Chapter Text
«You ought to keep me concealed just like I was a weapon
I didn't come for a fight but I will fight til the end
This will not be a battle, might not turn out okay»
— «Irresistible», Fall Out boy
Джордж смотрел своими чистыми глазами почти умоляюще, толкался внутрь почти с истеричным напором. Прикусывал кожу на подбородке с толикой отмщения, поднимался выше и шептал на ухо что-то неразборчивое, нечеткое и ускользающее в мареве жара.
Почему-то Максу было плохо.
Почему-то слова ускользали мимо него, почему-то привычное ощущение заполненности не приходило.
Почему-то он просыпается — и оказывается, что это лишь издевательство его сознания. Подкинутые воспоминания, причиняющие теперь боль.
И кажется, будто в тумане сна Джордж шептал ему «не уходи».
°°°°°°
Это казалось бы бредом, выдумкой журналистов, сплетней, прошедшейся невесомо по кругам знакомых, если бы.
Если бы не было правдой.
И если бы Джордж Расселл не наблюдал это воочию.
Солнце пекло сегодня с удвоенной силой, стараясь отыграться за дождливую неделю перед этим уикендом.
И здесь, в безумную жару, под спасительным зонтиком кофейни, Джордж, отвлекается от своего холодного кофе из-за того, что кто-то дергает его за край рубашки.
— Привет! — проговаривает на удивление четко кучерявый, застенчиво улыбающийся ребёнок, невинно смотря своими огромными-огромными глазами прямо в душу. — Меня зовут Кими. Будешь моим папой?
Джордж моргает. Ещё раз. Поднимает глаза вперёд, с трудом отводя их от милейшего из детей в мире — и, к своему ужасу, видит застывшего в напряжении...
Своего бывшего... Кем бы они друг другу не были, в общем.
Чувствует, как рукав оттягивают вниз, пытаясь привлечь к себе внимание. Мальчишка поворачивается, чтобы весело и восторженно произнести:
— Папа! Я нашёл нам ещё одного папу!
...И видя, как с ужасом раскрываются глаза самого Макса Ферстаппена, Джордж понимает, что из него вырывается нервный смешок.
Ситуации хуже ведь быть не могло, верно же?
°°°°°°
Макс чувствует себя неловко — настолько, чтобы можно было немного пожертвовать контролем, беспокойно выпуская феромоны. Пальцы нервно вцепляются в столешницу, пытаясь отрезвить болью растекающиеся от шока мысли.
Это — не просто сон при высокой температуре. Это, к сожалению, реальность, где его сын сидит рядом с его бывшим за одним столиком в кафе и пьёт шоколадный коктейль.
Кими. Джордж Расселл. Шоколадный коктейль.
Да, именно это теперь ему будет сниться в кошмарах.
Слова и образы не вяжутся друг с другом, хочется прикрыть глаза, не осознавать происходящего. Не верить.
Макс просто не смог увести Кими подальше — тот был в полном восторге, наворачивая круги вокруг опешившего Джорджа, болтая обо всем на свете.
Было... неловко. Немного стыдно. Немного грустно, ведь Кими не был виноват в том, что хотел себе полную семью, как у друзей из школы.
Сын не признавался, но Макс знал, как ему обидно смотреть на чужих родителей, слушать разговоры одноклассников о своих отцах-альфах.
Поэтому идти против широко раскрытых, просящих глаз... было невозможно. Он слаб, так слаб перед сыном.
И, возможно, перед своей многолетней влюблённостью.
Перед отцом своего ребёнка.
А Джордж задумчиво стучит по столу длинными пальцами, слушая непрекращающийся монолог Кими, и улыбается — искренне, иногда поглядывая на взведённого, застывшего с прямой спиной Макса.
И взгляд его, так напоминающий тот самый, которым эти голубые глаза смотрели семь лет назад (умоляющий, почти несчастный), простреливает каждую клетку кожи. Каждый нерв.
Каждый уголок памяти.
Он ушёл из спорта, как только узнал о беременности, жалея об этом лишь иногда, по ночам, или когда замечал восторженные глаза сына, которыми тот смотрел трансляции гонок. Он порвал связи почти со всеми — и особенно с тем, кто и был причиной... был виновником.
Хотя Макс понимал, что так думать неправильно. Нельзя было перекладывать ответственность на одного Джорджа, нельзя врать хотя бы самому себе, что был против... того, что случилось.
О, он был «за». Только «за».
Однако сейчас, наблюдая за последствиями своих решений, за тем миром, который он построил на лжи... Макс самую, самую малость считал, что облажался.
Джорджу он никогда в этом не признается.
Как и в том, что скучал. На самом деле искренне тосковал. И в том, что теперь внутри что-то до истомы тянет от радости при встрече — тоже.
Кими начинает клонить в сон, это видно по его потяжелевшему взгляду и тому, как он начинает облокачиваться на альфу. Альфу, которого он до этого никогда не видел, к которому так искренне подошёл — может, дети и в правду понимают больше? Чувствуют эту невесомую, застывшую нить привязанности?
В какой-то момент, который Макс пропускает, его сын засыпает прямо на коленях у Джорджа Расселла.
А тот... не придумывает ничего лучше, чем выпустить свои феромоны. Успокаивающие, те, которыми когда-то окутывал и Макса после ссор и напряжённых гонок.
Запах заполняет легкие, забивает рецепторы. Лемонграсс оседает на языке, немного кислит. В ответ хочется сильнее выпустить свой, но...
Перечная мята теперь отдает белым шоколадом — из-за ребёнка. И, проклиная себя за такую трусость, Макс боится, что Джордж именно из-за этого наконец-то осознает ситуацию.
Взглянет другими глазами на него. На Кими.
Надо уходить. Уходить не оглядываясь, запомнить эти пару часов иллюзии чего-то... настоящего. Того, о чём Макс мечтал, когда умолял о ребёнке, сжимая Джорджа в объятиях.
— Он тебя, наверное, замучил своей болтовней.
— Кими восхитительный ребенок, — что-то... отвратительно нежное сквозит в его словах. Макс теряется от неожиданности, не понимая, как на такое реагировать. — А ты... у тебя кто-то есть сейчас?
В груди бьётся сердце глухо. Хочется ответить «да» — и обезопасить себя, и позлить, и увидеть в глазах огонёк ревности—
Получается покачать головой. Отрицательно. Отвести глаза, чтобы не видеть реакции.
Смотреть в эти магически притягательные глаза... Выше его сил.
Однако невозможно не заметить, как усиливается запах лемонграсса. Проявляются ноты: тот самый зелёный чай, над которым всегда посмеивались (какой англичанин — и без чая?), и отзвук жжённого сахара. Горьковатый, оттеняющий сладость.
Говорящий о том, что перед тобой альфа.
По телу Макса проходится дрожь.
Слишком, слишком долго он не был с кем-то. Слишком давно он не был с Расселлом.
С зарождающейся паникой он забирает Кими с чужих рук, прощается быстро, скомкано.
Убегает.
Поздно вечером, получая сообщение с нового, не заблокированного (в отличие от основного) номера, Макс откидывает телефон в сторону.
Решил, что одинокая омега так сильно нуждается в жалости?
Джордж, бездумно вырисовывая в полутемной квартире на столешнице очертание какой-то трассы — Катар, кажется — смотрит на статус «не прочитано» и, поджимая губы, выключает экран.
Разве это справедливо?
°°°°°°
Если бы Макс был проклят проживать раз за разом свой худший день... это было бы двадцать шестое августа.
Ещё неделю назад он убегал со случайной встречи с Расселом, надеясь, что он никогда не узнает его секрет.
(Надеясь ли?)
Ещё вчера он праздновал день рождения сына, принимая поздравления и балуя именника. Ещё несколько часов назад он на ночь поцеловал Кими в лоб, не представляя, что на следующий день все рухнет.
«Куда пропал главный гонщик десятилетия и при чём тут Джордж Расселл?»
Эти грёбанные журналисты.
Сбегая, он старался заметать следы. Старался платить врачам за молчание, скрываться от папарацци, оберегать Кими от всего, что могло быть связано с жестоким миром гонок и славы.
Обсуждений, постоянно меняющихся мерзких слухов, смешков за спиной.
Но всё, всё рассыпалось. Разбилось, будто болид, несущийся на полной скорости в стеклянную стену.
Кому-то он не доплатил. Кто-то слил чёртов тест ДНК, который он делал по настоянию отца; кто-то из паддока, желающий остаться анонимным — он найдет, обязательно найдёт кто это был — рассказал, что видел неких обсуждаемых соперников в самом разгаре бурного романа, когда они ещё прятались по закоулкам моторхоумов; кто-то сфотографировал их недавно, счастливо сидящих на веранде.
Случайность, принёсшая бурю.
Внутренности покрывает изморозь, такая нетипичная для самого Макса Ферстаппена. Когда собственные руки, дрожа, удаляют уже выученный наизусть номер из чёрного списка, когда начинают идти гудки — он не двигается, застывая в пространстве натянутой тетивой.
Подрагивая, сжимая пальцы.
— Это правда — будто бы не своим голосом, резким, почти что насмешливым, говорит он, как только на другом конце слышится нерешительное «Макс?» — Хотел, чтобы ты знал. То, что пишут в статье о... твоём родстве с Кими — правда.
Выговорить «это твой сын» не получается. Не выходит, потому что это сын Макса. Ничей больше.
Пока что.
На этой мысли приходится себя одёрнуть.
Слышно судорожный вздох, несколько секунд молчания.
— Что ты хочешь? — и в этих словах Джорджа столько надрыва, столько... эмоций, что любая бравада сдувается сама собой.
Что он хочет от жизни? От их взаимоотношений, которые за одно мановение журналистского пера превратились из «бывших возлюбленных–соперников» в «родителей одного ребёнка»? Что он хочет сказать общественности сейчас, когда весь мир гонок следит за ним, ожидая комментариев?
— Я хочу послать их всех, — отвечает Макс.
Ту полуправду, что готов сейчас вынести на обзор внимательных голубых глаз.
...И Рассел поддерживает его.
Появляется с ним на встрече со СМИ, следит за Кими, пока Макс уходит на встречу с отцом. Публично противостоит людям, обвиняющим развратную омегу в непристойности. Дрожащими от ярости руками гладит отпечаток тяжёлой руки на щеке омеги после встречи с родителями, молча обещая в следующий раз быть рядом.
Впервые с того момента, как Макс увидел две полоски на тесте и решил скрыть это от мира.... ему было на кого положиться.
Джордж принимал его желание не говорить Кими, оградить его от скандала и принятия нового человека в семью — до определённой поры.
(И то, что он хотел стать этой частью принималось как нерушимый принцип).
...А ещё молчаливо, послушно ждал момента, когда можно будет поговорить. Разобраться в путанице их взаимоотношений, выслушать и может, самую чуточку, поругаться. Потому что понимал — ещё не время.
И это Макс ценил больше всего.
— А Джордж все-таки будет моим папой? — шепчет почти убаюканный Кими в плечо омеги, после целого дня, проведённого с Расселлом.
— Он уже, — невольно тоже переходит на шёпот Ферстаппен, сильнее прижимая сына к себе.
И даже готов принять, что это правда, а не просто успокаивающая фразы для ребёнка.