Work Text:
Чикаго, начало 2000-х
Ветер не принёс никаких перемен, только запах бензина и осевшие на лице мелкие капли дождя. Да и ночь не была августовской. На противоположной стороне улицы какой-то полуночный магазинчик уже завалил свою витрину рождественскими ширпотребными гирляндами, бодрияровскими волнами текущими по пластику неона. Разноцветные огоньки слились в одно яркое пятно с фонарями, омытыми пролившимся с грязных городских небес дождём, и он досадливо тряхнул головой.
Тот здоровенный парень, чьей крови он вдоволь напился в оставшемся за спиной клубе, переборщил с кислотой. Отвратительно. Восхитительно. Городской шум расслоился, и шорох шин по мокрому асфальту, звяканье колокольчиков над дверями магазинов, голоса, далёкая музыка – всё то обретало множество смыслов, то теряло их, превращаясь в статические помехи.
– Ну, мы идём?
Самый яркий фонарь сиял рядом с ним. Сиял всеми десятками стоунов глиттера на лице и одежде, смотрел сверху вниз, нетерпеливо – пять секунд молчания, а он уже сходит с ума и смешно морщит нос в недовольной гримаске – постукивая носком усеянного заклёпками ботинка по грязному асфальту. La stella più luminosa этого города, может даже – всего штата.
– Веди, сегодня же ты навигатор нашего бар-хоппинга.
Чужая прихоть в выборе охотничьих угодий, и вот они здесь – в сердце чикагского даунтауна, среди башен из капиталистической кости и их жителей, едва ли знающих, как выглядят купюры меньше ста долларов. Сияющие кварталы с вывесками «вам здесь не место», но от того и кровь этой ночью была слаще обычного, fructum vetitum, сорванный под носом у тех, кто самонадеянно считает себя истинными хозяевами Чикаго. Не устающие превозносить мир и спокойствие, которыми наслаждаются в своих оковах, и пытающиеся надеть тяжелые кандалы подчинения и рабства на других – как же приятно обманывать их раз за разом и щёлкать по носу этих бессмертных, разжиревших на крови других, акул. Язык всё ещё покалывало крохотными пузырьками, и эти же пузырьки бежали по венам электрическими разрядами.
Парень из клуба точно не ограничился парой марочек.
– У тебя такой взгляд… – чуть склонив голову на бок, Илай смотрел на него с задумчивой улыбкой, накручивая прядь волос на палец. В такие моменты он был похож на любопытную борзую со старых полотен, пойманную художником в редкий момент неподвижности. Миг – и эта неподвижность разлетелась миллионом осколков, когда его потянули прочь от клуба, ухватив обманчиво тёплой рукой. Он сжал пальцы в ответ, ощущая вновь разгорающийся азарт охоты. Трубят рожки, трепещут на ветру стяги, рвутся с поводков оскаленные своры, манимые тёмным пологом леса – только теперь его добыча мертва, как и он сам.
Вместе с кислотой и горячей человеческой кровью по его венам текло чужое витэ – если нарисовать генеалогическое древо, все эти гнилые переплетения корней каинового племени, их общей familia maledicta, как далеко они окажутся друг от друга? Одна ярость, одна борьба, разделённая друг с другом кровь – и может оттого унизанные украшениями пальцы Илая чуть подрагивали в его руке? Или его сосуды – их было двое, и осознание, что он так внимательно следил за чужой охотой, заставило мысленно расхохотаться – тоже не ограничились яркими, как тропические ядовитые цветы, коктейлями?
– Ты не договорил про мой взгляд, и если это пытка, то могу поздравить – теперь я изнемогаю, жестокое создание, – он дразняще провёл подушечкой пальца по чужим острым костяшкам, прокрутил холодные металлические ободки и ловким движением стянул с указательного пальца помятое по ободку кольцо с козьим черепом.
Сентиментальность, заставляющая Илая всё ещё носить это кольцо-напоминание об одной ночи почти десятилетней давности, забавляла. Но он был забавен всеми своими шестью-и-ещё-немного футами роста, своими кольцами и подвесками с прилавков блошиных рынков, изодранными футболками, идеалистическими до смеха и восхищения идеями, гонящими его вперёд, по-девичьи пушистыми ресницами и кулаками, с которых, будь он живым, не сходили бы ссадины.
Их camaraderie amoureuse, как написали бы французские апологеты свободной любви и анархии в брошюрках, затерявшихся между первым полётом братьев Райт и жерлом мировой войны, было абсолютным в глазах Илая. О своём взгляде задумываться было скучно. Нет ничего пресней и предсказуемей разрезанных семантическими скальпелями эмоций, от чего-то ещё роящихся в мёртвом теле.
Впереди прогрохотал по эстакаде поезд, извивающимся металлическим червём унося в темноту одиноких пассажиров. Но на улицах Чикаго жизнь кипела тысячей бьющихся сердец – и десятками бьющихся лишь по желанию. Великолепная по своей бессмысленности угадайка, блестят ли глаза прохожего от травки или это зарево распахнутой пасти Зверя внутри? Бессмысленная – и скучная, особенно сегодня, когда есть другие развлечения. Заинтригованный непривычно долгим молчанием, он промурлыкал, изменяя своей привычке не спрашивать трижды.
– Так что с моим взглядом-то?
Под лопатками задрожало стекло рекламного щита. Ладони, тёплые даже сквозь плотную джинсу куртки, упёрлись в плечи, расцвеченное глиттером и яркими тенями лицо оказалась совсем близко, так, что можно было рассмотреть блёстки, запутавшиеся в паутине ресниц.
– Ты словно обдолбанный лемур из передачи Дэвида Аттенборо.
Покажутся ли они случайному наблюдателю, зачем-то решившему отвлечься от собственных демоном и посмотреть по сторонам, пьяными драчунами? Или наоборот? Илай любил драться с такими, зашоренными мотыльками стремящимися на его подведённые глаза и унизанные кольцами пальцы, только чтобы обнаружить не беззащитную жертву, а готового пролить их кровь хищника. Он его за это обожал.
– Тот парень из клуба явно хочет стать вторым Ленноном со своей коллекцией марок.
Илай растярянно моргнул. Восхитительная морщинка легла между идеальных росчерков бровей. Мёртвый ангел кисти Морелли смотрел на него, нахмурившись и прикусив поблёскивающую нижнюю губу, и он наконец рассмеялся вслух:
– Будто твоя добыча была кристально чистой как слеза чикагской Гарпии, плачущей над нашим визитом в Элизиум.
– Нет, но… – Илай всё ещё вжимал его спиной в рекламный щит, чуть нависал, такой обманчиво-тёплый и пахнущий своими любимыми клубничными духами с нижней полки «Севен-Элевен». – Ты то ли задумал что-то ебанутое, то ли собираешься это вот-вот сделать.
Он вновь рассмеялся, с удовольствием запутав пальцы в ворохе цепочек и шнурков на чужой шее.
– Неужели для тебя это новость?! Я-то думал, ты уже давно научился заглядывать в самые потайные уголки моей души. Но ты прав. Знаешь, я весь вечер крутил твои жемчуга и подвески…
– И украл одну, – тронутые перламутром и глиттером губы раздвинулись в широкой улыбке. В этой улыбке было что-то восторженное, и на мгновение захотелось отвлечься от того, что зудело неисполнимым желанием весь вечер и показать ему пару фокусов, чтобы улыбка стала ещё шире, а глаза засияли – хотя, куда уж больше.
– Признаюсь! Но я это всё делал, чтобы отвлечься…
Для холодного октября Илай был слишком легко одет, и впору было поддеть его о хождении по лезвию остро заточенного ножа нарушения Традиции, но ему слишком нравилось, как много голой кожи на боках открывала короткая блестящая куртка и сидящие так низко джинсы, что едва удавалось сдерживать себя от того, чтобы не сдёрнуть их ещё ниже. Он опустил ладони на холодную кожу и ощутил, как колючая проволока впивается в кожу. Порождение часовой возни с Илая с кусачками и нитками, она торчала с двух сторон из-за пояса словно выставленная напоказ резинка стрингов; где бы ни была подсмотрена эти идея – или родилась под этой шёлковой копной волос – её воплощение дразнило Зверя не хуже запаха крови.
Он вдавил ладони плотнее, ощущая, как острые края сначала медленно надавливают, а потом протыкают кожу – его и Илая. Сквозь окутывающий их запах химической вишни пробилась сладкая металлическая нотка. Ещё немного давления, и их витэ начнёт смешиваться, побежит тонкими, чёрными во мраке этой жадной ночи струйками по коже, пропитает край джинсов, оставит на коже багровые отпечатки. Резко отдёрнув руки, он вскинул их перед собой:
– Смотри во все глаза, дитя, ибо Христос сегодня сошёл на эти зачумлённые грехом улицы и подарит тебе своё благословение.
Глаза Илая расширились, на обведённом чёрной полосой чокера горле дёрнулся кадык, верхняя губа задрожала. Как же просто сорвать с него вуаль самообладания. Как же ему это нравилось.
Рассмеявшись, он вновь положил окровавленные ладони поверх проволоки, сжал, притягивая Илая ближе к себе. И замер. Затылок кольнула острая ледяная игла. Вонзилась, пробив кости и войдя глубоко в основание черепа, тут же растаяв и растёкшись по телу предчувствием опасности. Он скосил глаза, цепляясь за каждое лицо, за каждую фигуру на расцвеченной неоном улице; вот они – балансирующие над миром на гнилых ходулях автократии живые мертвецы, выходящие из распахнутых дверей сияющего фальшивым золотом ночного клуба. Мгновение, и их взгляд коснётся их, ноздри дрогнут, втягивая запах других хищников. Это не конец и даже не проблема, всегда можно будет убежать, как он убегал уже сотни раз, оставляя раздосадованного, окровавленного противника за спиной.
Прогрохотав спиной по задрожавшему рекламному щиту, он перекатился на другую сторону, утягивая за собой Илая. Нелепая попытка укрыться в чахлых кустах от ледяного шторма – зажатый между бетонными иглами высоток проулок едва ли мог их защитить, вздумай кто из камарильцев по-настоящему присмотреться.
Fortes fortuna adiuvat. Пусть они не вздумают. Но времени на лишние слова не оставалось, и он вдавил ладонь в лицо непонимающе вскинувшегося Илая, затыкая его и вжимая сильнее в исписанный краской пластик щита.
Из-под руки донёсся приглушённый возглас – прости и потерпи, mio cattivo solet, буквально пару минут, сейчас тяжело переваливающийся с ноги на ногу потомок Принца Чикаго, этот кошелёк ворованных миллионов Горацио Баллард погрузит свою тушу в подъехавший чёрный кадиллак, за ним шмыгнёт скользкая крыса Эдвард Нили, а потом, звякнув на всю улицу шпорами, в машину залезет величайший ублюдок Чикаго и всех окрестностей – и лишь тогда я тебя отпущу.
Словно услышав его мысли, величайший ублюдок Чикаго и всех окрестностей замер, положив тяжёлую ладонь на крышу кадиллака. Ленивый взгляд Шерифа скользил по улице, не цепляясь ни за кого, но он прекрасно знал, как обманчива эта леность. Неповоротливый крокодил в мутной луже был готов вцепиться клыками в неудачливую добычу.
Он не смотрел на нетерпеливо подрагивающего Илая, надеясь, что его жесты – стиснувшие челюсти пальцы и давящее на грудь предплечье – скажут сами за себя. Замри. Замолчи. Взгляд был прикован к высокому силуэту, всё ещё стоящему у машины. Одно движение Шерифа, и они сорвутся с места, но тот был неподвижен. Бессердечное время, этот неторопливый ублюдок, в своей наготе осуществлялось медленно, заставляя себя ждать и отсыпая песчинку одну за одной. Но наконец сквозь уличный шум до него донёсся хлопок двери и глухо заурчавший чёрный кадиллак вклинился в поток машин, растворившись среди красного мерцания огней.
О том, чем два цыплёнка-переростка блистательного Лодина и его верный – нет, верность Шерифа так же эфемерна, как верховенство и справедливость законов, и даже псом его не назовёшь, так, петух – занимались втроём, стоит подумать. Но потом. Сейчас было время веселиться дальше.
– И кто теперь тут обдолбанный лемур?
Грязный неон аптечной вывески отражался в широко распахнутых глазах Илая розовыми звёздами. Он не пытался вывернуться из-под ладони, наоборот – вжимался со сдавленным, щенячьим звуком всем лицом. На ключицах в вороте распахнутой куртки темнела свежая кровь. Осознание пришло вспышкой стробоскопа в глаза.
Он медленно отнял распаханную проволокой во время стремительного рывка через рекламный щит руку. Её след алел на бледном лице Илая словно пошлейше размазанная помада, между приоткрытых губ поблёскивали сахарные кончики клыков. Чужая дрожь не была нетерпением, а попыткой удержать себя в руках. Слова слетели с языка скороговоркой:
– Мы же простим самых презренных из камарильских воротил за то, что они отвлекли меня от самого прекрасного сородича Чикаго и окрестностей?
– В задницу их.
– В задницу, – повторил он следом за Илаем, пусть его голос и не срывался на хриплое, отрывистое рычание. Предплечья под рукавами блестящей куртки напряглись, когда он обхватил их и сжал. – Тебе так идёт красный. Пожалуй, больше других цветов. Но, увы, на улицах этому оттенку не место…
Он мог сколь угодно долго болтать, нести поверхностную чушь, лишь бы удержать Илая на плаву, не дав сорваться в кровожадное безумие – как бы упоительно хороши не были их драки, пересечение Северной Уэлс-Стрит и какой-то из Вашингтон-Стрит не стоило превращать в бойцовский восьмиугольник.
– На тебе смотрится гораздо лучше, – перебивший его Илай попытался податься ближе; глаза – две огромных Полярных звезды в опушке паучьих лапок ресниц, только указывали они не на север, а к единственному настоящему способу существования, гимн которому двадцать лет назад спел Гнилой Джонни со своим утрированным “эр” – и тысяча других мужчин и женщин, живых и не особо живых, до него и после.
– Ты же знаешь, я никогда не прочь повеселиться… – он сжал чужие руки до проминающихся под пальцами мышц, мимолётной болью привлекая внимание к своим словам, – но не тут и не сейчас. Иди сюда.
Илай послушно склонил голову. Кровь на его щеках ещё не успела высохнуть, и слизывать её, широко проходясь языком по коже и доверчиво распахнутым губам, было приятно. В другое время, в другом месте – в безопасности, без ощущения тысячи злых глаз, буравящих спину, он бы растянул эти секунды, дразня и выводя из себя. Но они и так подзадержались здесь.
Он оборвал зарождающееся возмущение, оставив на ещё слегка пахнущей клубничным блеском нижней губе припухший след от мягкого укуса, и отстранился:
– А теперь я приглашаю самого блистательного Сородича Чикаго на шоу, которому нет равных.
Он чувствовал – всей открытой кожей, загривком, жадной до крови тьмой внутри себя, что Зверь Илая отвлёкся и теперь ворочается где-то глубоко под расшитой пайетками курткой и сетчатой майкой. И во внимательном взгляде уже не было ничего, кроме почти детского любопытства:
– У меня личное приглашение? От самого маэстро? Я польщён.
– Конечно, только сегодня, только для Вас! Смотрите внимательное, ведь на ваших глазах будет происходить настоящая магия.
– Ты вытащишь кролика из шляпы?
– Тшш!
Они всё ещё стояли в тени рекламного щита, и за спиной Илая какие-то дети обнимались с яркими, как ядовитые тропические лягушки, игрушками, и отсветы уличных фонарей превращали милых ангелочков в кровожадных маленьких идолов, вырезанных для прожорливого божка-потребления. К чёрту их.
Рваные следы от проволоки были неглубокими, но крови натекло достаточно. Он медленно слизнул тёмные разводы с левой ладони, глянув поверх неё на Илая. Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa, но дразнить его было упоительно прекрасно.
Исписанный граффити рекламный сплав пластика и металла ощутимо задрожал, когда по нему саданули кулаком.
– Я подам жалобу на это шоу, – Илай вновь врезал по беспечно смеющимся детишкам, пока он вылизывал, один за одним, пальцы от собственной холодной крови. – Оно ужасно. Отвратительно. Невыносимо. Невозможно смотреть.
– А я говорил, – с громким чмоканьем он облизнул большой палец, а потом, ткнув себя в щёки, растянул губы в широкой клоунской улыбке. – Незабываемое, уникальное зрелище!
Шумно втянув в себя воздух, Илай завозился, шаря по карманам куртки, и что-то протянул ему. На тонкой ладони, бесславно вторя блеску колец, лежал четвертак.
– И что за ошмёток презренного металла вижу я перед собой?
Илай смешно сморщил нос:
– Оплата за твоё ужасное шоу. У меня больше нет.
Запрокинув голову к набухшему багровым небу, он рассмеялся, а потом накрыл его ладонь своей и сжал:
– Мне хватило бы и трёх пенни. Пойдём. Ночь ждёт.