Церковь откровения”.
Тяжёлый гул разнёсся над Олларией, отдавая болью в грудь. Жанна повернулась назад, всматриваясь в ужасающий пейзаж — у городской стены горела старая обитель, плавящиеся остовы колокольни выглядели огромной каменной свечой на фоне чёрного неба. Обрывки верёвок, на которых висели колокола, лихорадочно бились на ветру. Следом за колоколом, надломившись пополам, упала и башня, поднимая вихрь горящих искр…
Одинокая звезда горела на трубке Иана. Он кивнул, понимая, что Жанна хочет ему что-то сказать. Что-то важное, что-то томящееся на углу языка.
— Если Он позволил этому случиться и не лишил нас всех жизни за это… То Он действительно милосерден.
