Chapter Text
Шаг первый: постарайтесь понять, как объект реагирует на окружающих после истерики, дайте понять, что его чувства имеют право на существование, даже если они негативны и направлены на вас. Не принимайте близко к сердцу любые слова, сказанные в порыве гнева. Помните: важно оставаться в зоне видимости, но уворачиваться от летящих в вас объектов куда проще, если вы сохраняете безопасную дистанцию.
Combat, I'm ready for combat
I say I don't want that, but what if I do?
'Cause cruelty wins in the movies
I've got a hundred thrown-out speeches I almost said to you
Easy they come, easy they go
I jump from the train, I ride off alone
I never grew up, it's getting so old
And all of my heroes die all alone
Help me hold on to you
— Что с тобой?
— Я упал.
Совершенно не ясно, что ещё можно сказать, поэтому Илья ничего и не говорит больше. Просто лежит, распластавшись звездой посреди катка, кверху задом, уткнувшись лбом в лёд. До этого вот балки под крышей пересчитывал неизвестно сколько времени, потом перевернулся на живот — захотелось прижаться щекой к чему-то холодному.
Великолепный способ забить пустой день, очень эффективное времяпрепровождение.
Он вчера сразу заявил, что ему нужен лёд. Это, конечно, была глупая идея, и никто в своём уме не пустил бы его сюда при других обстоятельствах, но Илья явно выглядел совершенно ужасно и достаточно жалко, чтобы каждый человек, в прямые обязанности которого входило усаживание его на задницу и удерживание в неподвижном положении, закрыл на это глаза.
Вот уж правда электровеник.
Ради правды, Илья даже не тренировался. У него болело, кажется, вообще всё (а больше всего ожидаемо саднила гордость), и не то чтобы подобное его когда-то останавливало, но теперь всё изменилось, изменилось настолько, что его привычная рутина сменилась валянием посреди катка.
Миша, когда они прощались, в щёку его целовал — было приятно-приятно и очень тепло. Он потом ещё несколько раз к этой самой щеке прикасался, пальцами водил туда-сюда и думал, какие у Миши волшебные губы, стирающие все плохие чувства.
Только вот волшебство быстро рассеялось, а голову забили противные и неудобные мысли. Они были прямо как сам Илья: не вписывающиеся ни в какое пространство, одновременно слишком большие и слишком маленькие, такие, что при всём желании не ухватишься. К этим дурацким мыслям совершенно не подходили фантомные воспоминания о Мише и его губах. К тому же из них двоих Илья никогда не был самым умным или осознанным, а значит, ему следовало доверять мнению своего парня (парня!) и точно не доверять себе.
Миша сказал, что он всё ещё заслуживает хороших вещей, значит, это правда, и ему просто нужно постараться поверить в это и сделать так, чтобы злые мысли не добрались до других людей. Никто не должен был знать, что они существуют; тем более о них не должен был узнать Миша — ему и без того с Ильёй проблем хватало. Так что в целях разделения хорошего и плохого он прижимался щекой к холодному льду каждые пару минут. Щипало сильно и моментально выбивало любые мысли из его дурной головы.
Новость дня — лёд колючий и совсем не похож на мягкие губы дурацких красивых мальчиков. Даже на острые краешки брекетов, прячущиеся за красивыми губами дурацких мальчиков, не похож. Илья так и не понял, за что он там вообще зацепиться успел утром, но порез на языке болел просто ужасно, ещё и кровил безостановочно — отвратительный привкус крови во рту не даст соврать. Интересно, не признак ли это нужности швов? Когда пальцы режешь, тоже болит сильно, и кровит; швы в таком случае накладывают, он точно знает.
Это было бы неплохо — зашить ему язык, а лучше сразу весь рот. Тогда страшные и противные мысли точно никуда не денутся и никого не напугают. И шрам останется, в качестве напоминания.
Кататься не хотелось, прыгать тоже, хотелось только сжаться в комок и просто исчезнуть. Сегодня у него впервые за целую вечность на льду подкашивались ноги. Господи, нельзя же быть настолько жалким; должен существовать какой-то лимит ничтожности, приходящийся на одного человека, ведь так?
— Прекращай валяться на льду, простудишься.
Интересно, он давно там стоит? Существует ли какой-то установленный отрезок дозволенного времени? Промежуток, в который лежание посреди катка в одиночестве считалось приличным, и выход, за который наказывался, ну, чем-то ужасным? Илья на самом деле не знал, чем, но, может быть, существовало негласное правило, согласно которому на тех, кто валяется на льду слишком много, накладывается запрет посещения или вроде того? Он вот свой лимит ещё вчера превысил, нельзя было сегодня приходить, сразу было понятно, что ничем хорошим это не кончится.
— Мне тебя за уши в раздевалку тащить?
Блять, надо ответить что-то. Наверное. Пока отец не решил, что он тут умер от унижения, переохлаждения или и того и другого одновременно.
— Илья! У тебя язык примерз ко льду? Или мы теперь жестами общаться будем?
Нет, жестами не получится — Илья языка жестов не знает, он даже с русским справляется не всегда, с английским, на самом деле, тоже.
Вздыхает он нарочито громко, чтобы точно слышно было на случай, если отец подумал, что он и правда сознание потерял или прикинулся мертвым как животное из документалки про дикую природу.
— Поговорить не хочешь?
— Если тебе так нужно поговорить обо мне с кем-то, позвони лучше маме, и то полезней будет. А от меня отстань. — Он вроде как не планировал огрызаться, но раз уж на то пошло, Илья ничего из случившегося за последние сутки не планировал — и где они теперь? — Праздник сегодня, можешь поздравить и заодно порадовать новостями о том, что я ещё не умер.
— Ты думаешь, что я тебя за ухо не потащу в раздевалку?
За что вселенная так с ним обходится? Он же не настолько плохой человек? Илья даже не убивал никого, даже себя не убил пока.
— Погоди! Я сейчас! Мне надо…
До конца он не договаривает, хотя полное предложение собрать вроде получилось. Высовывает язык и облизывает лёд. Замирает на пару секунд, чтоб наверняка, а потом резко дёргает головой вверх.
На льду остаётся кровавый след — небольшой, издалека не разглядишь даже. Дело совсем не в этом, оно не так уж и важно на самом деле. Важно другое: он-то наверняка знает и всегда теперь будет помнить, что он, этот след, тут был — и Илья был.
И разговор этот дурацкий был, и будет ещё, и будет хуже, хотя, казалось бы, куда хуже? Вчера тоже много ужасных разговоров было, но то было не серьёзно, совсем не так серьёзно, как всё, что он собирается сказать. Если получится, конечно. Желательно не жестами.
Как больно-то, блять, и будет ещё хуже вечером, когда придётся есть солёную картошку фри с Мишей.
Оно и хорошо, наверное. Рот зашить не получится, но можно попробовать второй лучший вариант.
А с отцом поговорить надо в любом случае — вот так сразу, чтобы наверняка.
Если уж он вчера опозорился перед всем миром, то зачем с личной жизнью тянуть? Оглушительный успех с Мишей утром, конечно, был случайностью — звёзды сошлись и всё такое, только на этом вся его удача явно иссякла. Хотя принцип дела сохранялся в любом случае: лучше сразу и с концами. Даже если потом будет очень-очень больно, а в моменте очень-очень страшно.
Ноги у него подкашиваются, а руки трясутся, и это, наверное, очень заметно, потому что, когда Илья заталкивает отца в пустую раздевалку и требует, чтобы тот сел, он спрашивает, всё ли в порядке и не надо ли ему самому присесть, а то лицо уж больно белое.
Садиться смысла нет — если сесть, хуже будет. Если Илья остановится хоть на секунду, то точно сойдёт с ума и потеряет всю решимость. Поэтому он терпит проедающий до костей взгляд, пока переодевается и натягивает на себя вторую кофту — холодно. Психосоматика может? На всякий случай расстёгивает сумку и пару секунд смотрит на плюшевого Мишу. Никуда бы он отсюда не делся, конечно, но проверить стоило. На всякий случай.
Страшно безумно, страшнее, чем вчера было, страшнее, чем целовать Мишу в первый раз. Блять, да ему никогда в жизни так страшно не было, в смысле вообще никогда.
Нет, в глаза смотреть — плохая идея. Так ещё страшнее, хотя, казалось бы, куда? Садится рядом, потом отодвигается чуть дальше и притягивает коленки к груди — получается пиздец неудобно.
— Ты беременный, что ли? — отец таки не выдерживает, спрашивает до того, как Илья успевает собраться наконец с мыслями и открыть рот. Зато теперь он распахивается непроизвольно.
Отличный способ запихнуть что-то сопротивляющемуся ребёнку в рот, надо запомнить. Хрен его знает зачем, но Мише дети нравятся, так что может пригодиться.
— I'm sorry, what?!
— Бог простит, я нет. — Смотреть, что там у отца на лице, не хочется; любопытство, конечно, перевешивает, но, если скосить взгляд, не поворачивая голову, много не увидишь. Зато седину можно разглядеть вполне отчётливо. Скоро её явно станет больше. — С таким скорбным лицом сообщают либо про беременность, либо про конец карьеры, либо про гонорею. Можешь выбрать то, что тебя меньше оскорбляет, мне не принципиально.
Илью, честно говоря, оскорбляло всё и сразу.
— Почему я беременный-то?
— А у тебя секс с женщиной был?
— Пап!
— То-то же. — Отец вздыхает скорбно очень, как будто всю жизнь сразу переосмысливает. Мол, если бы у него секса с женщиной не было, то и разговора этого удалось бы избежать — Илья ведь тогда не родился бы. Нет, нет, фу, нет, фу, трижды фу, ужасная, чудовищная мысль. Он даже язык прикусывает, чтобы от неё избавиться, зря, конечно — теперь опять кровит. Но что делать?
Пару секунд они проводят в тишине. Она не спокойная или приятная, но и не плохая — давящая какая-то, будто воздуха с каждым вдохом всё меньше, а злых, назойливых мыслей, наполняющих голову, больше.
Без льда, который возвращал его в реальность, и Миши, про которого можно думать неприличные вещи, его сознание быстро превращается в довольно мрачное место. Это не новость, но для упрощения жизни составителя будущего анамнеза из психлечебницы, в которой его явно закроют скорее раньше, чем позже, можно начинать вести дневник наблюдений. Если там не пригодится можно будет Мише задарить как сувенир.
— I'm gay! — волшебные слова вырываются изо рта до того, как он успевает осознать концепцию артикуляции. Звучит Илья как-то смазано, ещё и пищит непривычно, здорово-то как. — Probably, or I think so, I don't know, or rather I know, but I like dicks…
Поток сознания прерывается ладонью, затыкающей ему рот. Ну, могло быть хуже. Наверное.
— Shut up for God's sake, I get it, I know.
На всякий случай Илья облизывает отцовскую руку. Усилие для разблокировки функции говорения ожидаемо не работает, так что приходится ждать, пока папа не решит, что он больше не будет говорить о своей любви к членам. Ждать, к счастью, приходится не слишком долго.
— How do you know that?
— Я про тебя всё знаю, даже то, чего знать не очень хочу. Так работает родительство. — Илья всё-таки поворачивает голову и вглядывается в до боли знакомый профиль, пытается убедить себя, что так просто слышно лучше.
Они похожи на самом деле; он никогда не думал об этом, а оно вон как выходит. И знают его, оказывается, вдоль и поперёк, даже когда он сам о себе чего-то не знает.
— А ты думал, что родительство будет похоже на прогулку в парке? — он вдруг с ужасом понимает, что злится. На родителей, на журналистов, ни на кого, в частности, и на весь мир одновременно. Но больше всего в этом калейдоскопе выделяется ненависть, и ненавидит Илья, кажется, самого себя. Осознание нового, совершенно незнакомого чувства почти выбивает воздух из лёгких. Похоже на падение, даже не на сорванный прыжок посреди программы, а на такой вполне реальный и осознанный шаг вперед с крыши, причём обязательно вниз головой. Для верности. — Considering that you're not just my father after all.
Язык кусает инстинктивно и снова чувствует, как во рту оседает что-то противное, железное и вязкое.
— Нет. Ты когда родился, орал так громко, что сразу стало понятно, что ни в какой парк с тобой идти нельзя. Быть твоим отцом больше похоже на вооружённое нападение в парке средь бела дня.
Ну, это звучит очень похоже на него. Была б его воля, Илья и сейчас бы орал без остановки. Очень катарсично, наверное, полезно для психического здоровья или что там обычно умные люди говорят. Не держи негатив в себе?
— Маме скажешь? — Она расстроится, наверное, хотя Илья её и так расстроил вчера. Возможно, хуже сделать просто невозможно.
— Она знает уже, дурень.
Отец, кажется, собирается сказать что-то ещё, но их очень удачно (или очень неудачно — Илья ещё не решил) прерывает противный будильник, заранее установленный пару часов назад. Это чтобы не забыть, когда нужно начать собираться. У них с Мишей первое свидание, как никак, а Илья до сих пор понятия не имеет, что надеть.
Найти телефон в сумке получается не сразу. Звук страшно противный и режет слух; Илья его ненавидит всей душой, потому что просыпается с ним ни свет ни заря который год, но может, теперь хоть какая-то позитивная ассоциация появится.
— Мне это… I have to go now. I have to go now or I'll be late, and this is our first date. I can't be late. Никак. Вообще, — пытаться объясниться, разговаривая со скоростью минимум сто слов в минуту, — явно плохая идея, но думать об этом времени нет. Он и говорит, и двигается больше на автопилоте. Очнуться удаётся только когда Илья регистрирует в поле зрения свои пальцы на дверной ручке и ловит себя открывающим дверь в раздевалку. — Мы потом договорим, ладно?
— Иди уже, герой-любовник, — отец, кажется, планирует начать смеяться, как только он сделает шаг за дверь. Это хороший знак, так что, наверное, у них всё будет в порядке. — Мише привет от меня передай.
— Ты мне не отец! К тому же я взрослый и могу делать что захочу, а не то, что ты мне говоришь. — заявляет Илья, выходя за дверь и не особенно задумываясь о странной просьбе.
— Вообще-то я тебе отец!
Приглушённый возглас, который он ловит вслед, больше насмешливый, чем возмущённый. И только прогнав его в голове несколько раз во время прогулки по коридору, Илья вдруг понимает, что ни слова про Мишу отцу не сказал.
А про это он как узнал, блять?
Who could ever leave me, darling
But who could stay?
'Cause they see right through me
They see right through me
Can you see right through me?
They see right through
I see right through me
***
And your secrets end up splashed on the news front page.
And they tell you that you're lucky.
But you're so confused,
'Cause you don't feel pretty, you just feel used.
Газета смотрела на него даже с другого конца комнаты. Это соседство с объектом, близким к радиоактивному, наградило его совершенно дурацким чувством, будто прямо в груди прожгли дыру, а внутри оставили клеймо, чтобы точно никто не смел сомневаться — Илья Малинин мошенник, и не более того. Падший бог и всё такое прочее.
Очень плохой человек, в общем.
Самым противным, конечно, было осознание банальной истины — он уже эту штуку видел, и теперь хоть из огнемёта в неё пали, всё одно, в голове останется. Бросать где попало проклятый артефакт тоже было нельзя. Он об этом не думал, не по-настоящему, но в бумагу вцепился сразу, да так сильно, что аж больно стало, и не отпускал, пока Эмбер её буквально из рук не вырвала. По крайней мере, один экземпляр, осуждающе смотревший на него с пола у кровати, означал, что в мире было на одну отвратительную газету меньше.
Юху!
Радуйтесь мелочам, любите близких, сжигайте киоски со свежей прессой.
— They crossed me out, they just crossed me out! — он не собирался реветь и держался как мог. Ему нельзя реветь ни при каких обстоятельствах. Илья не может позволить себе заявиться на свидание с красными опухшими глазами. — They already think I'm nothing.
Эмбер, конечно, не заслужила всего этого. Эмбер была хорошая, очень милая, и вообще она была, ну, Эмбер, а потому не должна была удостоиться ещё одного раунда выслушивания его нытья. Но кого и когда это останавливало? Наверное, у вселенной должен быть какой-то лимит жалости, которым она награждает каждого человека, и Эмбер этой самой жалости отсыпали сверх меры. Ей бы уехать далеко-далеко спасать галапагосских черепах, а не сидеть на неудобном полу, пока Илья ей в плечо выговаривается.
— It doesn't matter, doesn't matter what they say about you, come on, babe, — говорит она тихо, почти шепчет, и водит пальцами по голове — смешно очень, так, как обычно гладят животы котам. — One bad day won't ruin your career.
Да, Эмбер права, она вообще всегда права. Илья это почти сразу понял, на вторую неделю знакомства, может, даже раньше. Один плохой день не может уничтожить всю его карьеру, только зачеркнуть. Зачеркнуть его личность, достижения и все чувства разом — тоже.
Иллюзия жизни под камнем, где никто не может дотянуться до него, рухнула менее чем за сутки. Кто бы мог подумать? Илья на телефоне выставил режим полёта сразу, до того, как медиа-ад разверзся прямо на льду и лично у него под ногами. Прекрасно знал ведь, что печатные издания его тоже вниманием не обделят, но бдительность ослабил. Зря, влажная мечта под названием «все забудут, что я существую» осталась не более чем мечтой, хотя надежда сохранялась до определённого момента.
Проклятая газета с заголовком, напечатанным огромными буквами, над его упавшей на льду фигурой, перечёркнутой кривой линией, будто её вручную рисовали, — надо признать, выглядела оригинально. Конечно, если забыть, что оригинальные дизайнерские решения итальянские СМИ отрабатывали на нём. Илья не хотел читать это, правда не хотел, да и не смог бы (хорошо всё-таки, что он итальянского не знает). Она сама его нашла, эта ужасная газета. Какой-то идиот оставил её на журнальном столике в фойе на их этаже прямо возле лифта — мимо точно не пройдёшь. Вот и Илья не прошёл. Зацепился взглядом, а что было дальше — вспомнить трудно. В любом случае, дело кончилось ежедневной акцией «доставь Эмбер проблемы». Хотя она сама виновата, наверное: если бы увидела его почти зелёное лицо в коридоре и прошла мимо, а не стала узнавать, что не так, не оказалась бы в положении жевательной игрушки для успокоения нервов. Снова.
Бедная Эмбер, цветов что ли ей купить?
Лицо Ильи на первой полосе было не так ужасно; кадры, услужливо сделанные вчера, чтобы задокументировать его позор, можно было пережить. Да, на него отовсюду будет смотреть очень расстроенный, униженный, больше похожий на побитую собаку, чем на самого себя, Илья Малинин, как только он из своего импровизированного пузыря наконец выберется. Но лицо-то у него всё ещё было великолепное. Пусть все смотрят.
Смотрят и наслаждаются. Ему плевать. Падший бог всё ещё остаётся богом.
Если он повторит это ещё тысячу раз, то точно сможет поверить. Самовнушение ещё никого не подводило. Эффект плацебо или как там его.
— Why do I care? I don't understand why I care, I don't want to feel this way… — Интересно, если провести вскрытие, что-то станет понятно? Где-то внутри у него явно скрывается сломанная деталь или механизм какой-то. Может, если всё внимательно изучить, то удастся проблему исправить? Блять, Миша прав, ему действительно нужен психотерапевт. — It hurts… terribly. I just don't want to feel anything… I don't want to care about what they say. I've never done this before, so why now?
Почему, почему, почему? Вопросительное слово в русском языке, состоящее из шести букв, на английском это будет «why» — три буквы, смысл тот же, ответа нет.
Инструкцию по эксплуатации к Илье Малинину ещё не сделали, а надо бы — по ощущениям, давно пора.
— What an idiot you are. — Эмбер продолжает гладить его по голове, потому что она самая лучшая. Ладно, может, она вторая самая лучшая, но Мишу, наверное, нельзя считать, он проходит вне конкурса.
Вот бы можно было из головы всё лишнее вытряхнуть. Ему вчера казалось, что всё не с ним происходит, будто со стороны наблюдаешь за собственным телом, а управляет им, как куклой на верёвочках, кто-то совсем другой и очень-очень злой. Надо только понять, как себя в голове оставить, а лишнее убрать и больше никому не давать дёргать за верёвочки.
Никогда больше и ни за что не давать им управлять.
— I don't have time for this at all. — Эмбер хватает его за щеку и тянет в универсальном «не дуйся» жесте. Это щекотно и даже приятно, не сравнится с Мишей, который умудрился одним поцелуем перекрыть всю трагедию их отделения друг от друга (еще Миша сказал что это как слипшиеся пельмени делить) на большую часть дня, конечно, но всё же гораздо приятнее, чем столкновение с холодным, кусачим льдом. — I have a date, and I have to look good and get ready, not sit here and waste time.
— A date? Do you have a date? Really?
— Oh, fuck off, please! — он правда пытается оттолкнуть Эмбер подальше и может даже совершить стратегическое отступление из собственной комнаты, но она ему даже дёрнуться нормально не даёт.
Конечно, Эмбер гораздо сильнее, это вроде как очевидно. Стимул добыть новую сплетню ещё и даёт как минимум пять баллов к изощрённости подхода, так что предпринимать попытки к бегству смысла нет. Разве что можно притвориться мёртвым или уползти, когда она отвернётся.
— Now repeat it again with more details. — Эмбер, кажется, за него действительно рада, ну или рада, что её время, потраченное на него, сегодня окупилось. Может, всё сразу. — How fast stupid kids grow up! Someone actually agreed to go on a date with you!
And the camera flashes make it look like a dream.
You had it figured out since you were in school.
Everybody loves pretty, everybody loves cool.
Another name goes up in lights.
You wonder if you'll make it out alive.