Work Text:
Ночь пахла дымом и кислила на языке обнажённой сталью.
Ночь пахла чужой тревогой.
— Мне понятны твои волнения. — Бейлор перевёл взгляд с заоконной мути, в которой дрожали огни турнирного городка, на сына. — Даже когда я выходил на десятое своё ристалище, всё равно ужасно боялся, и мои руки так дрожали, что я случайно огрел Мейкара копьём по затылку. После этого он сказал отцу, что больше не хочет быть моим оруженосцем. А ты сегодня держался куда лучше тогдашнего меня, Абелар…
— …показал, что ничуть не уступает мне, а то и превосходит в сноровке. — Валарр вздохнул и невесело улыбнулся, высматривая в винной глади своё отражение. — Я бы не сообразил оседлать чужого коня, а даже сообрази — вряд ли бы справился. Понимаю, что он старше и опытнее, но всё же не могу не признать — вышло зрелищно, и всякий теперь согласится, что его турнирные подвиги — не купленная слава. Вот меня и гложет зависть.
Сказанные кем-то иным, эти слова сошли бы за иронию, однако Валарр был не из тех, кто с лёгкостью над собой шутил. Не отличающийся приветливостью, вдумчивый и сдержанный, к зрелости он рисковал погрязнуть в том угрюмом отчуждении, что даже хороших людей превращает в невыносимых ворчунов, которые никогда не довольны в должной мере что собой, что кем-либо ещё.
Хотелось, конечно, верить, что однажды Валарр всё же научится прощать себе то, что не родился возрождённым Эйгоном Завоевателем. Сколь много знатных юнцов с радостью довольствуются куда более скудными талантами, нежели те, которыми боги одарили сына, и было бы славно, научись он этой нехитрой жизненной мудрости…
Однако пьяные увеселения и светские беседы, на которых Валарр мог бы её почерпнуть, его тоже прельщало мало, и даже сегодня, одержав победу в каждой выпавшей ему сшибке, праздновать он предпочёл в компании отца, а не товарищей по турнирному ристалищу. Должно быть, понимал, в чём сокрытые причины такого успеха, потому и радоваться ему не мог, и показывать другим, сколь обидно, когда от вражеского копья защищает не щит, а отцовская кровь.
Ох, Валарр. Истинно, дитя, рождённое в перемену сезонов, покоя в душе знать не будет, мучаясь в вечных сомнениях и тревогах. Вот и обликом он вышел под стать духу: глаза разнились цветом, а в осенне-каштановых волосах серебрилась инеем узкая прядь.
И даже от прикосновения Бейлора она не растаяла, лишь встопорщилась ледяными иглами, а Валарр вывернулся из-под его руки с укоризненным вздохом.
— Я не затем это говорю, чтоб меня утешали, отец, — покачал он головой, не поднимая, впрочем, глаз. — Лишь объясняю своё дурное настроение.
— О его причинах я так и знаю. Уж если ты мой сын, — Бейлор всё-таки осторожно запустил руку в его волосы, пропуская каштановые и серебристые пряди между пальцев, и опустился рядом. — то как я могу не понять, что тебя тревожит?
На этот раз Валарр отстраняться не спешил, но покосился на него тёмным от сомнений взглядом.
— Но тогда должен и понимать: твоя жалость не принесёт мне облегчения.
Какой же он всё-таки ещё мальчишка.
— Я тебя и не жалею. — Большим пальцем Бейлор огладил его под глазом, от льдистой голубизны которого осталась лишь узкая каёмка за провалом зрачка. — Я тебя люблю, Валарр.
Недаром говорят, что в нежности порой силы больше, чем в гневе и ярости. Стоило лишь словам стихнуть, лицо сына дрогнуло, и от всей его былой строгости только и остались, что крепко сжатые губы да резкая морщинка меж нахмуренных бровей. Глядел же Валарр теперь так уязвимо, так открыто, что под рёбрами всё ныло и трепетало, — как в тот самый миг, когда Бейлор впервые взял его на руки и осознал, что наконец-то стал отцом.
— Очень люблю. — Губами он коснулся сыновнего лба, поцелуем сгоняя с него следы недавних тревог. — Для меня нет большей радости, Валарр, чем быть твоим отцом. И быть рядом в тот час, когда ты грустишь, меня влечёт вовсе не жалость, а любовь.
Если Валарр и хотел что-то ответить, судорожно втягивая в себя воздух, то слов не нашёл и молчал, покорно позволяя сцеловывать с его лба, опущенных век и горячих от лихорадочного румянца скул всё то тёмное, что испятнало его лицо своими грязными прикосновениями. Недобрые мысли горчили, как дым и налипший на кожу пепел, страхи — обжигали ледяным холодом, но к тому времени, когда губами Бейлор нашёл губы сына, во рту уже стало сладко и жарко.
— Я очень тебя люблю, Валарр, — прошептал он, любуясь сквозь ресницы его уже почти сравнявшимися в цвете глазами, затуманенными подаренной лаской. — Моё сокровище, моё…
Дитя.
Теперь-то Валарр наконец разомкнул губы, однако лишь затем, чтобы с обречённым вздохом впустить его язык. На вкус он оказался терпким от выпитого вина и печали, поэтому Бейлор терпеливо ласкал его податливый рот, прежде чем сын наконец не ответил ему сладким, отдающимся внизу живота стоном.
Но и тогда он оторвался от него лишь на мгновение, только за тем, чтобы перевести дух, и вновь припал к припухшим губам, пока Валарр не успел увязнуть в гнетущих его думах. Лицо опалило брошенным из-под ресниц, слипшихся от слёз, взглядом. Неловко вскинутые руки Валарра оцарапали плотную шерсть дублета и чешуйчатый знак десницы на правом плече, когда Бейлор вновь настойчиво толкнулся языком в его рот, — и стиснули в отчаянном объятии.
От вина остался только головокружительный дурман в голове, но лишь им Бейлор мог объяснить то, что сам не понял, когда опустил Валарра спиной на диван, спрятав в своей тени от всех невзгод этого мира. И так уместно он теперь помещался меж его расставленных рук, так безмятежно возлегал под ним, как могло только дитя, без опаски доверявшееся своему родителю.
Мерцание потемневших глаз, алые губы, солёная влага на щеках — один лишь вид такого Валарра вынуждал сердце колотиться в груди чаще. Ворот его дублета сбился, застёжка бессильно скалила зубья, обнажив белизну трепещущего горла. Бейлор коснулся его — одними кончиками пальцев, выискивая в тусклом свете догоравших свечей следы, что оставил всего неделей раньше. Но от них, увы, остались лишь неприметные желтоватые пятна.
— Отец.
Голос Валарра мучительно надломился, и Бейлор поспешил вернуться к его пересохшим без поцелуев губам.
— Люблю тебя, — шептал он, пока Валарр слепо тянулся к нему и в мареве сыновней любви раздвигал дрожащие ноги, позволяя лечь между ними и с силой втереться. — Так сильно люблю тебя, trezy ñuhys*…
— Отец!..
Борода исколола нежную кожу, и та пламенела, обжигая губы румянцем. Наутро Валарру придётся поддевать под кольчугу стеганку с самым высоким воротом, какую только получится отыскать. Иначе половина сплетен завтра только о том и будет, с кем молодой принц уединялся ночью — с женой, с кем-то из немногочисленных знатных гостий или же с обычной шлюхой из турнирного городка?
Вряд ли кто догадается и уж точно вряд ли кто поймёт. Но главное, что понимал Валарр — и сам твердил, срываясь на шелестящий шёпот, о своей любви. Самой чистой и самой возвышенной, о которой сложено преступно мало песен. Хотя Бейлор и сам едва ли подобрал бы слова: всех книжных мудростей и изречений учёных мужей не хватило бы, чтобы описать, сколь свята и непорочна любовь, что питают друг к другу отцы и сыновья.
Серебряная изморозь в волосах Валарра жгла пальцы, когда Бейлор запрокидывал его голову выше, чтобы исцеловать взмокшую шею и тонкие ключицы. Сын же цеплялся за его плечи, стискивая в судорожных, суматошных объятиях, но бёдра расставлял так широко, что терзала жалость — надо было вести в кровать, чтоб хватило места раздеться и... На этом же диване они только попусту отбили бы себе колени и локти, вздумай предаться настоящей любви. И лишь потому Бейлор наваливался на него сверху и тёрся, тёрся, тёрся — пока Валарр не разорвал их поцелуй, жмурясь и низко выстанывая своё удовольствие.
Дитя. Нежное, уязвимое, столь нуждающееся в любви и заботе. Бейлор напоследок собрал с его губ тяжёлые, особенно сладкие вздохи — и поднялся, лицезрея во всей красе плоды своих стараний.
— Если хочешь, — сказал он негромко, большим пальцем утирая слёзы с сыновней щеки, — я останусь на ночь. Мне будет лишь в радость избавить тебя от тревог и дурных снов. Но только если ты того желаешь.
Осоловелый взор Валарра лениво скользнул по его лицу, а затем ниже — по застёжкам дублета, расшитому поясу…
— Я хочу. Хочу, чтобы ты остался, отец.
Голос у сына чуть осип, но строгая непреклонность его так и не оставила, а на запястье легли сильные пальцы, не позволяя отстраниться.
В самом деле дитя. Отчаянное, жадное до любви — можно подумать, Бейлор хоть раз в ней отказал. Ничего ведь нет священнее семейных уз, и ночи ранней весной так долги и одиноки: до самой зари никому из них не покинуть ложа…
А поутру на ристалище Валарр вернётся, переполненный отцовской любовью до самых краёв.