Work Text:
Муми-мама, как и подобает уважающей представительнице рода муми-троллей, была совершенно уверена: именно здесь и сейчас она живёт свою лучшую жизнь. Она нисколько не сомневалась в мироздании и месте, которое занимает в нем — все так, как надо, и иначе быть просто не может.
В самом деле, что может быть лучше, чем проснуться раньше всех, выбраться из кровати, не разбудив при этом мирно посапывающего Муми-папу, спуститься на кухню, открыть окно в утреннюю свежесть и нажарить целую гору пышных ароматных блинчиков под пение дрозда на старой яблоне? А потом сидеть со всеми на нагретой солнцем террасе и с умилением смотреть, как эта гора быстро уменьшается, потому что какое же летнее утро без мумимаминых блинчиков? Что может быть приятнее, чем ходить по дому с метёлочкой для пыли, негромко напевая привязавшуюся мелодию, и осторожно обмахивать каждый предмет, с которым обязательно связана какая-нибудь история? Перед картиной «Филифьонка у окна» можно даже немного постоять, рассматривая давно знакомые детали, но недолго, потому что полок и картин в Муми-доме хватает. Что может быть интереснее, чем сидеть вечером в гостиной, штопая при свете керосиновой лампы плащ Снусмумрика или платьице Малышки Мю, слушать, как Муми-папа с воодушевлением читает очередную главу своих бесконечных мемуаров, и ахать в нужных местах? Что может быть важнее, чем помогать тем, кто рядом и кого ты любишь — кормить, лечить малиновым вареньем и отваром из трав, рецепт которого передаётся в семье из поколения в поколение, заклеивать пластырем разбитые коленки, собирать для детей корзинку с едой, когда они отправляются на поиски очередного приключения, утешать несчастного Сниффа, которого опять не взяли с собой, или помогать фрекен Снорк выбрать подходящий к сегодняшнему настроению цветок за ухо?
Муми-мама чувствовала себя нужной каждую секунду, и это делало её совершенно счастливой. Но даже в жизни самой счастливой, самой нужной, самой довольной собой и окружающим миром Муми-мамы рано или поздно наступает момент, обычно на исходе лета, когда она просыпается ночью, незадолго до восхода солнца, и, глядя в постепенно светлеющее окно, понимает: пора. Вот прямо сейчас.
Муми-папа только пробормотал что-то неразборчивое и перевернулся на другой бок, когда Муми-мама поцеловала его в кончик носа и спустила ноги на тёплый пол. Она посидела так несколько минут, глядя, как крадётся по стене солнечный зайчик, потом взяла с прикроватного столика свою знаменитую чёрную сумку с кармашками, поправила Муми-папе одеяло и на цыпочках вышла из спальни. В коридоре было светло и тихо, пылинки беззвучно кружились в лучах только что проснувшегося солнца. Половица знакомо скрипнула под её ногой, и Муми-мама замерла на секунду, но дом молчал, ещё не зная, что время пришло. Она двинулась дальше, заглянула в комнату Муми-тролля — тот крепко спал, как всегда, закутавшись в одеяло с головой, только кончик хвоста торчал наружу и подрагивал время от времени, как будто его хозяину снилось что-то интересное и немножко страшное. Послав сыну воздушный поцелуй, Муми-мама пошла вперёд, спустилась по лестнице, задумчиво ведя ладонью по гладким перилам, которые Муми-папа наконец-то покрасил этим летом.
Кухня ждала её. Муми-мама раздвинула кружевные занавески, погладила изразцовую печь, пересчитала банки с вареньем на полках (девять банок клубничного, пять малинового и всего две яблочного джема, надо будет этой осенью сварить побольше) и открыла окно. Живущий на старой яблоне дрозд, как будто обрадовавшись встрече, сразу же завёл свою утреннюю песню. Солнечные лучи путались в листьях, пробирались на кухню, играли на стенках пузатого чайника. Муми-мама, стараясь делать все как можно тише, растопила печь, сварила себе кофе и развела тесто для блинчиков. Нельзя же оставить семью без привычного завтрака! На следующее — и послеследующее, и послепослеследующее, и ещё много раз после — утро им придётся справляться самим, но не сегодня. Блинчиков получилось много, гораздо больше, чем обычно, и Муми-мама, отложив часть на тарелку, завернула её в плотную бумагу и поставила в корзину для пикника, чтобы взять с собой. В ту же корзину отправились банка клубничного варенья, бутылка брусничного сока, мешочек с сушёными яблоками, несколько испечённых вчера булочек, связка вяленых рыбок. На первое время хватит, а там видно будет.
Она вытащила из самого дальнего угла самой верхней полки чёрную сумку, поменьше, чем та, с которой ходила обычно, но тоже с кармашками (сумок без кармашков Муми-мама не признавала в принципе). Что может пригодиться в дороге, если ты сама не знаешь, куда именно отправляешься? Пожалуй, не стоит забирать с собой все, вдруг что-то понадобится тем, кто остался! Она быстро разделила содержимое чёрной сумки на две неравные части, ту, что побольше, упаковала обратно, а самое необходимое из необходимого сложила в маленькую сумочку. Ведь совершенно невозможно отправиться в путь без полосатых шерстяных носков, коробочки с нитками и иголками, бинтов, порошков от головной боли и пакетика леденцов, всякое может случиться! Потом она достала из ящика потрёпанную книгу с рецептами и полезными советами, которая поколениями переходила в семье из рук в руки, едва ли не с того времени, когда первые тролли выбрались из-за печки, чтобы стать муми-троллями, положила на стол, взяла листок бумаги, карандаш и принялась писать, время от времени останавливаясь, чтобы прикусить кончик карандаша и подумать, не забыла ли чего. Рецепт блинчиков на десятой странице прабабушкиной книги, зелёная закладка; смесь от кашля в шкафу возле печки; не забывайте протирать пыль и поливать петунии, если нет дождя… Список получился длинным, и Муми-мама с удовольствием перечитала его несколько раз, прежде чем положить рядом с книгой, потрогать на прощание тёплую печь и выйти в прозрачное летнее утро.
Солнце уже поднялось над дальним лесом, косые лучи играли в каплях росы на траве, и от этого казалось, что вся лужайка перед домом усыпана драгоценными камнями. Снифф голову потерял бы от этого зрелища, если бы не любил поспать утром подольше. Муми-мама остановилась, задрала мордочку и втянула полной грудью прохладный свежий воздух, в котором уже едва уловимо чувствовалось дыхание неизбежной осени. К осени она должна вернуться — даже лучше пораньше, надо успеть собрать яблоки и наварить джема, занятие это слишком ответственное, чтобы поручать его кому бы то ни было.
На причале возле купальни сидела, болтая ногами в воздухе и глядя куда-то за горизонт, Туу-тикки. Муми-мама совершенно не удивилась, увидев её: если кто-то и мог знать о том, что она собирается сделать, то именно Туу-тикки, та всегда знала самые важные вещи, о которых другие даже не догадывались. Муми-мама слегка улыбнулась и села рядом. Некоторое время оба молчали, рассматривая что-то невидимое далеко-далеко за искрящейся рябью моря, потом Туу-тикки бросила на Муми-маму быстрый взгляд и сказала:
— Значит, сегодня?
— Сегодня, — кивнула Муми-мама. — Присмотри за ними, ладно? Муми-папе надо по вечерам напоминать про шарф, а то горло застудит. И скажи Муми-троллю и фрекен Снорк, чтобы не забывали пляжные халаты, когда идут купаться.
— Присмотрю.
Они обменялись одинаковыми улыбками и помолчали ещё немного, думая каждая о своём. Косяк серебристых рыбок выскочил из воды, промелькнул над волнами и скрылся из виду — чайка, рванувшая к нему из-под небесной синевы, не успела никого схватить и с разочарованным криком взмыла вверх. Муми-мама снова понюхала воздух и встала на ноги.
— Мне пора.
Туу-тикки кивнула, улыбнулась, тоже встала и коротко прикоснулась к её плечу.
— Удачи.
Парусная лодка «Приключение», которую несколько лет назад подарило им море, слегка покачивалась у причала. Муми-тролль и Снусмумрик, наверное, расстроятся — кажется, у них были на «Приключение» свои планы, но тут уж ничего не поделаешь, придётся детям придумать себе другое занятие. Муми-мама поднялась на борт, поставила корзинку для пикника под мачту, на всякий случая прикрепив верёвкой, ухватилась обеими руками за грот-фал и крикнула Туу-тикки, которая, прикрыв глаза рукой от солнца, смотрела на неё:
— Давай!
Туу-тикки ловко отвязала носовой и кормовой канаты, закинула их в лодку и отступила на шаг.
— Готово! Счастливого плавания, мы будем ждать тебя.
Муми-мама потянула за фал, белоснежный треугольник паруса затрепетал, развернулся, потянул лодку вперёд, к скрытому за дымкой горизонту, и она рассмеялась, подставляя лицо солёному ветру. Обернувшись, она увидела стоящую на причале невысокую фигурку в голубой шапочке с красным помпоном и помахала ей рукой. На душе сделалось легко, просторно и немного грустно, все, что было очень-очень важным и составляло самую сердцевину её жизни и её самой, осталось позади, в круглом доме под красной крышей, где сейчас, наверное, один за другим просыпались его обитатели, ещё не зная, что Муми-мамы там нет. Она оглянулась в последний раз, подняла кливер и села к рулю, больше уже не смотря назад.
«Приключение» мерно двигалось вперёд, подгоняемое ровным упругим ветром. Обычно в их семейных плаваниях управление лодкой брал на себя Муми-папа, утверждая, что с его опытом справится с этим ответственным делом лучше всех. Муми-мама не спорила, ей вполне было чем заняться, но сейчас, ощущая, как «Приключение» чутко слушается руля и подчиняется именно ей, вдруг поняла: как же это здорово, когда ты управляешь лодкой сама, и только от тебя — и ещё немного от ветра — зависит, куда именно ляжет твой путь. Деревянный корпус слегка подрагивал под ногами, волны с плеском разбивались о борт, над головой хлопал под ветром белый парус, и крики чаек, доносящиеся сверху, лишь подчёркивали её одиночество. Море расстилалось перед ней, утыканное неровными пятнами островов, а за островами был бесконечный синий простор под куполом неба.
Когда ты плывёшь на лодке совсем одна, время становится неважным. Муми-мама не считала дни, просто то поднимала, то опускала парус, подчиняясь ветру и волнам, перекладывала руль, а в голове её неспешно скользили мысли — неопределённые, незаконченные, не переводимые в слова, те, на которые ей никогда не хватало времени за домашними заботами. Мысли были похожи на морские волны, они приходили и уходили, ни одну из них у неё не получалось додумать до конца, но это её совсем не беспокоило. Дома она думала о другом: о варенье из малины, о том, что приготовить на ужин и не пора ли помыть окна на верхнем этаже, эти мысли были простые и привычные, и она уже успела забыть, что бывает и иначе.
Муми-мама плыла вперёд. Время от времени она причаливала к островам, ловила рыбу со скал, собирала спелую сладкую чернику, от которой на пальцах оставались фиолетовые пятна, жарила на тонких прутиках жёлтые лисички, сидела на берегу, бездумно глядя на море, купалась в бухточках с прозрачной прохладной водой, спала, уютно свернувшись калачиком на мягком песке, и просыпалась вместе со солнцем, чтобы снова отправиться в путь. Каждый день она прислушивалась к себе: может, пора ли повернуть назад, к тем, кто ждёт её дома и, наверное, стоит на причале, пристально вглядываясь, не мелькнёт ли в синей дали белый парус маминого «Приключения»? И каждый раз качала головой: нет, ещё не пора. Ещё немного.
В один из вечеров, когда острова уже остались за спиной и лодка Муми-мамы вышла в открытое море, воздух вокруг потемнел, ветер сделался сильнее, налетал рваными порывами, раскачивая «Приключение». По небу неслись серые с чёрными краями тучи, между которыми пробивался красный отблеск заходящего солнца. Муми-мама на всякий случай привязала себя канатом к мачте, спустила паруса и крепче взялась за руль. Ей почти не было страшно, разве что самую малость. Чувство, которое возникало в груди каждый раз, когда «Приключение» взбиралось на гребень очередной волны и, замерев там на один удар сердца, падало вниз, скорее походило на странную, горячую радость и ожидание чего-то неизвестного.
Морские лошади, поднявшись из глубины, заплясали вокруг лодки. Стройные, грациозные создания, дети моря, они то ныряли под набегающие волны, то поднимались на поверхность, то взлетали ненадолго в воздух, чтобы снова нырнуть. Они танцевали на гребнях волн, их длинные серебристые гривы и развивающиеся под порывами ветра хвосты словно светились в темноте. Иногда они сходились в хоровод, окружали лодку, подбирались так близко, что казалось, только руку протяни — и можно коснуться блестящей белой шерсти, но Муми-мама сидела неподвижно и лишь смотрела на них с молчаливым восхищением. Ничего более прекрасного, более волшебного она никогда не видела. «Это — только моё, — подумалось ей вдруг. — Я не расскажу об этом ни Муми-папе, ни Муми-троллю, ни даже Туу-тикки, потому что это только моё. Пусть лошади танцуют не для меня, пусть в их мире нет для меня места, но я унесу их танец с собой и сохраню в памяти навсегда». Словно услышав её мысли, маленькая лошадка, наверное, совсем жеребёнок ещё, подплыла к самой лодке и с любопытством уставилась на Муми-маму яркими блестящими глазами, которые казались такими огромными на её узконосой мордочке. Муми-мама улыбнулась, чувствуя в груди острый укол тоски по дому и сыну. Взрослая лошадь, наверное, мать жеребёнка, тоже подплыла поближе и коротко, призывно заржала, но малышка не обратила внимания, увлечённая необычным и интересным зрелищем.
Внезапно все изменилось. Волны как будто стали выше. Хоровод распался, и морские лошади с тревожным ржанием заметались вокруг. Что-то чёрное, большое и опасное промелькнуло среди пенистых гребней, оно приближалось к лошадям, кралось под тёмной водой, и лошади кидались из стороны в сторону, пытаясь увернуться и спастись. Пока у них это получалось — кто бы ни прятался под водой, двигался он медленнее лошадей, но в его движениях чувствовалась какая-то неумолимая настойчивость. Муми-мама изо всех сил вцепилась в борт лодки, пристально вглядываясь в толщу воды, но рассмотреть как следует не получалось.
Блестящее чёрное тело, похожее на огромного хищного спрута, на мгновение показалось на поверхности и снова ушло под воду. Лошади бросились врассыпную, и маленькая лошадка осталась вдруг совсем одна, а между ней и остальными медленно и неотвратимо поднималась чёрная тень, несущая смерть. Лошадка отчаянным ржанием звала на помощь, но мама-лошадь могла только так же отчаянно ржать в ответ, справиться со спрутом ей явно было не под силу, а остальные то ли не осмеливались, то ли не могли прийти на помощь. В попытке спастись лошадка подплыла совсем близко к лодке, и в её полных ужаса глазах Муми-мама увидела безмолвный призыв: помоги!
— Сейчас! — крикнула она так громко, как только могла, перекрывая шум волн и ржание лошадей, и схватила весло. — Плыви ко мне, маленькая. А ты… Ты погоди у меня, сейчас узнаешь!
Лошадка, как будто поняв её слова, легко вскочила в лодку, за ней поползли жадные щупальца, и Муми-мама, размахнувшись как следует, ударила по ним веслом. Потом ещё раз, ещё и ещё. Она била и била, насколько хватало сил, лодка раскачивалась, едва не переворачиваясь, чёрные щупальца извивались под её ударами, но все равно упорно лезли вперёд, пытаясь схватить добычу, однако Муми-мама не сдавалась, не могла сдаться. Она представляла себе, что на месте лошадки мог бы оказаться Муми-тролль, что это её ребёнка пытается утащить куда-то в бездонную глубину чёрный спрут, и это давало ей силы бить снова и снова. Она что-то кричала, сама не очень понимая, что именно, ветер подхватывал её слова и уносил вдаль, перемешивая со ржанием морских лошадей. В какой-то миг, когда Муми-маме уже почти показалось, что ничего не выйдет, несмотря на все её попытки спасти маленькую лошадку, кто-то из морских лошадей оказался рядом с лодкой, и к ударам весла прибавились острые удары их копыт.
— Да! — крикнула Муми-мама, снова занося весло. — Да, так его!
Спрут все-таки не выдержал. Его щупальца неохотно потянулись прочь из лодки, одно за другим, и вскоре чёрная тень ушла на глубину и окончательно скрылась из вида. Маленькая лошадка, в знак благодарности боднув Муми-маму лбом в бок, перепрыгнула через борт лодки и быстро подплыла к своей маме, которая с нежностью прикоснулась к её лбу своим и посмотрела на Муми-маму.
— Я очень рада, что у нас получилось его прогнать, — сказала та, опуская наконец весло и разжимая закостеневшие на рукоятке пальцы. — Я думаю…
Её прервал удар грома. Ветвистая молния разорвала тучи, ударила в воду неподалёку от лодки, ветер завыл громче, поднимая тёмные громады с белыми пенистыми гребнями, «Приключение» жалобно заскрипело, раскачиваясь на волнах. Муми-мама, ахнув, ухватилась за борт. Впервые за все время ей стало страшно — что, если она не сможет вернуться? Что, если дом под красной крышей, в котором сейчас ждут её возвращения, с надеждой смотрят каждое утро в сторону моря, выходят вечером на причал, дом, в котором ей знаком каждый угол, каждая полка с безделушками, каждая картина на стене, где её кухня, их с Муми-папой спальня, комнаты детей, кладовка с запасами, нагретый летним солнцем круглый чердак — что, если этот дом навсегда остался позади?
Морские лошади окружили лодку, словно защищая её от надвигающейся бури, и буря, поворчав для порядка, отступила. Вокруг сверкали молнии, тяжёлые набухшие дождём тучи опускались все ниже, почти касаясь мачты «Приключения», волны поднимались к тучам и с грохотом падали обратно, но в центре круга было гораздо тише. Здесь ветер не раскачивал лодку, норовя опрокинуть и утопить, и волны не захлёстывали палубу, а мягко, почти нежно, толкали вперед. «Приключение», надёжно охраняемое кольцом морских лошадей, шло сквозь шторм, Муми-мама сидела у руля, невольно вздрагивая каждый раз, когда удар грома раскалывал мир на части, а впереди лодки плыла маленькая лошадка, как будто указывая путь.
Муми-мама сама не заметила, как заснула, убаюканная мерным раскачиванием лодки и пением ветра, а когда проснулась, буря уже унеслась куда-то далеко, оставив после себя полный штиль и глубокое, полное мерцающих звёзд небо. Жёлтая круглая луна висела у самой кромки моря, и казалось, что если нырнуть сейчас в воду и поплыть по лунной дорожке, то получится дотянуться до её края. Муми-мама легла на мокрую палубу, раскинув руки, и стала смотреть в звёздное небо. Прямо над ней светился ковш Большой Медведицы. Отыскав взглядом Полярную звезду, Муми-мама улыбнулась ей, и звезда подмигнула в ответ. «Жалко, что я так плохо знаю звезды, — подумалось ей. — Ведь у каждой должно быть своё имя, своя история. Если бы я знала, как их зовут, могла бы поговорить с ними…»
Постепенно к ней приходило сладкое и одновременно горькое чувство тоски по дому и тем, кто там остался. Она думала о Муми-папе, вспоминала, как тот вытащил её из воды много лет назад, какой крепкой и надёжной показалась ей тогда хватка его руки, как встретились их взгляды и как она поняла, что это — навсегда. Она думала о Муми-тролле, вспоминала его совсем маленьким, пушистым белым комочком в своих руках, и радовалась тому, каким большим и храбрым тот вырос. Она думала о Муми-доме, уютном и родном, который Муми-папа построил для них сам, чем неимоверно гордился, и в котором им было так хорошо. Она думала об остальных обитателях Муми-дола, ставших для неё такими же родными, как собственная семья. Она слышала утреннее пение дрозда на старой яблоне, крики детей в саду, ощущала запах роз, растущих под окном спальни, и аромат клубничного варенья, и тепло нагретых досок причала, с которых так приятно нырять в прохладную воду залива… Этот мир, уютный и безопасный, принадлежал ей, и она принадлежала ему.
— Завтра, — сказала Муми-мама Полярной звезде. — Завтра я, наверное, смогу повернуть обратно.
Звезда вспыхнула чуть ярче, словно соглашаясь, и Муми-мама закрыла глаза и перестала думать. Она плыла между небом и морем, невесомая, как лунный свет, и лучи далёких звёзд проникали сквозь её тело, и только тень воспоминаний о доме не позволяла раствориться до конца в ночи.
А потом лодка мягко ткнулась носом в песок и остановилась. Муми-мама открыла глаза — надо же, оказывается, ночь прошла и наступило утро, свежее и радостное, как часто бывает после бури. Солнце уже выбралось на голубое с лёгкими прожилками облаков небо, море сверкало и переливалось под его лучами, расстилалось, насколько хватало взгляда, блестящим синим ковром. Привязав «Приключение» к растущему у самой воды дереву, Муми-мама долго сидела на камне у берега, обвив колени хвостом, и смотрела на море, за которым лежал её дом. Тоска по дому пела в её душе, но что-то не давало сесть в лодку, поднять парус и поплыть обратно — казалось, что путь ещё не закончен, что-то очень важное не сделано, и без этого важного вернуться домой было никак нельзя. Солнце плыло по небу, время от времени скрываясь за перистым облаком. Откуда-то издалека до Муми-мамы доносились птичьи крики: самые торопливые гусиные стаи, почуяв приближение осени, уже собирались клином, чтобы совсем скоро отправиться в долгое путешествие на юг.
— Ладно, — сказала Муми-мама, поднимаясь наконец на ноги. — Раз уж море принесло меня сюда, пойду хоть посмотрю, что это за место.
Она спрыгнула с камня на белый песок, взяла из лодки на всякий случай свою чёрную сумочку и пошла вдоль берега. Волны накатывали одна за одной, игривые, как котята, и все норовили лизнуть кончик её хвоста. На каменистом мысу, далеко выступающем вперёд, одиноко торчал высокий красный с широкими белыми полосами маяк. Муми-мама подошла к нему поближе, постояла немножко, задрав голову и рассматривая башню маяка, потом толкнула тяжёлую скрипучую дверь и вошла в круглую комнату с каменными стенами и узкими окнами, через которые с трудом пробивался внутрь солнечный свет. В комнате никого не было.
— Добрый день, — крикнула Муми-мама. — Тут кто-нибудь есть? Здравствуйте!
Ответом ей был доносящийся откуда-то сверху громкий, болезненный кашель. Муми-мама укоризненно покачала головой и стала осторожно подниматься по узкой винтовой лестнице на второй этаж. Там обнаружилась ещё одна комната, тесно заставленная разномастной деревянной мебелью, а в кресле у стены сидел, надрывно кашляя, седой и усатый смотритель маяка. Из-под клетчатого пледа виднелось только его лицо, изрезанное глубокими морщинами и покрасневшее от приступа кашля, но заметно было, как он дрожит мелкой дрожью.
— Ох-хо-хонюшки, — сказала Муми-мама, мгновенно превращаясь в Муми-маму-из-Муми-дола, которая всегда всех лечит и обо всех заботится. — Как же ты так умудрился, мой дорогой? Подожди, сейчас!
Она быстро огляделась. Круглая железная печь нашлась в дальнем углу, рядом ящик с берёзовыми поленьями. Муми-мама ловко растопила печь, поставила на огонь ковшик с водой и протянула смотрителю пару полосатых шерстяных носков, как знала, что пригодятся!
— Надень, — не терпящим возражений, очень маминым тоном сказала она. — И сейчас я сделаю отвар от кашля, выпей сразу, пока горячий.
Вода забулькала, Муми-мама бросила туда горсть своей секретной смеси, состав которой достался ей от пра-прабабушки, по комнате поплыл травянистый запах, одновременно сладкий и терпкий, напомнивший о доме. Налив дымящийся отвар в толстостенную кружку с щербатым краем, Муми-мама осторожно, чтобы не расплескать, дала её смотрителю. Тот с благодарностью кивнул, взял кружку обеими руками и принялся пить маленькими осторожными глотками. Между глотками он рассказал, что вчера попал под дождь и штормовой ветер — буря застала его на опушке леса, и пока он добежал до маяка, промок до нитки и совершенно замёрз, вот и прихватило, такого кашля у него давно уже не было, хотя всякое случается, когда живёшь вот так на маяке у моря.
— Надо же, помогло, — сказал он с некоторым удивлением, отставляя в сторону опустевшую кружку. — Вот спасибо тебе! Я бы тебя угостил чем-нибудь, да особо нечем… Есть рыбный пирог, вчерашний, правда, но вкусный!
Муми-мама вдруг почувствовала, что очень проголодалась. Когда она ела в последний раз? Пирог и правда был неплох, не так хорош, какие пекла она сама, когда Муми-тролль и Снусмумрик (или Снифф, если Мумрику было не до того) возвращались с уловом. Потом они пили крепкий сладкий чай и разговаривали. Муми-мама рассказала старому смотрителю про Муми-дол, про его жителей, про свою семью — совсем коротко, ей почему-то не хотелось слишком уж делиться сокровенным. Она немного побаивалась, что старик спросит: а что же тебя тогда понесло в море, если твоя семья и твой дом остались в Муми-доле? Но тот только понимающе усмехнулся в седые усы и рассказал о себе. Его рассказ оказался ещё короче, чем у Муми-мамы, приключений и происшествий в жизни смотрителя маяка не так уж и много.
— Тебе нравится такая жизнь? — спросила Муми-мама. — Разве это не скучно, жить совсем одному на маяке?
Смотритель помолчал, раскачиваясь в кресле.
— Нет. Мир вокруг меня меняется каждый день, море поёт мне свою вечную песнь. Утром я вижу, как солнце поднимается, щедро даря всем тепло и свет, а вечером, поднявшись на вершину моего маяка, я прощаюсь с ним и желаю доброй ночи. Нигде нет таких прекрасных восходов и таких волшебных закатов, как здесь! Ветер иногда доносит до меня запахи далёких стран, птицы, пролетая мимо, поют мне свои песни. Зимой мимо меня проходит Ледяная дева, и море засыпает под толстым слоем прозрачного льда, но все равно ворочается там, грезя о весенних бурях. А весной лёд начинает таять, ломаться, льдины с грохотом ударяются друг о друга, и гуси, возвращаясь на север после долгой зимовки, радостно здороваются со мной с высоты. Здесь, на маяке, я свободен. У меня есть мои мысли, мои книги, моё море — и это больше, чем у многих других.
Муми-мама слушала, не перебивая, словно заворожённая неторопливым, хрипловатым голосом старого смотрителя. Она представила себе, что тоже живёт на маяке, поднимается каждый вечер, чтобы зажечь на вершине огонь, сидит у железной печки, глядя на горящие поленья, выходит по утрам к морю и здоровается с восходящим солнцем… И не надо печь по утрам блинчики, наводить порядок в комнатах Муми-дома, смахивая пыль с кучи безделушек на полках, не надо беспокоиться о том, что приготовить на ужин и хватит ли всем сосновых иголок перед зимней спячкой. От этих мыслей ей стало холодно, и она, вздрогнув, кинула быстрый виноватый взгляд на смотрителя.
— Понимаю, — сказал тот спокойно, встал и налил себе ещё чаю. — Такая жизнь подходит не всем, у тебя своя дорога, и никто не знает, куда она тебя приведёт.
— Домой, — вырвалось у Муми-мамы само собой, и в тот же миг поняла, что это правда. — Моя дорога может привести меня только домой, потому что моё место там.
— Да, — кивнул смотритель, прислушиваясь. — Но чуть позже. Слышишь? Сегодня будут танцы — тут всегда устраивают танцы, когда наступает пора прощаться с летом.
Муми-мама тоже навострила уши: да, издалека, едва различимая, как комариный писк, доносилась музыка. Танцы? Когда она в последний раз была на танцах? Кажется, ещё до знакомства с Муми-папой, потом стало как-то не до того.
Далёкая музыка звала к себе, обещая ещё одно приключение. Пела скрипка, выводя какую-то весёлую, смутно знакомую мелодию, ей вторила гармонь, и Муми-мама сама не заметила, как стала притоптывать в такт. Смотритель улыбнулся:
— Ну вот видишь. Тебе обязательно надо сходить на танцы, а потом можно и домой.
— Хорошо, — решилась наконец Муми-мама. — Я оставила там на полке возле печки смесь для отвара от кашля, если вдруг опять простудишься. Спасибо за пирог! Я пойду тогда, да?
— Иди. Повеселись как следует!
Когда Муми-мама вышла наружу, день уже постепенно сменялся вечерними сумерками, и музыка стала громче и задорнее. Она пошла навстречу пению скрипки, невольно ускоряя шаг и едва не переходя на бег — по берегу, потом повернуть и по тропинке мимо ельника, потом подняться на холм — и вскоре оказалась на просторной круглой поляне, окружённой ровной белоствольной берёзовой стеной. На одном конце поляны горел костёр, выбрасывая в летний вечер снопы ярких искр. Музыкантов не было видно, и это было очень правильно и по-настоящему: как будто музыка рождалась сама, из перешёптывания берёзовых листьев, из треска костра, из шороха травы под ногами, из пения птиц, из косых лучей заходящего солнца, из вечерней прохлады. Под эту музыку танцевали на поляне самые разные существа: хемули и мюмлы, несколько филифьонок, снявших ради такого случая свои остроконечные красные шапочки, кто-то из снорков, маленькие юркие кнютты, русалки с водорослями вместо волос и всякие другие, которых Муми-мама видела впервые в жизни. Все они кружились, ведомые скрипкой и гармонью, наклонялись, приседали, тянулись вверх, поворачивались то вправо, то влево, десятки пар ног практически одновременно ударяли о землю, десятки пар рук взмахивали в такт. Словно заворожённая, Муми-мама стояла и смотрела на этот танец, а потом бросилась в него, как бросаются с мостков в море, когда наступает время первого летнего купания. Музыка и правда была похожа на море: она то взмывала бурной кипящей волной, то опускалась, увлекая за собой в глубину, то успокаивалась, превращалась в лёгкую рябь, блестящую под лучами солнца. Танцующие существа подчинялись ей, словно единое целое, дышащее и двигающееся в одном ритме, и Муми-мама тоже стала частью этого целого, как раньше была частью моря, дышала и двигалась вместе с всеми, забыв о собственных мыслях и желаниях.
В какой-то миг музыка вдруг замолчала, и круг танцующих распался на пары. Напротив Муми-мамы оказался высокий симпатичный Хемуль, который, поклонившись, протянул ей руку, и она, слегка покраснев, приняла его приглашение. Скрипка завела тягучее медленное танго, потом задорную мамбу, потом ещё какой-то танец, которого Муми-мама не знала, но позволила Хемулю вести и получилось у них довольно неплохо. Рядом с ними кружились ещё пары, на поляну постепенно опускался вечер, мотыльки и бабочки, слетевшиеся на призыв костра, отплясывали в воздухе над головами, и первые звезды бледно проступали на куполе неба.
— Ты хорошо танцуешь, — сказал Хемуль, когда скрипка замолчала, чтобы перевести дух. — И я не видел тебя раньше. Ты приплыла издалека?
— Да, — сказала Муми-мама, осторожно вынимая ладонь из его руки. — Я приплыла издалека, и мне пора обратно.
Быстро, не оглядываясь, она пошла обратно к берегу, потом побежала, потому что ей очень захотелось оказаться дома, среди тех, кого она так любит и по кому, оказывается, ужасно соскучилась. Подняв парус, она вывела «Приключение» в море и повернула руль, чтобы двинуться в обратный путь.
— Домой, — сказала она морю, которое в ответ плеснуло волной в корму лодки, соглашаясь. — Неси меня домой, пожалуйста.
Море послушно подхватило «Приключение», ветер надул парус, и Муми-мама села на корме, вглядываясь в вечернюю дымку. Путь домой, как это часто и бывает, оказался гораздо короче, ведь возвращаться всегда проще, чем уходить, и совсем скоро наступил тот день, когда Муми-мама наконец увидела знакомый залив, долину Муми-дола, где на берёзах уже появились первые золотистые пряди, Одинокие горы на горизонте и синий дом с красной крышей, откуда вниз по склону холма уже мчались вниз, к морю, навстречу ей несколько фигур: Муми-папа, брат и сестра Снорки, Снифф, даже Снусмумрик. Муми-тролль бежал впереди всех, размахивая руками и что-то крича, но у самого берега его обогнала Малышка Мю. Едва дав Муми-маме причалить и сойти с лодки, она бросилась ей на руки, крепко обхватила за шею и тут же затараторила, почти не переводя дыхание: они очень скучали, особенно поначалу, фрекен Снорк даже плакала, а Муми-папа был совсем мрачный и мемуары свои не писал, а потом Муми-тролль полез на яблоню и упал, но все обошлось, а Снусмумрик сказал, что никак не может уйти, не дождавшись возвращения Муми-мамы, а ещё они научились жарить блинчики, то есть Малышка Мю научилась, правда, теперь у Муми-мамы на две сковородки меньше, но это же ничего страшного, правда?
— Правда, — сказала Муми-мама, крепко беря за лапу подбежавшего к ней Муми-тролля и улыбаясь Муми-папе, который смотрел на неё сияющими влюблёнными глазами, как будто только что выловил её из моря и теперь собирался сделать предложение. — Ничего страшного.
День прошёл в суете, каждый обитатель Муми-дола, даже Снусмумрик, то и дело норовил подобраться поближе к Муми-маме, прикоснуться к ней, убедиться, что она снова с ними и теперь все совсем хорошо. Малышка Мю нажарила блинчиков, и даже умудрилась не сжечь при этом ещё одну сковороду, Муми-тролль подарил маме красивую перламутровую ракушку, которую нашёл на берегу, когда ждал, не мелькнёт ли вдали парус, а Муми-папа торжественно вручил ей чёрную сумку с кармашками — по которой, если честно, Муми-мама тоже соскучилось, было так приятно снова взять её в руки. А вечером, когда молодёжь унеслась играть в сад, они с папой сидели на веранде, прижавшись друг к другу, и Муми-папа обнимал Муми-маму за плечи, и солнце опускалось за Одинокие горы, и это было самое настоящее счастье.
— Я так рад, что ты вернулась, — сказал Муми-папа негромко.
— Я тоже рада, — ответила Муми-мама, целуя его в кончик носа. — Я так рада быть дома.