Chapter Text
Лабиринт. Только когда ослепший Алва остался позади, стало по-настоящему страшно. Так, как никогда ещё не было. Он глуп, он бестолков, он поступил неверно, всегда поступал. Но он уже заблудился среди Лабиринта, ему нет пути назад. Справедливо ли это? Ужасающе. Хочет ли он так закончить свою недолгую жизнь? А кто хочет так заканчивать жизнь? Он убежал за Альдо… кто такой Альдо? Нет, конечно, Альдо Ракан, его сюзерен, его… его? Последнее, что он помнит — Август Штанцлер вручает ему кольцо с ядом для Рокэ Алвы. Дальше было что-то… ужасное, что привело его сюда. Он не хочет. Не хочет вспоминать, не хочет, чтобы это происходило.
Их четверо, всегда четверо
Четыре свечи, четыре герба, четыре фамилии. Его свеча гаснет, тухнет, ломается, самая чадящая из всех. Свеча заливается водой.
Пусть Четыре Волны будут уносить злые проклятия ото всех нас, сколько б их ни наделали
Он сам горел, как свеча, и его кровь кипела, выпиваемая первозданным Зверем. Его взгляд тухнет от порыва ветра.
Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было
Раскат грома оглушает, заставляя бояться, как в детстве, но разве он вырос? Нет, он пытался, но упал в бездну.
Пусть Четыре Молнии падут четыремя мечами на головы врагов, сколько б их ни было
Земля под ногами разверзается, забирая его память и принося лишь боль. Он не хотел так жить, он не прошёл ни единого испытания Создателя.
Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было
Навечно четверо, но сердце должно быть одно
Сердце Зверя, глядящего в Закат
Он просто хочет проснуться, лишь проснуться, его Закат так близко, это справедливо. Разве он не пил за справедливость? Не пил, но знает, что выпьет. Или кубок вышибут у него из руки… откуда он это знает? Это последнее, что он помнит, дальше Закат. Дальше Зверь.
Пусть герцог Ричард Окделл сейчас же проснётся, иначе…
Иначе он не поедет в Лаик, потому что проспит. Дикон с сердцем, пытающимся изящно избавиться от своего юного владельца, потому что при жизни кровь не может бежать по венам так быстро, а после смерти и подавно, подскочил на своей постели… в Надоре. Обычно плохие сны забываются почти сразу же, как разум устанавливает связь с телом, но не в этот раз. Август Штанцлер, Лаик, Рокэ Алва, Катарина Ариго, Вараста, Сарганна, Октавианская ночь, яд… пустота. Для юноши шестнадцати лет нет ничего страшнее таких снов, где Леворукий шлёт к нему кошек, а те мяучат ему несбывшееся завтра. Но это лишь сон, и рано или поздно он вылетит из головы, как вылетали все забавы прошлого. Сейчас пора собираться, пора ехать с графом Лараком в Лаик, пора становиться взрослым. Хотелось бы в это верить.
Но Дикон пошёл в часовню. Отец Маттео не был этому удивлён, в конце концов юный герцог уезжает туда, где эсператизм был под запретом, конечно, в последнее утро мальчик хочет исповедоваться перед истинным ликом Создателя.
— Что тревожит тебя, сын мой? — отец Маттео смотрел назидающе, но Ричард будто глядел сквозь него, равно как и сквозь лик Создателя.
— Отец Маттео, вы верите в… — Дик запнулся, ночной кошмар всё никак не решался покидать его разум, обволакивая его всё сильнее. Лучше он всё же спросит. — В пророчества?
Он не мог в полной мере назвать пророчествами, но как ещё это можно окрестить? Видения? Да, пожалуй, но, если он будет так их называть, значит, он в них верит. Верит в то, что это действительно будущее. От мысли об этом по спине пробежал холодок, а отец Маттео, как назло, не спешил отвечать.
— Создатель наш знает всё и видит всё, что было, есть и будет, но люди лишь плоды его, сила его им не дарована. Лишь святые, идущие к Рассветным Садам, ближе всех к этой истине.
Что ж, Дик себя святым не считал, а уж тем более не считал себя Создателем. Оставалось надеяться, что сон всё же забудется, ведь он уже поступил не так, как ему пророчилось. Пошёл в часовню, а не на завтрак. Это было единственным, что заставило Ричарда впиться ногтями в ладони, но всё же выйти из часовни и отправиться в Лаик, так и не закончив свою молитву.
— Дикон, пообещай мне, — что не уронишь доброе имя семьи Окделлов… — что не уронишь доброе имя семьи Окделлов, — ты Повелитель Скал, ты должен быть непоколебим… — Ты Повелитель Скал, ты должен быть непоколебим.
Мирабелла Окделл говорила своему сыну последние напутственные слова, а в ушах у Ричарда двоилось. Он знал, что она скажет, знал, до последнего слова, и это пугало его настолько, что даже Баловник это почувствовал и чуть не встал на дыбы, но обошлось.
— Матушка, я… — обещаю вам, что каждое моё слово и каждый мой жест будет сделан во имя отца и во имя Талигойи. – Вас услышал. Но не могу вам ничего обещать.
Последнюю фразу Дикон не стал говорить вслух, отвернулся от Мирабеллы и глянул на Айрис. Жеребец умрёт в конюшнях, если хоть кто-нибудь узнает, откуда такая лошадь у Ричарда. А откуда он сам об этом знает? У него нет такой лошади, у него есть только Баловник… которого он проиграет в кости, а эр Рокэ… у него нет эра, он свободен. Пока что. Он мог бы остаться, мог бы притвориться больным, мог бы намерено сломать себе руку или ногу, это ничто по сравнению с тем страхом, что опутывал Ричарда своими лозами ночной тьмы.
Когда Первый маршал отправит его в Надор после Варасты и Сарганны, он сбежит отсюда быстрее, чем ызарг от огня. Потому что здесь тишина, здесь боль, здесь смерть. А в Олларии… ему надо ехать, даже если придётся ежеминутно считаться с ниспосланными на него видениями. Дорога в Лаик будет долгой, Ричард сможет подумать. Он сможет вспомнить то, чего не произошло, хотя бы до того момента, как он был выслан из Талига. Или дальше Леворукий не смог придумать его судьбу, или Создатель отгородил его от влияния кошачьего повелителя. Если он переступит ту последнюю черту, что он знает — всё, что будет дальше, значения не имеет, и через Лабиринт ему не пройти никогда, а ведь там так страшно. Последняя черта — яд. Первая — Лаик. Капитан Арамона, Суза-Муза, день святого Фабиана.
Голова кипела и взрывалась, пытаясь усвоить то, что знать была не должна. Эр Рокэ… от воспоминаний об этом имени у Ричарда вовсе темнело перед глазами. Он не хочет закончить так, как видел во сне, он должен всё исправить. Пускай он мальчишка, пускай он глуп и даже с теми наваждениями, что наслал на него то ли Создатель, то ли Леворукий, а так ли это сейчас важно, он знает лишь то, что рано или поздно будет война, которую Талиг выиграет, обязательно выиграет, а Штанцлер… Штанцлера там не будет. Там не будет и Катарины Ариго, но сейчас от одной мысли о них обоих в груди закрутилось что-то яростное, пугающее. То, что он не помнил, не хотел вспоминать. Те ошибки, что уже были не важны вовсе, ведь перед ними стоит самая главная — он предаст своего эра. Мог бы предать. Он должен убедиться в том, кем на самом деле окажется его эр, тогда он поймёт: Создатель ли спас главу Дома Скал от неминуемой ошибки, или Леворукий решил пошутить над наивным юношей. И только это решение помогло Ричарду Окделлу доехать до Олларии и не сойти с ума в столь нежном возрасте.
Их четверо, всегда четверо
Но ты помнишь за всех
И лишь ты можешь подойти
К одному