Work Text:
Once upon a time, was a fool who thought he'd find—
Кренник устраивает ему очередной тщетный сюрприз: возвращается безо всякого предупреждения и церемоний со своего супер-секретного совещания где-то в снежных горах планеты, чьё название Гален не должен помнить — забудь, что я сказал, шепчет ему Орсон всего неделю назад, меньше чем через минуту после того, как ляпнул; облизывает Галену ухо и наваливается всем своим весом, вслепую цепляясь пальцами за резинку своих пижамных штанов, и пыхтит — забудь; я ничего не говорил; ты ничего не знаешь — и Гален только мыкает и пыхтит в ответ, усаживая его себе на бёдра и откидывая в сторону простыню; и Гален, шагая вечером к своим апартаментам — длинными шагами, но медленными, медленными — тёплый ужин из кафетерия какой-то тяжестью в животе — узнаёт об этом буквально за секунду, глядя, как один за одним его инженеры и физики и механики и даже штурмовики, расслабляющиеся после смены без своих собачьих шлемов и панцирей, прячут глаза и поворачиваются к нему всё как-то бочком, бочком; впериваются друг в друга выпученными глазами, продолжая по инерции говорить и говорить, пока слова не превращаются в нечленораздельное месиво на языках; присасываются к своим тюбикам и всем своим естеством делают вид, что директор Кренник не оккупировал с полчаса назад его, Галена, апартаменты, по пути устроив разнос полдюжине несчастных, оказавшихся слишком близко к посадочной площадке, и уволив ещё полдюжины, отиравшихся в курилке, потому что он, Гален, отпустил их сегодня пораньше; и Гален им только слегка заметно кивает — тем, кто осмеливается взглянуть на него прямо — знает, что дальше этот кивок пройдёт по всей лаборатории как лёгкий шепоток ветра по листьям; как едва заметная рябь гладкой, тревожно замершей воде. Галену не нужно уточнять, кто сейчас забился в угол где-нибудь в раздевалке, зажав голову между колен и давясь слезами, а кто стоически нависает над раскрытым чемоданом в своей комнате и напряжённо прислушивается к шорохам за дверью — ведь все они уверены, что каждый, здесь, для Галена — как третья, десятая, пятидесятая рука; как дополнительная пара свежих глаз — как коллективное сознание, тянущее свои усики прямо из его мозга — и дальше; дальше; к звёздам; и за каждого из них Гален будет бороться — обязан бороться — до последнего, чего бы ему это ни стоило — и Гален не видит смысла их в этом разубеждать; ему, в общем-то, немного даже на руку, что все окружающие, кажется, считают его жертвы куда более существенными, чем они есть на самом деле: пусть его инженеры и физики и даже штурмовики некомфортно поводят плечами и морщатся от мысли, будто каждый раз, закрывая за собой дверь апартаментов, в нём умирает ещё частичка человечности; что, становясь на колени или перегибаясь через стол — или делая что поинтереснее, потому что молоденькие, краснеющие от вида потных, обтянутых чёрными водолазками штурмовиков лаборантки наверняка заходят в своих фантазиях намного дальше, чем они с Орсоном могли сообразить даже на пике своего гормонального угара ещё в университете — Гален снова и снова предаёт и унижает себя, ради каждого из них. И ему, наверное, по-хорошему, должно быть как-то грустно — как-то мерзко — как-то сложно взглянуть на себя в зеркало — от того, что все эти прессупозиции так далеки от истины; что за десять лет с того дня, как Орсон забрал его с Ла’Му и посадил в одну за другой не слишком золотые клетки, эти жертвы стали для него единственными моментами корпоральности — единственным якорем реального в бесконечном потоке абстракций и формул и симуляций — в океане чистой, безразличной информации, где Гален растворяется до последней крупицы своего бытия, стоит шаттлу Кренника оторваться от взлётной площадки; и что он с готовностью опускался бы на колени и перегибался через столы и делал ещё много чего интересного с поправкой на их с Орсоном почтительный возраст, даже если бы здесь не было никого, кроме них двоих. И Орсон это прекрасно знает — не в деталях, конечно — не с точки зрения Галена — кичливый ублюдок едва ли мог поставить себя на его место даже в лучшие времена — но с позиции того, кто может прилететь под вечер с какой-то супер-секретной встречи и буднично занять его апартаменты; кто может проговориться о тайнах имперского масштаба и тут же оседлать его, чтобы Гален не успел подумать о том, что только что услышал; кто может походя довести до нервного срыва десяток-другой нанятых им же бедолаг, честно и усердно выполняющих свою работу на благо Империи и его собственных карьерных устремлений просто потому, что его в равной степени возбуждает и забавляет сам образ Галена, стелящегося перед ним в жертвенной эляции. Кто, если вдруг захочет в этот вечер чего-то особенно грубого — так, чтоб прям по-настоящему, с синяками на рёбрах и кровью на губах и неделей отказов объяснять, почему господин директор не хочет присесть, ну право же, не стоять же вам всё совещание — прижмётся горячим ртом к его, Галену, уху и скажет, мол, посмотри на себя; что бы, скажет, подумала твоя дочка — твоя плоть и кровь, Гален — если бы увидела, как её папуля старается ради кучки пустышек, которые сегодня пришли, завтра ушли — пока она сама — бедная — скитается где-то там — если вообще — ещё — ещё; и будет потом глухо посмеиваться и кашлять в подушку, которую придётся выбросить, пропитанную кровью и слюной, пока Гален будет вжиматься в него сильнее и сильнее; кипеть и шипеть и рвать зубами и ненавидеть — его — себя — Империю — что угодно, на самом деле — но, главное, быть, быть, быть.
Кренник иногда спрашивает его — уже потом, когда сон и усталость и затухающие отзвуки простого человеческого удовольствия сошлифовывают неизменное игривое злорадоство до самого мяса — до чего-то нежного и мягкого и склизкого — почти напоминающего искренний интерес — почти напоминающего — заботу — тебя, мол, не смущает, что одна половина твоих сотрудников считает тебя — каким-то — сломленным и запытанным до кроткости наложником-тире-заложником злого страшного чудовища, а вторая — извращенцем, которому так нравится быть наложником-тире-заложником злого страшного чудовища, что он готов положить за это тысячи жизней по всей галактике? — и Гален в ответ только поворачивает голову на своей всё ещё влажной под волосами подушке и смотрит на него — бледного и беззащитного, подложившего правую руку себе под щёку, и сжавшегося под простынёй, как ребёнок, под промозглым ночным ветром Иду — сплошь петрикор и гниль непросыхающей земли — и накидывает на него аккуратно свёрнутое в ногах нормальное — тёплое — одеяло; Орсон не любит открывать окно — терпеть не может любое напоминание о том, где они сейчас — или, точнее, где их сейчас нет — хотя мы могли бы быть где угодно, Гален, хоть на Скарифе, хоть на Корусанте, веди ты себя по-человечески вместо того, чтобы носиться со своими проклятыми камнями — но Гален раз за разом настаивает; это его апартаменты, говорит он, и ему в них просыпаться утром — одному, потому что время директора Кренника стоит миллиарды кредитов в секунду, а учёные и инженеры сами себя не закошмарят — в застоялом душке потных тел, несвежего дыхания, крови и прочих биологических жидкостей льстит как-то не особенно; и Орсон тогда закатывает глаза и причмокивает и разводит руками перед несуществующей аудиторией — вы посмотрите, мол, на кретина; заводит своим нарочитым лепечущим голоском: в моих, говорит, апартаментах — на минуточку, директорских — есть первоклассный кондиционер с озонатором и системой обогрева, чтобы мы с тобой спали как нормальные, цивилизованные люди, а не пара пастушков на сыром мху под какой-нибудь скалой. Гален тогда просто смотрит на него, расстёгивая пуговицы на рукавах своего кителя, не мигая — и Орсон в ответ только ещё разок закатывает глаза; и бубнит мол, да; забыл, с кем говорю; и продолжает оккупировать его, Галена, апартаменты, раз за разом — заражает их собой, кусочек по кусочку: платок с вышитой монограммой на тумбочке; старый датапад в ящике стола; пустая бутылка его любимого вина, когда-то давно закатившаяся за софу в углу; приторный дорогой парфюм, въедающийся в каждую поверхность на ближайшие недели — и тот, другой запах; тонкий и сладковатый; тот, что оставил свой след на каждой подушке и каждой простыни в чуть более позолоченной клетке, где в каждую свою командировку и инспекцию сам Орсон, пока Гален был где-то — с кем-то — ещё; Гален вдыхает его каждый раз, когда целует и облизывает и кусает его шею, влажную и липкую; каждый раз, когда просыпается вдруг среди ночи, обернувшись всем телом вокруг Орсона и уткнувшись носом ему в макушку; и каждый раз его будто засасывает в гиперпрыжок — откуда-то из кишок, за пупком, тянет и тянет и тянет, пока звёзды вокруг них не превращаются в полосы чистого света — и выплёвывает где-то ещё — когда-то ещё; и там и тогда им снова по двадцать, и Орсон утыкается носом ему в плечо на неудобной, впивающейся в задницу лавке и жалобно поскуливает о том, как у него по-прежнему не растёт борода — и Гален смеётся, смеётся, смеётся и прижимается щекой к его напомаженным волосам и думает, что, может, после всего, что было, он наконец-то нашёл что-то подозрительно напоминающее счастье; и что, может, в этот раз он уже его точно никогда не потеряет.
И Кренник это знает — Гален уверен, что знает — и давит, давит, давит, как на нерассасывающийся синяк; раскидывается на его кровати и вытирается его полотенцами и трогает каждую из немногочисленных вещей в его апартаментах; трётся, как животное, о всю его маленькую, грустную, инсулярную жизнь — о мгновения между ортогональными проекциями и экспоненциальными графиками и сетками координат — стараясь оставить на ней как можно больше себя, чтобы ни у кого и никогда не возникало никаких сомнений; чтобы никогда больше не было где-то — кого-то — ещё; и Гален, не без удовольствия давит в ответ — нет, господин директор, мы физически не успеем к вашему дэдлайну; нет, господин директор, я не могу разделить свою команду; нет, господин директор, я не могу нанять ещё больше людей, потому что в прошлом квартале вы урезали нам бюджет; и, его самое любимое: нет, Орсон, без калкайта нам никак; нет, Орсон, альтернатив у калкайта нет; нет, Орсон, синтетический нам не подойдёт. И Гален, на самом деле, не то, чтобы ему прямо врёт — без калкайта им и правда не обойтись, а альтернатив у него пока что во всей изведанной галактике и правда нет; единственная оговорка — пару лет назад к ним в команду, на самом деле, приходит весьма одарённый геолог, который по распорядкам должен работать с кайбер-кристаллами, но вечерами в кафетерии всё никак не затыкается про собственные изыскания в укреплении синтетического калкайта — да, доктор Эрсо, говорит он, азартно чавкая тушёным эрзац-мясом и поблёскивая круглыми очками, мои методы работают — процесс вполне можно расширить до промышленных масштабов — были бы только кредиты — как думаете, директор Кренник согласится? — надо бы отправить ему презентацию! — а Гален только смотрит на него и его накрахмаленный китель и его отглаженный воротник и его глупую, безбородую детскую физиономию, озаряющуюся улыбкой при каждом поминании Орсона; сжимает в руке вилку и кивает в ответ с мудрой сдержанностью и думает — время; время; нужно время; а потом, когда Орсон дня через четыре прилетает на очередную «инспекцию», лично представляет ему мальчишку: расписывает во всех красках, какой он хороший мальчик, отечески положив руку ему на плечо, и улыбается, тонко и чуть набок — ваш земляк, говорит, господин директор; гордый сын Лескрула — а мальчишка только скалится на него снизу вверх во все два ряда зубов, так, будто до него снизошёл сам Император, и не может связать под ровным, холодным взглядом голубых глаз и двух слов. Тем вечером Орсон вдавливает Галена в матрас так, что скрипят рёбра, и шепчет — шипит — капает ему в ухо горячей слюной — что-то о Лире, о Лире, о Лире — пока Гален не перестаёт различать смысл и форму его слов — пока Гален снова не становится человеком — а потом прижимает его к своей груди и ласково гладит по голове и вытирает ему слёзы — десять, двадцать, тридцать минут; шепчет ему на ухо обо всём, что их двоих ждёт впереди — что принадлежит им двоим по праву — потому что ты гений, Гален, а я знаю это лучше всех — пока Гален, наконец, не вспоминает, как дышать, и не проваливается куда-то в чёрную дыру в центре своего существования; а утром, когда Гален, кое-как сгребённый в кучу и сдерживаемый единым человекоподобным куском только тесными швами своей формы и туго затянутым ремнём, приходит в лабораторию, мальчишка уже где-то на полпути к самому дальнему краю Внешнего кольца, а Орсон — в его офисе: собранный, свежий и озлобленно-румяный; дышит холодком ополаскивателя ему в лицо и заглядывает ему точно в глаза и шепчет с напором: время; время; поджимает время; Таркин уже потирает ручки, ты понимаешь?; и Гален только хмыкает тихонько — и обходит стол — и опускается в своё кресло — смотрит снизу вверх на венку, истово пульсирующую у Орсона на виске и говорит: калкайт, господин директор; всё упирается в калкайт; и Орсон в ответ только шумно выдыхает носом и вылетает из кабинета, театрально хлопая полами плаща, а Гален думает ему вслед: так мы друг друга и терзаем — буднично и совершенно скучно по сравнению с фантазиями краснеющих лаборанток; тем, что было, и тем, что не случится никогда.
В апартаментах Кренник уже стягивает с себя сапоги, сидя на краю его кровати, в одной исподней футболке и брюках — китель помят и брошен небрежно на отодвинутый стул, и плащ уже висит на вешалке — истекает жирными каплями на пол, прямо Галену на спортивную обувь; за едва прикрытой дверь ванной уже во всю льёт душ, и пар начинает валить в душную, закупоренную комнату — и Гален почти моментально начинает потеть в своей застёгнутом под форме — всё как любит Орсон; вот только сам он в приглушённом свете напольных ламп выглядит каким-то померкшим, измотанным — старым, думает Гален; таким же старым, как я; без выверенных, точно скроенных углов униформы и обтекающего широкие плечи плаща ничто не прячет его мягкую, хрупкую рыхлость — Орсон никогда не был особенно мускулистым, и всегда имел склонность тяжелеть в первую очередь бёдрами и талией — как баба, Гален, ты понимаешь? — нет, я, конечно, ничего против не имею — ты прекрасно знаешь — но не настолько же — но годы безостановочного метания по галактике и закатывающихся под софу бутылок вина и неохотных перекусов редчайшими деликатесами, когда ничего не лезет в глотку — Орсон, если ты свалишься при Таркине в голодный обморок, уважения тебе это не прибавит — окончательно, кажется, осели на нём спасательным кругом и размыли его силуэт; иногда, когда он стоит, обнажённый, к Галену спиной — в той ситуации или иной — Гален сжимает мягкую плоть пальцами, пока она не промнётся — не больно, но глубоко — и спрашивает неизменно смурнеющего и неубедительно вырывающегося Орсона, кто ещё видит его таким — обычным — податливым — человеком; и Орсон тогда сжимает зубы так, что по скулам начинают ходить жилки, и прикрывает глаза; подаётся назад, вжимаясь в Галена целиком — так, чтобы тот не видел его лица — и буркает, едва слышно: хватит; и Гален тогда улыбается и прижимается носом к его затылку и вдыхает тот, другой запах — тонкий и сладковатый — пока где-то в кишках, за пупком, не начинает тянуть и тянуть, и тянуть, и звёзды вокруг них не превращаются в полосы чистого света. Орсон не поднимает на него глаз, пока не заканчивает разуваться — пока не ставит сапоги у стола, пятка к пятке и носок к носку — пока не смахивает с колена брюк седой волос и не встаёт, нетерпеливо вытягивая едва заметно пожелтевшую у подмышек и воротника футболку; снимает её одним движением — ловким — двадцатилетним — и бросает прямо на пол, между их с Галеном ногами — и говорит: проблема решена; говорит: будет тебе калкайт; расстёгивает пуговицу и ширинку и стягивает брюки вместе с бельём и отбрасывает их в сторону ногой — небрежно — и смотрит прямо на Галена: всего два-три года, и у тебя будет весь калкайт в изведанной галактике; планета, говорит, скорее всего обрушится, и погибнут миллионы; но, говорит к дедлайну мы успеем наверняка — и ничто больше не помешает завершению нашего с тобой шедевра; и губы у него вьются, едва-едва; и Гален в ответ смотрит, смотрит, смотрит на него — бледного и беззащитного — деликатного такой деликатностью, о которой не знает больше никто в целом космосе — и думает, что Гален Эрсо, муж Лиры и отец Джин, пришёл бы сейчас в праведный ужас и преисполнился бы омерзением к себе и к стоящему перед ним воплощению всего самого тошнотворного и великолепного в человеке — упал бы на колени и не встал, пока не замолил бы каждую невинную жизнь на своей совести; но Гален Эрсо, наложник-тире-заложник злого страшного чудовища и гений, только улыбается ему — тонко и чуть набок — лениво — удовлетворённо — и говорит: вот и славно; говорит: времени достаточно. Орсон в ответ только тихонько усмехается — покачивает головой; берёт с подушки Галена свежее полотенце и открывает дверь в ванную, исчезая в клубящейся приторной бездне густого пара; и Гален смотрит ему вслед, стягивая свои собственные сапоги и ставя их на полочку под вешалкой рядом со спортивной обувью; прижимается носом к холодной влажной ткани плаща и ловит губами одну из неторопливых капель — сплошь петрикор и гниль непросыхающей земли — и расстёгивает ремень.