Chapter Text
Глава 1
Момент падения – первое, что теряет Баки, лежа в снегу. Но не последнее.
Он висит на поручне, Стив зовет его, а потом он уже лежит на холодном, глядя в небо. Нет никакого мгновения ока, нет доли секунды. Все случается мгновенно, будто кадры из фильма наехали друг на друга. Наверное, его разум подбросил бы такое сравнение, если бы помнил, что такое «фильм», если бы был способен на что-нибудь иное, кроме как включаться, угасать и испытывать боль. Боль наплывает и остается: острая, ледяная, колющая. На глазах выступают слезы, которые вскоре замерзают на лице. Потом ноющая боль приникает в кости – не во все кости, каких-то нет, и если бы Баки мог сосредоточиться, то начал бы паниковать. А потом всё начинается заново, и снег эту боль ничуть не приглушает.
Остальные воспоминания начинают утекать, словно кровь, выливаясь отовсюду, собираясь пузырями у носа и в горле с каждым мелким дрожащим вдохом, накапливаясь в затылке, делая грохочущую скребущуюся головную боль все хуже. Теперь он теряет поезд, имя первой девушки, с которой встречался, и платье, в котором она пришла на свидание, всемирную выставку, время, проведенное на столе Золы, вкус маминого мясного рулета, лица половины Ревущих Коммандос. Имя переволновавшегося перед выступлением мальчика, которого вырвало на ботинки Баки на сцене, где третий класс ставил рождественский спектакль. Посыпку кони-айлендских хот-догов.
Воспоминания улетают, словно снежинки, но снег здесь не мягкий, он твердый, впивается в изорванную плоть крохотными ножами, осколки льда и пронзительный ветер ранят разодранную кожу. Холод замедляет кровотечение, но другого облегчения не приносит. Такое ощущение, что его кожа усыхает, промерзает, что его тело слишком разбито и перекручено, чтобы оставаться одним целым, как будто оно вот-вот разойдется по швам и развалится на кусочки. Баки не помнит, как он оказался на земле. Все, что он помнит – оружие, которое бросил ему Стив. Как Стив спас его.
– Стив…
Становится темно и холодно, и Баки не уверен, уснул ли он или какая-то часть мозга отключилась от холода, умерла. Но его глаза все равно открываются – может, через несколько часов, может, через несколько недель, и когда Баки открывает глаза, Стив рядом.
– Баки, – говорит он, и его голос напоминает о вещах, которые Баки помнит: как они пили вместе, гуляли по танцполу и не оставляли кровавые сосульки на снегу. – Когда я сказал, что теперь буду присматривать за тобой, то не имел в виду, что тебе нужно это проверять.
Баки улыбается на все тридцать два окровавленных зуба, и это больно. Он пытается потянуться к Стиву, но не чувствует руки. Слишком холодно. Все вокруг холодное, за исключением его крови и улыбки Стива.
– У тебя…ушло…многовато…времени…чтобы найти меня…ты, придурок, – умудряется выговорить он, чувствуя, как с каждым словом внутри щелкают ребра. – Я б…сказал…что слишком…гордый…чтобы попросить тебя…поднести меня, но… – он пытается пожать плечами и едва сдерживает крик.
Может, и не сдерживает. В его теле полно дыр, и, возможно, крик нашел путь наружу, минуя горло.
– Я тут тебе не помощник, Бак, – говорит Стив.
И разумеется, он не помощник: Баки ведь почти вдвое крупнее его, и почему он думал, что должно быть по-другому? Кажется, что-то должно было измениться, но теперь все ощущается неправильным, а Стив всегда был костлявым. Должно быть, холод повлиял на Баки даже сильнее, чем казалось, раз ему почудилось, что его статус кво изменился.
– Тебе придется передвигаться самому. Придется, понимаешь? Нужно выбраться из снега.
Стив улыбается, но той улыбкой, которую цепляет, пытаясь стряхнуть приступ астмы или сделать вид, что невелика беда, когда его вколачивают мордой в грязь.
Баки пробует.
Старается упорнее, чем когда-либо в жизни… больше, чем старался заставить Стива улыбнуться после первой неудачной попытки записаться в армию, больше, чем старался выиграть в том соревновании по метанию колец на ярмарке в детстве, больше, чем старался избежать того, что сделало это с ним, наверное… и держится целых полсекунды, прежде чем со всхлипом повалиться обратно. Одна рука сломана и ощущается носком, набитым мраморными шариками. Вторую он не чувствует. И это еще не считая всего остального.
– Я не могу, – выдыхает он и не может посмотреть на Стива, не может подвести его после того, как уже натворил дел. – Прости, Стив, я не могу…
– Всё хорошо, – Баки видит ладонь Стива на своем лице, но не чувствует ее и никак не может решить, благословение ли это, избавляющее его от лишней боли, или худшее во всем произошедшем. – Всё нормально. Ребята нас отыщут. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как мы уже вместе посмеемся над этим.
Темнота накрывает Баки до того, как он успевает запротестовать, потом отступает, потом снова накрывает, и опять, и опять. Он не знает наверняка, длятся ли эти провалы несколько секунд или несколько часов. Стив здесь всякий раз, когда он приходит в себя – иногда такой, каким Баки знал его всегда, иногда выше и шире, но каждый раз тот бдит над его изломанным телом.
– Ты…уверен…что это не…расплата…за Кони-Айленд? – спрашивает Баки голосом хриплым от долгого молчания, и Стив снова улыбается.
Он всегда улыбается, но каждая улыбка говорит что-то свое.
– Ну разве что чуть-чуть.
– Стив, – произносит он то ли через несколько минут, то ли через несколько дней. – Я не… чувствую руку.
– Я знаю, – на этих словах в голосе Стива нет улыбки.
Баки скашивает взгляд на собственное тело, но онемевшая рука не на виду, а повернуть голову без крика он не в состоянии.
– Стив. Не… жалей меня, ладно? Скажи… прямо. Ее нет?
Стив соглашается без слов, и Баки меньше всего на свете хочет, чтобы Стив винил себя за эту новость, но слезы снова катятся по лицу, и Баки не может их утереть, не то что остановить.
– Не целиком, – утешает Стив. – Эй, послушай, Говард делает летающие машины. Он что-нибудь придумает. Он… прости, Баки. Мне так жаль.
– Не… глупи. Ты… спас меня.
Баки не помнит ни само падение, ни то, что стало его причиной. Но помнит, что Стив его спас, помнит, что не в первый раз. Ничто из случившегося потом не является виной Стива. И теперь он умирает в снегу, но беспокоится лишь о том, насколько это зрелище огорчит друга.
И пусть ему больно постоянно, но это отдельная боль.
В отдалении раздаются какие-то звуки, и Баки на ум сразу приходят волки, что вполне вероятно с их-то везением. Но Стив смотрит вдаль и улыбается, чуть ли не сияет.
– Слышишь, Бак? Я же говорил. Они идут за нами. Они найдут нас. Поверь мне, с тобой всё будет хорошо.
Глава 2
Разобрать лица сложно, потому что снег и ветер режут глаза точно так же, как остальное тело, и каждый раз, когда он проезжается по льду, слезы заново размывают картинку, однако из-за подслушанного бормотания Баки сомневается, что их обнаружили Ревущие Коммандос. Разве что боевые товарищи решили перейти на русский… зачем? В шутку, что ли. Он не видит в этом смысла. Почти ничего не видит.
Кроме Стива.
Баки видит Стива совершенно отчетливо, как тот шагает рядом, по-прежнему с блаженной улыбкой старого доброго американского парня, и улыбка эта выглядела бы милой, если б не была так не к месту. Проклятье, она все еще милая. Баки пытается мотнуть головой, чтобы в мыслях прояснилось. Их поймали, они оказались в лапах… кому как ни ГИДРе болтаться по этой замерзшей пустоши. Нужно искать выход, а не восхищаться жемчужными зубами Стива.
Зубы у Стива действительно белые. Тоже из-за сыворотки?
Ему удается двинуть головой, а немедленно после этого испустить такой вопль, что кажется, на них вот-вот сойдет лавина. Баки пытается сжаться в комок, но тело не подчиняется мозгу.
Движение прекращается, чьи-то ладони касаются его лица и задирают голову до сих пор, пока он снова не видит небо, и первый вопль отнял столько сил, что теперь он способен лишь на слабый хриплый выдох.
– Не двигайся, – говорит голос с акцентом, а Баки размышляет, почему он чувствует эти руки, но не чувствует рук Стива, так нечестно. – Мы поможем тебе.
Движение возобновляется, Баки моргает, и перед глазами проясняется. Чужак встает, и над ним снова склоняется Стив, не заботясь о том, куда ступать.
– Мы отсюда точно не выберемся, если ты сам сломаешь себе шею, – предостерегает он.
Баки думает, чья бы корова мычала, потому что шлепать по льду вслепую – верное средство получить травму, но его разум и рот продолжают работать вразнобой, так что он молчит. К тому же, он не уверен, что Стив может споткнуться после того, как стал воплощением Американской мечты. Наверное, может, но Стив, насколько Баки его знает, даже падение способен сделать забавным.
– Тебе нужно уходить, – мямлит Баки.
Стив не ранен, по крайней мере, на вид – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть ему не будет больно, не оттого, что он пытается спасти меня, пожалуйста – и он способен вывести всех этих парней из строя одним-единственным взмахом щита… стоп. Щит. Он не пристегнут к спине Стива, и Баки в недоумении, потому что разве его там раньше не было? Или это кровь, прилившая к его дурацкому мозгу, заставляет его терять рассудок? Где тогда щит? Баки напрягает память и смутно вспоминает, как поднимает щит, стреляет…
Это его вина. Он взял щит, потом что-то произошло, и вот они здесь. А кто еще может быть виноват? И вот взгляните. Они здесь, а Стив не собирается бросать его, собирается сдаться, как последний идиот, и в этом некого винить, кроме как Баки. Глаза снова на мокром месте. Он вдвое, черт, в сотню раз большая обуза, чем Стив был до войны. Стив никогда не был обузой, бесполезным мертвым грузом.
Смерть не кажется такой уж плохой идеей. Наверное, было бы не больно. Наверное, не было бы вины. А потом Стив мог бы уйти, и его не сдерживало бы изломанное тело Баки.
– Ох, я тебя умоляю, – Стив все еще сияет улыбкой, и от этого только больнее. – И оставить тебя сражаться с этими ребятами? Твой русский кошмарен, Баки. И я знаю, как ты ненавидишь борщ.
– Вот ведь идиот, – бормочет Баки не то про Стива, не то про себя.
Он знает, что будет потом, хотя его воспоминания обрывочны, подернуты пленкой крови. Он помнит ремни стола, уколы, боль, бесконечную, жгучую, текшую по венам, пока он не начинал молить о смерти. Интересно, они подлечат его, прежде чем начать заново? Наверняка да. ГИДРа знает толк в извращениях: они проявляют доброту лишь тогда, когда доброта – самое жестокое, что можно сделать.
– Джеймс Барнс, – выдыхает Баки. – Сержант. 32557241. Джеймс Барнс. Сержант. 32557241.
Получается сбивчиво и слабо, но он продолжает твердить эти слова, словно молитву. Нужно начать сейчас, взять себя в руки заранее, потому что иначе он разлетится на куски, а этого он себе позволить не может. На этот раз на кону не только его жизнь.
А так как во всём виноват он, то меньшее, что он может сделать, это вынести всё и не сломаться.
– Все хорошо, Бак, – бормочет Стив поверх его литании. – Все будет хорошо.
Когда они прибывают на место, Баки может отличить помещение от улицы только тем, что ветер тише. Здесь очень холодно, мокро и так же безнадежно, и с глазами, полуослепшими от слез, с разумом, всецело занятым повторением «Джеймс Барнс. Сержант. 32557241», он едва способен сосредоточиться на других возможно существующих отличиях.
С него срезают одежду, ему бинтуют раны и вправляют кости (в рот суют обмотанные марлей шпатели, чтобы не орал, и за звоном в ушах он различает «С тобой всё будет хорошо, Баки, с тобой всё будет хорошо»), ему вкалывают что-то жгучее – новая волна боли в бурном море, и ему все равно, морфий ли это или галлюциногены, и в любом случае мир качается, и, наконец-то милостиво, приходит забвение.
Время тянется промежутками темноты и вспышками света. Иногда он приходит в себя во время смены повязок и давит крики, иногда в него запихивают еду, иногда они стоят над ним и бормочут слова, которые он почти понимает. Единственные постоянные – повторение имени, звания и порядкового номера и Стив, который всегда смотрит, всегда утешает. Баки не понимает, почему Стив не привязан, разве что они используют Баки, чтобы манипулировать им. От этой мысли тошно, и Баки благодарен темноте, хотя осознает: чем больше времени проводит здесь, тем большей становится обузой.
Однажды, когда он уже на пути к выздоровлению и моменты бодрствования не горят бесконечной агонией, два слова вырывают его из тьмы. Два слова знакомым голосом: «Сержант Барнс».
Баки открывает глаза и на этот раз видит не Стива, а Арнима Золу.
Глава 3
У Баки сердце останавливается, когда он видит Золу, и, хотя оно, должно быть, возобновляет работу (потому что он по-прежнему дышит, по-прежнему воспринимает окружающее), ему никогда не стать прежним. Не тогда, когда Зола бубнит что-то, чего он не может разобрать за гулом крови в ушах, за гипервентиляцией и сбивчивыми выдохами имени-звания-порядкового номера. Он улавливает слова «целый» и «улучшенный» и больше ничего. Не тогда, когда после ухода Золы Стив опускается на колени рядом и пытается успокоить его. Сколько можно прожить без сердцебиения? Может, он уже умер и это Ад? Разве он заслужил Ад?
Ученые ГИДРы ждут, пока он достаточно придет в себя, чтобы выдержать тесты, а потом они начинают, и Баки больше не задается вопросом, в Аду ли он. Вопрос остается лишь один: что он такого натворил, чтобы попасть туда.
Ему не дают времени подумать над ответом.
Вместо морфия в кровь теперь поступает что-то другое, что перекрашивает небо в черный цвет вне зависимости от времени суток, заставляет Баки трястись и видеть уголком глаза фигуры, которые исчезают прежде, чем он успевает рывком повернуть голову и как следует их рассмотреть. Мир вздымается и обрушивается, словно аттракцион на Кони-Айленде, и что бы ни вливалось в вены, оно скручивает память, будто сахарную вату. И кстати, они были на «Центрифуге» или на «Молнии», когда Стива вырвало? Или это Баки вырвало? Его и сейчас тошнит, тошнит постоянно, пусть в желудке ничего нет, потому что его не кормят, так что остается захлебываться желудочной кислотой и воздухом. Единственные драгоценные секунды облегчения приходят, когда он отключается, но потом его поливают из шлангов ледяной водой, чтобы вернуть в сознание. Каждый раз, приходя в себя, он, замерзший и полузахлебнувшийся, пытается поднять руки, чтобы защититься. Он постоянно забывает, и каждый раз зрелище забинтованной культи вместо левой руки проделывает новую дыру там, где когда-то было сердце.
На этот раз начинаются новые пытки, правила меняются, что еще больше сбивает Баки с толку. В прошлый раз у Золы их интересовало только действие лекарств. Кровяное давление, реакция зрачков, пытался ли он содрать с себя кожу, бился ли в судорогах. Иногда его возвращали в относительно ясное сознание, спрашивали о самочувствии, но его ответы были гарниром, той веточкой петрушки на тарелке, которую никто даже не пытается съесть. Излишеством.
Теперь они хотят, чтобы он показывал фокусы, словно дрессированная мартышка. Вопросы и приказы – всегда на русском, никогда на английском, и хотя Баки немного понимает русский, дымка от того, чем его накачивают, не помогает с переводом – всегда одни и те же, не имеющие смысла. Как тебя зовут? Ты знаешь, где находишься? Возьми нож и порази цель. Встань. Сядь. Подпрыгни. Кем ты работаешь? Заряди оружие. Каждый раз, когда приказы касаются ножей и пистолетов, поблизости маячит охрана, но она кажется только чуть более материальной, чем чернота на краях поля зрения. Приказы выпаливаются так быстро и часто, что Баки начинает чувствовать себя собакой, и, совсем как пса, его пытаются соблазнить подачками. Едой (даже апельсинами, откуда они, черт подери, достали здесь красивые свежие апельсины?), теплой постелью, обещанием прекратить мучения. Баки дает один и тот же ответ: «Джеймс Барнс. Сержант. 32557241», и когда в итоге их терпению приходит конец, его начинают избивать.
Баки бросают на полу, и кровь стекает в канавки между плитками, пока он валяется там, не в силах даже сесть, и тогда Стив говорит:
– Они не сломают тебя, Баки. Ты сильнее их.
«Я не чувствую себя сильным», – почти отвечает Баки, но у ГИДРы повсюду уши. Это, однако, не мешает Стиву разговаривать, и они не наказывают Стива за это. Его они не трогают. Да и зачем, когда изломанное тело Баки – такой отличный нож в сердце Капитана Америка.
Время идет, и Баки обнаруживает, что подтягивает избитое тело к стене и говорит, наплевав на прослушку:
– Стив? Ты помнишь мою маму?
– Разумеется.
– Помнишь ее лицо? – спрашивает Баки нарочито небрежно, и, судя по тому, как Стив сводит брови, морда кирпичом не удалась.
– Ну да, помню, а почему ты спрашиваешь?
Баки пожимает плечами и морщится:
– Потому что я не помню.
Потом он всхлипывает и плачет, и Стив пересекает комнату слишком, нереально быстро и опускается на колени рядом с ним.
– Я схожу с ума.
– Ничего подобного, – настаивает Стив; одна ладонь, которой Баки не чувствует, придерживает его за подбородок, а вторая утирает слезы. – Баки, ты не сходишь с ума. Это всё лекарства. Мы всё вернем на свои места, когда мы выберемся отсюда, всё будет…
Он мотает головой:
– Нет. Это… потому что я здесь. Опять. Как будто в тот раз так и не выбрался. Как будто ты никогда не пришел и не спас меня, и, правда, разве не так? Они чем-то обкололи меня, и мне привиделся чудесный сон, а сейчас он кончился. И мой костлявый приятель из Бруклина, который был таким хилым, что его даже в армию не брали, никогда не становился этим… этим… богом. Во что легче поверить: что ты спас меня, и мы стали героями войны, или что я никогда не покидал лаборатории, и все это какая-то небылица? – он осекается и делает дрожащий вдох. – Стив, прошу, скажи мне, что ты настоящий, я так не могу, не могу…
– Я настоящий, Баки, – Стив наклоняется, прижимается лбом ко лбу Баки, смотрит не мигая, и это почти компенсирует то, что Баки ничего этого не чувствует. – Я настоящий, и я никогда тебя не брошу.
– Вытащи меня отсюда, – бормочет Баки.
Боль, приглушенная лекарствами, снова просыпается. Они колют его по-разному: иногда сразу после того, как кончится действие предыдущей дозы, иногда через несколько часов. Проверяют, должно быть, скорость выведения веществ из организма или его психическое состояние, когда в голове проясняется.
– Я пытаюсь, – отвечает Стив.
А потом Стива нет, и остается только Баки. Баки, и боль, и внезапные беззвучные всхлипывания, когда он пытается понять, что реально, а что нет, и на него вдруг обрушивается осознание – снова, и снова, и снова – что Стив относится к тому, второму списку. Нет. Нет. О боже, пожалуйста, нет.
Единственное, что удерживает его от того, чтобы упасть с широко открытыми глазами и больше никогда не подниматься, угрюмая решимость запомнить это, даже после того, как его снова обколют, найти способ убедить себя, что Стив ненастоящий. Нельзя разговаривать со Стивом, иначе он рискует дать ГИДРе желаемое, и один только бог знает, сколько он уже выболтал. Он бы вырезал предупреждение на собственной коже, если бы пришлось, но тут возвращаются охранники, несмотря на его сопротивление, делают очередной укол, и мир снова запутывается, пока его тащат по коридору.
Его собираются пристегнуть к креслу, когда Зола интересуется, слышал ли он когда-нибудь об электрошоковой терапии. И после этого Баки не утихомирить, не сдержать. Он рвется вперед на панике, адреналине, приступе гнева и боли в сердце, причины которой уже не помнит, и они не могут удержать его, чтобы приладить ремни, не могут вколоть седативное, так бешено он дергается. Баки не знает, откуда взялся прилив энергии, но он не собирается задаваться этим вопросом, собирается лишь освободиться, убить всех, выбраться, черт возьми, отсю…
Зола делает кому-то знак приблизиться, и Баки замирает, слишком напряженный, чтобы его можно было усадить в кресло, а сверху вниз на него смотрит Стив.
– Баки, – произносит он.
Что-то вертится на уме, вопрос, почему он до этого не заметил Стива, разве секунду назад в помещении не стоял еще один врач, разве он не должен был запомнить Стива, но Стив здесь и собирается его спасти, и остальное неважно.
– Баки, надо успокоиться. Они пытаются помочь тебе.
Баки снова ощущает сердце в груди – как оно тяжелеет и обрывается:
– Но…
– Доверься мне, Баки, – умоляет Стив. – Ты должен поверить мне. Позволь им помочь тебе.
У Баки снова мокрые глаза, и он откидывается назад, задыхаясь. Каждая клеточка его существа вопит, что нужно вырваться и бежать, но Стив сказал, что с ним всё будет хорошо, а Стив врать не станет, а кстати, где Стив? Он больше не видит Стива, Стив снова исчез в тенях, и теперь в темноте только слабо заметен пропавший доктор, светловолосый, и Баки широко распахивает глаза и пытается снова сопротивляться, но что-то пихают ему в рот, в голове электрические разряды, а перед глазами фейерверки, а потом лишь темнота и боль.
Когда он приходит в себя, в холодном поту и по-прежнему в кресле, кто-то спрашивает, как он себя чувствует. Он открывает рот, чтобы как всегда выдать в ответ имя, звание и порядковый номер. Сердце начинает колотиться, когда он осознает, что не может произнести свое имя. Оно исчезло.
Глава 4
– Дже… – самое близкое к своему имени, что он способен выдать, единственный отрывистый слог, который он может протолкнуть сквозь саднящее горло.
Почему так тяжело говорить? Он кричал? Что такого они сделали, чтобы заставить его кричать? Что это за кресло, и почему он не может вспомнить, как в него попал?
– Дже… Дже… Дже…
В лицо бьет свет, жжет, слепит, и единственная связная цепочка мыслей, которую он смог выстроить, рвется, разлетается по уголкам рассудка, и он уже не может собрать ее. Кто-то убирает волосы с его глаз, спрашивает, что не так, спрашивает, как его зовут.
Голос, должно быть, издевается, и он сопротивляется, но тело тяжелое и оцепеневшее, голова и горло болят, и его попытки освободиться слабые, как… как… сравнение, которое хочет предложить мозг, не всплывает, и он снова роется в темной пустоте, не находя даже того проблеска света, что появляется при попытках вспомнить имя.
Голоса продолжают звучать. И чем дольше он отмалчивается (в голове мешаются слова, английские и русские, и возможно, на других языках, названия которых он забыл, все свалены в кучу и взболтаны, как… коктейль? Что такое коктейль?), тем громче и злее они становятся, но его это не волнует.
– Дже… – повторяет он, и каждый раз терзающая горло боль забывается за отчаянной попыткой сосредоточиться на том, что сопровождает это слово. – Дже… Дже…
Должно быть, имя спрятано где-то внутри. Должно быть спрятано. Как можно потерять собственное имя? Нет, эти люди, он не помнит, что им надо, но они плохие. Он запер свое имя, чтобы защитить его, и надо всего лишь копнуть глубже, и тогда он снова его найдет.
Надо просто сосредоточиться.
На нем грубые руки – трясут, бьют, обливают ледяной водой, и он не может сосредоточиться, но и ответить им не может. Нельзя отвлекаться. Если быть тихим и неподвижным, если утаить от них то, что им нужно, они остановятся. Им придется. Он должен вспомнить, кто он, потому что если не сможет, чем он тогда будет? Не человеком. У человека есть личность.
А если он не личность, как тогда сопротивляться?
Его волокут в камеру, и, судя по крови на полу, он уже был здесь раньше, но не помнит этого. Он таращится на кровь, непрестанно бормоча под нос: «дже-дже-дже-дже». Это его кровь? В ней нет ответов. Он встает, не отрывая взгляда от пятен, потом ноги подгибаются и он оказывается на коленях. Потрепанные ботинки появляются в поле зрения и становятся на кровь.
Он поднимает голову и слабо, неуверенно улыбается:
– Стив.
Даже забыв собственное имя, он помнит «Стив».
Ладони Стива гладят синяки и порезы на его коже, и пусть он не чувствует прикосновений, это неважно, на него все равно накатывает облегчение. Стив. Стив – это имя. Он знает имя. Он знает этого человека. И не ощущает страха при виде его, он помнит его, а значит, Стив тоже его знает, знает его имя.
Он ждет, когда имя прозвучит, и слезы наворачиваются на глаза скорее от надежды, чем от боли, и слезы проливаются, когда имя не звучит. Стив вместо этого постукивает пальцем по его потрескавшимся окровавленным губам, опускается на колени рядом, берет его за руку.
– Давай, ты можешь, – говорит Стив, и ему хочется заорать, что он не может.
Он не может вспомнить, только не в дымке истощения и замешательства, он не может заговорить, иначе потеряет голос, он не может бороться с болью, страхом и всепоглощающим желанием уснуть, и он знает – непонятно откуда – что его насильно разбудят, если он действительно задремлет.
Но он не может рассказать ничего из этого, потому что он знает Стива и по выражению его лица понимает, что оправдания не помогут. Стив говорит, что верит в него, а раз Стив верит, нет смысла спорить.
– Дже… – бормочет он, обшаривая мысли, пытаясь дотянуться до имени сквозь боль и туман. – Дже… Дже…
Когда он зажмуривается, цветные пятна кружатся и пульсируют перед глазами. Мир с открытыми глазами не намного лучше. Он помнит уколы и не может различить, виноват ли в цветах, тенях и качающихся стенах яд, текущий по венам, или порожденная истощением дурнота. И то, и другое, может быть. Он подумывает спросить Стива, но Стив хочет, чтобы он вспомнил, так что он заставляет себя сосредоточиться.
Когда сознание начинает ускользать, он кусает губы, бьет себя по лицу. Рука Стива каждый раз тянется остановить его, но это ему не мешает.
– Дже… Дже… Дже…
Его голос превращается в слабый шепот к тому времени, как что-то скользит на свое место:
– Дже… Джей… Джеймс. Джеймс.
Снова выступают слезы. Не то чтобы их раньше не было, но теперь они не вызваны злостью или усталостью. Джеймс. Имя. У него есть имя. Они не смогли отобрать его имя, а значит, не могут сломать его. Он не принадлежит им. Он Джеймс.
Он выживет.
Джеймс поднимает голову, встречается взглядом со Стивом. Стив улыбается, и от этой улыбки Джеймс чувствует, что готов драться хоть со львами. Он не знает, что такое львы, больше не знает, но все равно побьет их.
Когда люди возвращаются, Джеймс встречается с ними взглядом. Не с первой попытки, но после нескольких скрипов он умудряется выговорить:
– Джеймс.
Фамилии, звания и порядкового номера – всего этого по-прежнему нет, но у него есть имя, и пока у него есть имя, есть и независимость. И это самое главное.
– Джеймс. Джеймс.
Они обездвиживают Джеймса, тащат обратно в кресло. Джеймс не может ни кричать, ни сопротивляться, только смотреть, плакать и неразборчиво умолять сквозь капу во рту, когда они снова скидывают его в темноту.
Когда он приходит в себя, имени опять нет. Он пытается бороться, но ему приказывают лежать тихо, сообщают, что процедура уже началась, и он беспомощно наблюдает, как к тому, что осталось от его левой руки, приближается медицинская пила.
Глава 5
Новая рука металлическая, сияющая, металл отражает свет, и искорки пляшут перед измученными глазами, как в калейдоскопе, отчего невозможно сосредоточиться на чужих словах, несмотря на пощечины. Когда пощечины не помогают, его тычут шокерами, и металлическая рука спазматически сокращается, боль там, где она присоединена к телу, превращается из ноющей в пылающую.
Они хотят, чтобы он использовал руку, заставляют поднимать предметы, и на первой попытке он ломает стол пополам. Он напрягается, ожидая новых разрядов, но они только вскрывают руку и начинают копаться в проводах и шестеренках. Он вспоминает разломанный стол, подумывает драться, но рука не работает, а вид механизмов внутри ошарашивает его.
Теперь это часть его, присоединенная к телу точно так же, как вторая рука из плоти и крови.
Они хотят превратить его в машину, и у них это получается.
Выложенные перед ним предметы варьируются от таких хрупких и нежных, как яйцо (он давит, должно быть, добрый десяток, прежде чем ухитряется схватить яйцо, не повредив его), до металлической балки. Когда он поднимает балку одной рукой, рука выдерживает, зато ребра на ее стороне трескаются от натуги. Доктора отмечают это, совещаются на русском и решают заменить и их тоже. Каждое действие сопровождается жужжанием – постоянное напоминание о том, как они заклеймили его, изменили.
Потом они проверяют способность конечности ощущать текстуру, затем температуру. Ледяная вода не ощущается – в отличие от жидкого азота. Он чувствует даже не холод, а внезапное всепоглощающее ощущение опасности и отшатывается, отчего сломанные ребра отдаются болью. Сильный жар оказывает такой же эффект, как холод, и доктора выглядят довольными. Они треплют его по волосам, бормоча похвалы, подсоединяют к настоящей руке капельницу и позволяют лечь и поспать.
Когда он просыпается, боль в животе больше не сгибает его пополам. Стив сидит у изножья кровати, глядя на капельницу.
– Вот так они вводят питательные вещества, – объясняет Стив. – Они не хотят, чтобы ты ел. Если ты сможешь питаться самостоятельно, не будешь полностью зависеть от них.
Он кивает. Сказал бы что-нибудь, но с того времени, как он очнулся в кресле, голоса тоже нет. Так и задумывалось? Стив касается его новой руки, и она не ощущает прикосновения.
– Они хотят превратить тебя в оружие. В свое оружие. Вот почему тебя накачивали лекарствами и морили голодом. Вот почему они отняли твои воспоминания. Они хотят заставить тебя подчиняться им, отобрав всё остальное.
Снова кивок. Он знает, что это какой-то способ выработки условного рефлекса, хотя не знает, откуда услышал об этом. Или кто рассказал ему, что такое выработка условного рефлекса.
– Но это не сработает, – продолжает Стив. – Я знаю, что не сработает, потому что я знаю тебя, а ты сильнее их.
Он не чувствует себя сильнее даже сейчас, отдохнув и «подкрепившись». Он не может представить себе, как можно чувствовать себя сильным, будучи измученным и голодным.
Но Стив упорствует:
– Ты хороший человек. Неважно, что они у тебя забрали. Они могут украсть твое имя, могут вырвать любое воспоминание у тебя из головы, но я знаю, что это не изменит твое сердце. Все, что они сейчас делают – дарят тебе средства перебороть их. Однажды ты так и сделаешь, и когда ты выберешься, мы найдем способ исправить всё, что они натворили.
Он улыбается – не потому, что верит в свою способность сделать нечто подобное, а потому что верит Стив. А раз Стив верит, придется побороться. Нельзя разочаровывать Стива. Он без понятия, откуда знает это, но знает.
Потом ему укрепляют ребра. Говорят, что операция была тонкая – пришлось имплантировать металл в кости… Интересно, металлический позвоночник им не по зубам? После операции ему не позволяют двигаться. С ним говорят только по-русски и на время выздоровления усаживают за мультфильмы. Если поднапрячься, он припоминает, как они со Стивом сидели в кинотеатре и смеялись, пока на экране крутили новости, мультики и фильмы, однако из-за лекарств воспоминания ускользают, словно отлив.
Все их мультфильмы о Западе, об уродливых американских солдатах, которые насилуют женщин, убивают невинных и пожирают младенцев. Иногда действие происходит в США, и тогда вся страна переполнена рабовладельцами: они обрекают голодающий народ на непосильный труд и всю прибыль забирают себе.
– Американцы покинули тебя, – говорят ему. – Они использовали тебя и бросили умирать, а мы тебя спасли.
Ему приказывают повторить. Когда он отказывается, бьют по подошвам – подальше от заживающих после операции участков и так больно, что заново обретенный голос срывается на пронзительные вопли.
Слова выплескиваются, чтобы прекратить избиение. Он повторяет нужное раз, второй, и к пятому разу его хвалят и вознаграждают капельницей. Он продолжает повторять фразы, даже когда доктора выходят из комнаты, потому что боится, что они вернутся. Если они засомневаются в его искренности, то снова начнут бить. Он повторяет это, чтобы спасти себя.
Потом он повторяет это, потому что они спасли его разбитое тело, дали новую руку и крышу над головой, не позволили умереть от голода. Слова начинают походить на правду, поэтому он повторяет их опять и опять.
Стив снова с ним, и он виновато осекается, но Стив просто один из американцев. Стив – американец? Стив начинает говорить по-русски, как все остальные. Он даже слышать английский не может без того, чтобы не отпрянуть (каждый раз, когда он пытается говорить по-английски, возвращаются шокеры), так что Стив больше не использует английский. Даже если Стив и американец, он другой. Наверное, Стив – единственный хороший американец. Должно быть так, потому что Стив – единственный, кто остался с ним.
Его тело восстанавливается, и его снова заставляют использовать оружие, исполнять приказы. Он подчиняется без колебаний и, когда чувствует печальный взгляд Стива, говорит себе, что это всё лекарства, это лекарства заставляют его слушаться. Он говорит себе, что вовсе не благодарен им за то, что они сделали, что он не хочет следовать командам, не хочет отвлекаться от пустоты в мыслях, как бывает, когда есть цель, не жаждет похвалы за быстрое исполнение приказа.
Время идет. Он выздоравливает, и, если бы не жужжание новой руки, не ее постоянный холод, не обширная темная пустота внутри, где когда-то была личность, он бы снова чувствовал себя целым. Он надеется, может, быть их оружием не так уж плохо, может, Стив не затаит обиды – до того самого дня, как его выводят наружу и приказывают убивать.
«Я не такой», – думает он. Он знает это даже прежде, чем ощущает присутствие Стива рядом, и тот говорит то же самое.
Отказ снова выливается в побои и голодовку. Цель они привели с собой, так что во время наказания могут отдавать тот же приказ. Каждый раз он отказывается.
Его привязывают к креслу, бьют током, накачивают чем-то. В итоге он едва жив и стреляет без промедления. Кровь брызжет на стену, подтверждая успех его миссии.
Через неделю ему снова приказывают убить.
Чем больше времени он проводит вне кресла, тем легче вспоминать обрывки человека, который раньше существовал в его теле, тем легче слышать Стива. Он отказывается.
Его снова бьют. Он слышит, как они подумывают снова усадить его в кресло, как беспокоятся, что постоянное применение электрошока может нанести непоправимый вред, слышит, как они говорят, что так продолжать нельзя.
Кто-то садится рядом и мягко спрашивает, почему он не желает поступать, как сказано, после всего того, что они для него сделали.
– Он запрещает, – отвечает он по-русски, всегда по-русски.
Кто запрещает?
Он указывает на американца, который всегда наблюдает, всегда улыбается, хоть улыбка и грустная:
– Стив.
Глава 6
«КАПИТАН АМЕРИКА МЕРТВ», – гласит газетный заголовок.
Ну, на самом деле там написано «Капитан Америка предположительно мертв», но кто-то взял ручку и зачеркнул слово «предположительно» так усердно, что на бумаге осталась вмятина. Он медленно читает статью (говорить по-русски уже легче, но читает он впервые) сначала вслух, потом про себя. Деталей мало, но там сообщается, что самолет разбился, и ни самолета, ни тела не нашли.
Доктор наблюдает, как он продирается через текст:
– Ну?
Он мотает головой:
– Неправда.
Пришлось посмотреть на фотографию в статье, чтобы в мыслях соотнести Стива и этого Капитана Америка. До того он просто сидел в недоумении, пока они утверждали, что Капитан Америка мертв, Капитан скинул его с поезда, чтобы спасти собственную шкуру, Капитан виноват в том, что он потерял руку, Капитан виноват в травме черепа, из-за которой он теряет память и считает, что Капитан жив и является его союзником.
– Капитан Америка мертв и враг.
Они заставляют его повторить это, наверное, тысячу раз, и спрашивают, понятно ли. Когда он кивает, ему суют винтовку и приказывают стрелять, а потом, когда он отказывается, отнимают ее, бьют прикладом по лицу и требуют ответа, почему нет.
Он снова кивает на Стива, не обращая внимания на кровь, стекающую из носа на губы:
– Он запрещает.
Его опять бьют. Ему швыряют газету и обсуждают, что делать дальше. Например, просканировать мозг, посмотреть, какие области работают, когда он думает о Капитане, а потом воздействовать током именно на них. Кто-то считает, что он должен забывать по собственному желанию, иначе память восстановится. Кто-то напоминает, что нельзя использовать электрошок до испытания воздействия низких температур, а то он не переживет заморозки.
Тихая его часть, которая появляется только для того, чтобы отказаться застрелить кого-то, считает, что нельзя позволять им касаться его, надо вырваться и бежать. Он игнорирует ее призывы. Ему некуда идти. И потом, врачи спасли ему жизнь. Может, он и не желает убивать для них, но чем-то, тем не менее, им обязан.
Вместо того чтобы бежать, он снова обращает внимание на газету и мотает головой, перечитывая заголовок. Капитан Америка? Разве Стив – капитан? Возможно, это объяснило бы его нежелание ослушаться Стива, но Стив всегда был для него больше другом, чем командиром. И Стив жив.
– Всё верно, – не уступает доктор. – Он мертв. Потерпел поражение.
Если бы он помнил, как смеяться, он бы рассмеялся.
– Чушь, – говорит он, потому что Стив стоит рядом.
Первый пинок, который направлен в живот, попадает в металлические ребра. Он едва чувствует удар и извиняется, когда доктор сгибается пополам от боли. Второй вышибает из него дух, и он все еще пытается восстановить дыхание, когда его окружают, что-то вкалывают и тащат к металлическому резервуару.
Безо всяких пояснений, лишь с приказом «Не сопротивляйся», его запирают внутри. Сквозь маленькое окошечко он видит, как Стив смотрит на него из дальнего угла комнаты, он тянется к Стиву, но только хлопает по стеклу и чувствует внезапный холод (опасность, сообщает металлическая конечность мозгу, опасность), а потом стены покрываются изморозью, и он теряет сознание.
Когда он приходит в себя, его уже вытаскивают, дрожащего, покрытого полурастаявшим льдом, и снова вокруг толпа – проверяют жизненные показатели, что-то вкалывают. Светят в глаза, а потом суют в руки винтовку, и перед ним опять цель. И хотя он плохо видит после света, но знает, что выстрел получился совершенным. Знает это без гордости и бахвальства: его тренировали быть совершенным солдатом, поэтому он делает совершенные выстрелы.
Ему позволяют вымыться горячей водой, расчесать волосы, говорят, как он хорошо для них поработал, как хорошо поработал для человечества. Они подсоединяют его к капельнице и, хотя не разрешают спать (объясняют, что сразу после криосна это может привести к негативным последствиям, как будто он знает, что такое криосон), но лечь все же позволяют.
На следующий день с ним хотят поговорить о Стиве.
Помнишь, что мы говорили тебе о Капитане Америка?
– Капитан Америка мертв и враг.
Ты понимаешь, что Стив Роджерс и есть Капитан Америка?
Он закусывает губу, мотает головой. Он-то понимает, но…
– Стив жив.
Неправда.
– Но он жив.
Когда они бьют его, их не заботят сломанные кости, не заботят долговременные последствия голодания. Они говорят, что он быстро восстановится, они дадут ему время выздороветь, когда выбьют из него это заблуждение. Они бьют, ломают, режут, жгут, но Стив всё еще здесь, и он не может этого отрицать.
Почему Капитан Америка запрещает следовать нашим приказам?
– Потому что ты не оружие и не убийца. Ты хороший человек, – отвечает Стив.
Он повторяет.
Ты уже убивал для нас.
У него нет ответа на этот вопрос, поэтому он молчит.
Мы спасаем мир, говорят они. Человечество скатывается к хаосу и вымиранию. Мы спасаем мир, и нам нужно, чтобы ты внес свою лепту. Ты должен нам за то, что мы дали тебе.
Он молчит, замерев, как собака, которую окликнули сразу два хозяина. До этого момента он не осознавал, что помнит собак.
Почему ты слушаешь капитана Роджерса?
Уж на это он способен дать ответ и отвечает немедленно, улыбаясь от облегчения:
– Потому что он мой друг.
Он знает, как тебя зовут?
Улыбки как не бывало:
– Я…
Разве он лечил твои раны? Заменил руку, которую ты потерял из-за него? Дал тебе приют? Оберегал тебя, пока ты здесь?
– Я… он… нет?
Тогда что он за друг такой?
– Мой друг, – повторяет он.
Он приказывает тебе сопротивляться нам, хотя знает, что это лишь причинит тебе боль. Он не дает тебе помочь человечеству и не защищает тебя от наказаний, которые мы вынуждены применять, когда ты не желаешь подчиняться.
– Он мой друг.
Если он твой друг, говорят они, то спасет тебя от этого. И избивают его до полусмерти.
Потом, лежа на полу, с заплывшими глазами и каждым вдохом, отдающимся острой болью в груди, он чувствует над собой Стива. Его улыбка неуверенная, собранная с каждым граммом оставшейся надежды. Надежды осталось немного, но Стив не предаст его. Просто не может.
– Они не сломают тебя, – начинает Стив. – Я знаю. Ты…
– Как меня зовут? – спрашивает он.
Спрашивает так тихо, что сам себя едва слышит, но знает, что Стив услышит. Стив всегда слышит. Он знает, что имя у него забрали, хотя не помнит как, но еще знает, что Стива они не трогали. Стив, должно быть, все еще помнит имя.
Улыбка Стива меркнет, а когда снова появляется, она печальная:
– Я не знаю.
Он чувствует, как угасает надежда, и чем прозрачнее она становится, тем больнее.
– Вытащи меня отсюда, – умоляет он сорванным голосом, дыхание ускоряется, и боль всё сильнее.
– Не могу.
Печальная улыбка по-прежнему на лице Стива, и он не знал, что можно смотреть на эту улыбку и чувствовать себя таким опустошенным. Нет ни гнева, ни предательства, ни разбитого сердца. Внутри так пусто, что он лишь обреченно выдыхает:
– Ты должен уйти.
– Подожди, – молит Стив. – Мы выберемся вместе, мы вспомним вместе, ты мой лучший друг, и я не…
Он разворачивается к Стиву спиной и, хотя усилие выдавливает крик, почти не ощущает боли:
– Ты мне не друг.
После этого Стив молчит, и когда он находит в себе силы оглянуться, Стива больше нет.
Ему позволяют полностью излечиться, потом пристегивают к креслу и пропускают ток множество раз – один за другим. Сразу после этого заталкивают в криокамеру, и он в полубессознательном состоянии, но все же слышит, как они говорят, что это надо сделать сейчас, иначе разум преодолеет нанесенный ущерб. На этот раз, когда он смотрит в окошко, то не ищет взглядом Стива и даже не помнит, что его нужно искать. За стеклом кто-то другой, кто-то незнакомый, и когда он тянет руку, пальцы с клацаньем касаются стекла, и он понимает, что это – его собственное отражение. Он не помнит, чтобы видел себя раньше, и с любопытством таращится в стекло, пока холод не погружает его в сон.
Проснувшись, он поднимается на дрожащие ноги, холодная жидкость сбегает с него, как околоплодные воды. Он не оглядывается и никого не ищет. Он солдат, оружие, и утешение ему ни к чему.
Глава 7
Когда его упоминают в разговоре, он иногда слышит «Зимний Солдат». Когда обращаются к нему, он их «Агент». Он поначалу гадал, что из них его имя или, может быть, оба, но потом ему объяснили, что у оружия не бывает имени, что оружие не интересует, как его называют. Оружие интересует только поражение цели. Исполнение того, что приказывают кураторы. Помощь ГИДРе в спасении мира.
Иногда он забывает, что является оружием, и делает вещи, которые оружию делать не положено: высказывает собственное мнение, принимает собственные решения. ГИДРа каждый раз возвращает его к цели, и каждый урок причиняет боль, но не такую, как осознание того, что он разочаровал их. Его учат, что значит принадлежать им. Это означает делать, что приказано, без вопросов, приказывают ли пройти босиком по битому стеклу или поднять карандаш. Это означает никогда не ощущать голода, жажды, усталости, никогда не позволять боли препятствовать миссии. По большей части это означает не позволять мыслям отвлекать себя, не думать вообще. Оружию не полагается думать ни о чем, кроме как о наиболее эффективных способах выполнять положенные функции.
Самое сложное – не думать.
Каждый раз, когда он смотрит в прицел, внутри звучит голос – иногда шепчет, а иногда кричит. «Не надо, – умоляет голос. – Не становись их убийцей. Ты выше этого». У него болит голова, сбивается концентрация, и когда он докладывает об этом, его убеждают, что смогут исправить это, и отправляют в кресло. При виде кресла тело каждый раз напрягается; что-то сжимается в груди, а дыхание ускоряется, стоит ему сесть, хотя он никогда не помнит, почему реагирует именно так. Он не сопротивляется. Он сломался, и его чинят, и он благодарен, что они согласились на это вместо того, чтобы просто выкинуть его, как того заслуживает неисправное оружие.
После этого голос потише. Голос больше не мешает, поэтому он больше не докладывает о нем.
Но в первый раз, когда его отправляют на миссию в одиночестве – наверное, в первый, потому что предыдущих он не помнит, и это его не тревожит, ведь у оружия не бывает памяти – он поражает цель и, когда тело обрушивается на тротуар, слышит новый голос. Этот голос звучит скорее снаружи, чем внутри, но когда он оглядывается, вокруг никого. Голос знаком, и у него нет слов, чтобы описать это ощущение.
Отличный выстрел.
Агент бьет кулаком в собственное лицо: ставит синяк под глазом и оставляет порез на скуле. Когда он опускает руку, голоса больше нет. Оружие не восхищается собственной меткостью. У оружия не бывает гордости. И оружие не слушает воображаемые голоса,
[призраков друзей]
которые отвлекают.
Когда он возвращается, ему задают вопрос о повреждениях. Агент объясняет, что у него что-то с рукой, потому что поврежденную руку починить легче, чем поврежденный рассудок, а он уже умолчал о проблеме, поэтому будет безответственно тревожить их без причины. Они проводят час, копаясь в его руке, потом отправляют его в кресло и в криокамеру.
*
Он делает то, что требуется, и его хвалят, убирают с глаз длинные темные волосы, объясняют, насколько бесценна его работа для человечества, дают ему новое оружие и говорят, что он его заслужил.
Когда он разочаровывает их, его бьют ногами.
Он старается не разочаровывать их. Агент почти совершенен, если не считать периодов дезориентации сразу после пробуждения. Тогда он бесполезен, слаб, из глаз течет, а в голове полным-полно полузабытых образов.
[был человеком я был человеком я упал как больно]
Но они всегда здесь, чтобы сориентировать его, иногда бьют его и кричат на него, пока он не поступает, как надо, иногда тихо успокаивают его, пока он не приходит в себя. Он благодарен за любые методы, за всё, что они желают дать ему. Всякий раз, укладывась в криокамеру, он надеется, что, проснувшись в следующий раз, будет лучше и не разочарует их.
*
Год 1994, Агент в Лос-Анджелесе.
Его трясет.
Цель, американский политик, уничтожена еще прежде, чем команда успевает достигнуть нужной дислокации. Согласно полученным данным, в 6:17 утра сообщили о сердечном приступе. Приступ вызвало землетрясение в 4:31 утра, а еще оно вызвало разрушение моста, по которому двигалась команда. Нет ни жертв, ни серьезных ранений, но миссии тоже больше нет, и нет возможности добраться до места сбора. Им приказано затаиться, пока не прибудет транспорт.
Миссии нет, и Агента колотит.
Он кусает губы под
[намордником]
маской, и все остальные держатся на расстоянии, будто он может наброситься на них. Наверное, он может. У него нет указаний, а без указаний мысли уплывают куда не положено. Он почувствовал себя плохо, когда земля ушла из-под ног, и дурнота не отпускает.
– Vot, derzhi, – человек с перебинтованной рукой медленно выходит вперед, в здоровой руке фляга. – Pej.
– Mne ne nuzhno.
Пальцы касаются лица над маской, потом берутся за ее кромку под самыми глазами и осторожно снимают.
– Ty gorish', dorogoj, – говорит человек. – Nel'zja dopustit' obezvozhivanija. Pej.
Агент воспринимает это как приказ и, стараясь не давиться, позволяет воде проскользнуть в отвыкшее горло. Он ждет, разрешает человеку погладить себя по волосам и слушает, как тот рассказывает другим о своих детях, время от времени бормоча «dorogoj». Агент не знает, что означает «dorogoj»
*
– Ты красивый.
Агента прижимают к стене. Маску с него сорвали, теперь на губах ладонь, а темные блестящие глаза пристально смотрят в его собственные. Куратор вышел из помещения. Миссия – иранский физик-ядерщик, и скоро выдвигаться.
А боец ударной группы зажал его у стены.
Кто-то смеется:
– Да он тебя не понимает. Ты только посмотри, какие у него глаза пустые.
– Всё он прекрасно понимает, – мужчина пытается протолкнуть пальцы между плотно сжатых губ Агента, улыбается, чувствуя сопротивление, и запускает ладонь ему в волосы. – Они же не замораживают тебя сразу после миссии, так? Я знаю, как можно провести время…
– Ты на всю голову больной, – замечает кто-то.
– Ты просто завидуешь, что я не поделюсь.
Они смеются. Открывается дверь, и человек отпускает его, как только входит куратор.
Обнаружив цель, Солдат спускает автомобиль со скалы, а когда женщина-телохранитель заслоняет физика собственным телом, он просто-напросто стреляет сквозь нее.
Его сердцебиение и дыхание привычно ускоряются при виде кресла, но сейчас он благодарен за это.
*
– Миссия на этот раз другая, – говорят ему, когда он приходит в себя. – Простая. Ты вмешиваешься лишь в том случае, если не получится у остальных.
Его оставляют запоминать данные по новой миссии: «Фьюри, Николас Джей»
________________
Примечания автора:
Упомянутое в тексте землетрясение – землетрясение в Нортридже, Лос-Анджелес, в результате которого 57 человек погибли и около 9000 получили ранения.
Глава 8
Машина Николаса Джея Фьюри кувыркается в воздухе.
Волна жара и обломков от взрывающейся машины проносится мимо Агента, взметнув его волосы. Маска и гогглы защищают его от ущерба, и он отступает в сторону лишь тогда, когда выбор очевиден: отойти или быть раздавленным. Реагировать как-то иначе – пустая трата энергии.
ГИДРа была права, утверждая, что миссия легкая. ГИДРа всегда права.
Миссия, однако, не показалась такой легкой тем, кто напал на Фьюри до того, как присоединился Агент. Он видел, каких дел они наворотили прежде, чем стало ясно, что пора вмешаться. Несмотря на маскировку, они устроили даже больше суматохи, чем Солдат.
Неважно. После завершения миссии ГИДРа всё уладит, как обычно. Агент не думает, что ему когда-нибудь приходилось действовать при таком скоплении народа, но это его не тревожит, потому что ГИДРа знает, что делает, а еще потому, что оружие не умеет тревожиться.
Автомобиль замирает, и Солдат направляется к нему, приготовившись к любым действиям со стороны Николаса Джея Фьюри, хотя вряд ли цель сейчас способна к сопротивлению. Дым заволакивает стекла гогглов, но не так сильно, чтобы препятствовать зрению, недостаточно сильно, чтобы Агент потрудился протереть их. Металлическая рука срывает дверцу машины с петель.
Цели в салоне нет. Зато есть дыра, все еще обжигающе горячая по краям. Агент таращится внутрь.
[hitrets]
Он проскальзывает в дыру и, встав в защитную стойку, оглядывается с оружием наготове. Канализация. Цель в канализации, и Солдат без проблем отыщет ее.
Но кураторы не позволяют ему исчезать без предупреждения, даже ради того, чтобы завершить миссию. Они придут разыскивать его по туннелям, а это доставит неудобства им и выльется в наказание для Солдата. К тому же, он способен выследить цель постфактум с той же легкостью, как когда она на ходу.
Николас Джей Фьюри будет уничтожен. Агент никогда не проваливает задание.
*
Ночь.
Гогглы он сменил на краску вокруг глаз, чтобы избежать бликов заходящего солнца без риска ухудшить качество зрения в условиях сумерек. Куртку, скрывающую металлическую руку, заменил на тактический жилет, позволяющий более широкий спектр движений.
Его цель оказалась в итоге не такой уж hitroj, раз встала прямо перед окном.
Солдат целится. За годы он наловчился не слушать голос, шепчущий «Остановись». Он стреляет – odin, dva, tri выстрела. Николас Джей Фьюри падает. Агент видит, как кто-то – не миссия – смотрит на него из окна, разворачивается и убегает.
Позади разбивается стекло, и губы Солдата под маской изгибаются
[ulybayutsya]
когда он понимает, что человек, который не его миссия, намерен преследовать его, пробежав через здание внизу. Этот человек никогда не поймает Агента. Он слишком медлителен даже без учета препятствий в виде дверей, стен и стекла.
Но человек не отстает, и когда Солдат перепрыгивает на другую крышу, кувыркнувшись, чтобы смягчить приземление, то слышит, как бьется очередное окно. Он снова бежит, слышит позади толчок, тихий свист, разворачивается – и металлическая рука ловит металлический щит.
Когда Агент хватает щит, ожидаемой вибрации не следует. Может, он просто ее не ощущает? Рука испортилась? Он думает, что щит в любом случае не будет вибрировать, но не знает, почему он думает именно так и почему думает вообще.
Его взгляд падает на человека-который-не-миссия прежде, чем он успевает получше рассмотреть щит.
Солдата обучили не реагировать на температуру, но внезапно становится холодно, холодно, словно в криокамере. Накатывает
[chuvstvo uznavaniya]
ощущение, которому Агент не может подобрать названия. Тело внезапно тяжелеет, в глазах щиплет, будто в них попала краска, но на лице нет пота, из-за которого подобное могло бы произойти. Шепотки в голове громче, бормочут незнакомые слова на языке, который он не может даже осмыслить; появляется второй голос, который он не в силах распознать, и водопад слов ошеломляет, вызывает
[strastnoe zhelanie]
приступ головокружения, и, хотя Солдат недостаточно близок к краю крыши, чтобы свалиться, угроза кажется неминуемой.
Зрительный контакт длится несколько секунд, но эти секунды тянутся целую вечность. Агент швыряет щит в человека-который-не-миссия и бросается бежать без оглядки. Щит либо собьет человека с ног либо заставит попятиться, если тот его словит (Солдат думает, что словит, и почему он все еще думает?), так что в любом случае будет достаточно времени, чтобы оторваться от погони.
Он направляется в банковское хранилище, которое служит точкой сбора. Мысли еще раз возвращаются к человеку-который-не-миссия, но Агент прерывает раздумья, ударив себя по голове. Миссия завершена. Тот человек – не его миссия. Всё сотрется, и пока это не случится, не стоит на этом зацикливаться.
Они рады, когда он возвращается с докладом об успехе миссии. Говорят, что он справился очень хорошо. Его не укладывают спать, потому что новая миссия ГИДРы очень важна, самая важная из всех, и нужно быть наготове, если снова понадобится его помощь. Человек по имени Рамлоу ухмыляется и гладит его по голове, и Солдат не двигается, не уклоняется ни от какого прикосновения, исходящего от ГИДРы, будь оно жестоким или ласковым. Куратор – командир, хозяин – по имени Пирс говорит ему, что его вклад бесценен.
Агент знает, что оружию не полагается чувствовать, но он доволен.
Глава 9
На этот раз для получения приказов его отправляют домой к Пирсу. Он не помнит, получал ли когда-нибудь миссию подобным способом, но он не помнит никаких способов, если не считать случая с Николасом Джеем Фьюри. Все предыдущее было ненужным, поэтому ГИДРа стерла это. И миссия будет завершена вне зависимости от того, как отдавались приказы. Оружие не ставит под сомнение способ, которым из него целятся.
У Пирса большой дом. Со множеством окон, высоких и широких, с таким же успехом внешние стены могли быть сделаны из стекла. Агент думает, что позиция уязвима, открыта для нападения, но это Пирс и он живет здесь, а оружие не интересуют подробности. И пока Солдат здесь, нет никакой угрозы. Ни при каких обстоятельствах он не позволит, чтобы его куратору причинили вред.
Когда он проскальзывает внутрь, в доме женщина: она передвигается по коридору и смахивает пыль с картин, развешанных по стенам. Он бы мог застрелить ее (пистолет в руке наготове), мог бы сломать ей шею, пробить череп, задушить ее. Нет недостатка в способах, которые он мог бы применить, чтобы оборвать ее жизнь. Но он не получал приказа устранить ее, поэтому прячется в темной комнате и ждет, пока она пройдет мимо. Кажется, его как-то раз назвали prizrakom, и Агент может быть им, если нужно – молчаливым, невидимым, не оставляющим следов.
В этой комнате тоже картины на стене. В коридоре картины были нарисованные, а тут фотографии. Ожидая, Агент рассматривает их. На многих сам Пирс в компании взрослых и детей: на некоторых он выглядит как сейчас, на других моложе. Выполнял ли Солдат миссии для Пирса, когда тот был моложе? Ощущение узнавания всплыло, когда Солдат проснулся и Пирс был рядом, чтобы проинструктировать его, но это могло быть узнавание хозяина, а не знакомого лица.
Услышав, что женщина пошла вверх по ступеням, он снова выходит в коридор и направляется в кухню. Изучив предварительно план здания, он осматривается лишь для того, чтобы убедиться, что не нужно разбираться с угрозами, или не пройти случайно мимо Пирса. Солдату не сказали, куда конкретно идти. Но вроде бы в кухни люди заходят часто?
Сперва Агент стоит, но так он слишком заметен и тратит энергию впустую. Тогда он садится, положив пистолет на стол рядом с рукой – напряженный, готовый действовать, если придется, в любую секунду.
В комнату входит Пирс, и Агент ждет, чтобы его заметили и дали ему цель.
Их взгляды встречаются, а потом вдруг подает голос женщина. Она снова внизу – около кухни и prizraka в тенях:
– Я ухожу, мистер Пирс. Вам еще что-нибудь нужно?
Взгляд Солдата скользит к коридору, где стоит невидимая отсюда женщина, потом обратно к Пирсу. Агент ждет его слова.
– Нет. Э…все в порядке, Рената, можешь идти домой, – отвечает Пирс.
Хотя Солдат понимает, что оружие скорее всего не пригодится, он не расслабляется, готовый действовать, стоит ситуации измениться.
– Ладно, спокойной ночи, – говорит женщина.
Ее шаги удаляются, когда Пирс откликается:
– Спокойной ночи.
Внимание Пирса сосредотачивается на нем, едва вдали открывается и закрывается дверь.
– Хочешь молока?
Ему задали вопрос. Вопросы требуют ответов, но у Агента нет ответа. Хочешь? Что означает «хочешь»? Оружие не использует подобных слов, ему не полагается. Он не знает, как среагировать, и понимает, что среагировать никак не может, может только смотреть и ждать наказания, которое последует за неспособность дать ответ.
Но наказания нет. Пирс просто достает стакан и наливает немного молока. Если он даст стакан Агенту, тот выпьет.
– Расписание сдвинулось, – говорит Пирс. – Время ограничено. – Он пьет из стакана, отходит от кухонной стойки и приближается к столу, за которым сидит Солдат. – Две цели шестого уровня. Они уже стоили мне Золы.
Зола. Зола создал его, спас ему жизнь. Он не помнит, что именно угрожало его жизни, но знает, что Зола спас ее. Возникает короткое чувство, которое он не может назвать, возможно
[ненависть]
печаль, если бы он умел чувствовать, но он не умеет. Чувство возникает и немедленно исчезает, оставив после себя пустоту.
– Мне нужно подтверждение их смерти через десять часов, – говорит Пирс.
Агент собирается кивнуть, но тут смотрит мимо Пирса и видит, что женщина вернулась. И понимает, что она его заметила.
– Простите, – сбивчиво бормочет она. – Мистер Пирс, я…я, э, я забыла телефон.
Поначалу она даже не смотрит на Пирса, таращась на Солдата. Тот смотрит в ответ, ожидая команды. Но Пирс только вздыхает «Ох, Рената…» и берет со стола пистолет. Агент наблюдает.
– Лучше бы ты постучалась.
Пирс стреляет дважды. Женщина вскрикивает только один раз. Они смотрят, как женщина заваливается назад, дергается на паркете. Пирс снова вздыхает:
– А мне его только-только отполировали.
Потом она затихает, умирает. Вздохнув в третий раз, Пирс поднимается и возвращает пистолет на стол.
– Она делала отличное ризотто, – замечает он, выходя из комнаты, а Солдат молча дожидается его возвращения.
В руках у вернувшегося Пирса папка – досье на новые цели. Он роняет ее на стол рядом с пистолетом. Наталья Ульяновна Романова, псевдонимы: Наташа Романофф, Натали Рашман и Черная Вдова. Стивен Роджерс, псевдонимы: Капитан Америка.
Фотографии целей прилагаются. Одно фото он узнает – видел его
[v snegu]
на крыше. Человек-который-не-миссия все же стал миссией.
– Подтверждение смерти через десять часов, – повторяет Пирс.
Агент кивает. Он не провалит задание. Не бывает такого.
Глава 10
Агент пробивает стекло в тот же момент, когда касается ногами крыши автомобиля. Вытащив из салона тело, он понимает, что это не цель, поэтому швыряет тело в поток встречного транспорта, а потом стреляет в крышу. Три выстрела – туда, где по идее должны находиться головы. Он готовится стрелять снова, но водитель резко жмет на тормоз, шины с визгом скользят по тротуару, и Агента швыряет вперед.
Он кувыркается, пальцы громко скрежещут по асфальту, замедляя движение. Он снова на ногах к тому времени, как джип ГИДРы врезается в машину целей, подтолкнув ее к Агенту. Тот прыгает, избежав столкновения, переворачивается в воздухе и хватается чуть выше лобового стекла. Его тело с силой падает на крышу, ботинки разбивают заднее стекло, но удар терпим.
Металлическая рука разносит стекло, вырывает из приборной панели руль. То ли женщина, то ли мужчина стреляет изнутри, и Солдат перескакивает на капот джипа, опершись спиной на лобовое стекло. Джип снова врезается в их машину, и та переворачивается. Цели скользят по дороге на отломанной двери. Водитель сначала был с ними, но потом сорвался и теперь катится по асфальту. Солдат садится на корточки, и джип останавливается. Агенту протягивают гранатомет М-32, он берет, стреляет. Стивен Роджерс поднимает щит, и силой столкновения его сбрасывает с моста куда-то на улицу. Когда люди ГИДРы начинают стрелять, Наталья Ульяновна Романова и водитель ныряют под защиту остановившихся автомобилей. Солдат ждет, пока миссия появится на виду, и снова стреляет. Она мчится через разделительную полосу, увертываясь от автомобилей, и когда он стреляет в третий раз, машина летит через заграждение вслед за ней.
Он избавляется от М-32, хватает предложенную винтовку AR-15 с подствольным гранатометом и подходит к краю моста, высматривая цель. Он целится в перевернутый автобус, когда снизу звучит выстрел и голова дергается от неожиданного удара. Солдата разворачивает и швыряет в сидячее положение у цементного ограждения. Перед глазами расходятся трещины, лицо ноет от не вполне отклоненного удара. Онемевшая рука снимает гогглы. Цель
[popala v menya]
сделала выстрел, который мог бы
[ubit’ menya]
стать смертельным, если бы не защита. Такого никогда не случалось. Он знает это, хоть и не помнит. Он – совершенное оружие ГИДРы, а совершенное оружие не может быть повреждено вражеским огнем. Солдат, подавив
[nenavist’]
шок, выпрямляется и поливает пулями улицу под мостом. Миссия стреляет в ответ, он пригибается, перезаряжает оружие, стреляет снова. Он продолжает стрелять, пока цель бежит, потом видит, что она так далеко, что из этой винтовки не достать.
– Оna moya, naydite ego, – приказывает Агент и спрыгивает с моста на автомобиль.
Вслед за целью он скорее идет, чем бежит. Нет нужды увеличивать скорость. Миссия не ускользнет.
Когда приближается полицейская машина, Агент подрывает ее, чтобы не мешала. Вокруг бегают люди, от него бегут люди, но Солдат не обращает на них внимания – вскидывает гранатомет и осматривает окрестности.
– …повторяю, на периметре гражданские…
Это голос миссии. Солдат изгибает губы, присаживается на корточки и отцепляет с ремня гранату.
– …встречаемся через две минуты…
Он толкает гранату, и она катится к машине, за которой прячется миссия, а сам поднимается и целится. Даже если цель заметит гранату и попытается убежать – ее это не спасет. Автомобиль взрывается, и Солдат отворачивается, защищая глаза, чтобы найти вторую цель, но тут первая выбивает оружие у него из рук и прыгает прямо на него.
Ноги цели обхватывают плечи Агента, она хватается за него, тянет за волосы, а потом захлестывает проволокой за горло, и он поднимает руку, чтобы не позволить себя придушить. Он пятится, бьет цель об автомобиль и умудряется найти опору, чтобы швырнуть цель вперед, потом снова хватает оружие. Когда Агент целится, миссия бросает что-то, оно прилипает к металлической руке, сверкает синим, посылая разряды электричества и
[yarost’]
сигналы «опасность!» от конечности в мозг. Солдату не удается выстрелить, и цель убегает. Не обращая внимания на разряды, покалывающие настоящую руку, он срывает приборчик с тела. Металл жужжит, напрягается, и Агент, направляясь вслед за миссией, сжимает кулак, проворачивает руку в плече, чтобы убедиться, что всё по-прежнему работает.
Цель вопит что-то на бегу, и он не пытается вслушиваться, просчитывая выстрел. Его губы снова кривятся. Он стреляет. Миссия съеживается, ухватившись за плечо, и ныряет за автомобиль. Агент запрыгивает на капот другой машины, снова целится. Но тут вторая цель, которая со щитом, атакует его сбоку. Солдат бьет кулаком в щит, и его глаза расширяются, потому что он все же ощущает вибрацию (почему он думал, что это невозможно? Почему он вообще думал?), потом бьет ногой, понимая, что удар отбросит его самого, и приготовившись к падению. Он садится на капот, стреляет, но цель прикрывается щитом.
Агент роняет AR-15, перекатывается по крыше автомобиля и соскакивает на другой стороне, по пути выхватывая из-за спины «Скорпион». Он стреляет в Стивена Роджерса через машину, промахивается, и, пока он перезаряжает оружие, Роджерс перемахивает через машину и выбивает пистолет-пулемет из руки Солдата. Солдат разворачивается, смягчая удар, выхватывает из набедренной кобуры пистолет и стреляет. Роджерс, снова прикрываясь щитом, рвется вперед, целит Солдату в лицо. Металлическая рука хватает щит, настоящая роняет бесполезное оружие и бьет Роджерса. Агент уклоняется от удара, хватает Роджерса за рабочую руку и выворачивает ее, отобрав щит. Роджерс начинает сыпать ударами, подняв руку, как будто щит по-прежнему на ней. Солдат отшвыривает его металлической рукой. За маской он
[uhmyilyaetsya]
тяжело дышит, внутри гуляет адреналин, он смотрит на миссию поверх щита. Он знает, что не вступал в бой с Роджерсом во время их последней встречи, но есть что-то знакомое в том, как дерется этот человек, есть какое-то ощущение
[veselje]
во время их противостояния. Он швыряет щит, и тот застревает в задней части фургона, а Солдат достает «Gerber MK II» и прокручивает нож в ладони. Он бросается на Роджерса, делает режущие и колющие выпады лезвием, блокируя удары цели. Он пропускает удар, пинок в живот бросает его в стену фургона, металл сминается под спиной. Не успев вскочить на ноги, он получает еще один удар, а потом Роджерс снова отвешивает удар ногой. Агент вскидывает руки, ставя блок, бьет, затем Роджерс хватает его, разворачивает
[v tantse]
движением, которое швыряет его на асфальт, но тотчас же он снова на ногах и сжимает металлические пальцы на шее цели. Агент мог бы раздавить ему горло сейчас, он знает, что мог бы, но вместо этого
[hochet poigrat’]
швыряет Роджерса через автомобиль, а сам запрыгивает на капот, трясясь от
[vostorga]
адреналина, спрыгивает и кулаком разбивает асфальт в том месте, где только что была голова Роджерса. Миссия вскакивает одновременно с ним, и некоторое время они обмениваются ударами, а потом Солдат снова выхватывает нож, но на этот раз держит его искусственной рукой. Он бьет Роджерса ногой, наносит удар ножом, и человеку удается остановить нож, но Агент нажимает сильнее, и лезвие прочерчивает длинную царапину на боку машины за спиной цели, когда Агент двигается, пытаясь освободиться и полоснуть противника по лицу. Миссия уклоняется, подхватывает Солдата, и вот он в воздухе, а потом обрушивается на землю, и к тому времени, как он снова на ногах, Роджерс опять со щитом и им блокирует удар кулаком, удар ножом, но два следующие удара – кулаком и ногой – попадают в цель. Агент пытается ударить третий раз, но цель хватает его за металлическое запястье, бьет по руке краем щита – треск, опасность – а потом рука поддается, и щит врезается Солдату в лицо.
Он дезориентирован, не успевает среагировать, когда пальцы миссии цепляют его за маску, опрокидывают его, и маска слетает, ветер неожиданно ударяет в лицо, которое уже не улыбается, а Солдат после короткого полета приземляется с перекатом и, оглушенный, поднимается на ноги. Он смотрит на причиненный руке ущерб, и ему приходит на ум, что этот человек вполне способен уничтожить его, если представится возможность. Он не может дать человеку такой шанс, несмотря на странное чувство, сопровождавшее драку.
Когда Агент разворачивается, лицо цели заставляет его замереть.
Он не знает названия эмоции, которую выражает цель, но не видит причины, почему она вообще появилась на лице Роджерса. Притворство? Попытка заставить его развернуться и…
– Баки? – говорит миссия.
Солдат чувствует себя так, будто
[istekaet krov’yu v snegu]
его холодной водой окатили, но тут же стряхивает ощущение. Уловка. Не сработает.
– Кто такой Баки, черт подери? – спрашивает он, хоть и не собирался разговаривать.
И, не дожидаясь ответа, целится. А потом кто-то кричит, сзади обрушивается удар, и, откатываясь в сторону, он видит водителя обеих целей. С крыльями. Он не понимает, что происходит, но поднимается на ноги, хватает пистолет, и Роджерс на линии огня, легкая мишень, и…
[ЭТО Я]
раздается в голове вопль, и Агент замирает.
[Я Я БАКИ Я ЖИВ]
Он вздрагивает, заставляет себя прицелиться, не обращать внимания на вопли. Спустя миг он понимает, что гремящий поблизости взрыв – реальность, а не продолжение хаоса в голове. Женщина подобрала его винтовку, выстрелила, и теперь всё разлетается на куски.
[Я ЖИВ Я ЧЕЛОВЕК ОН УЗНАЛ МЕНЯ Я БАКИ]
Он не может дышать, не может сконцентрироваться, не может поднять руку с оружием, и тогда он убегает, с расширенными глазами и колотящимся сердцем. ГИДРа убьет его за это, прикончит пулей между глаз, и он этого заслуживает, он провалился, он
[ЖИВ]
бежит, задыхается и никак не может остановиться.
Глава 11
Агент неисправен.
Должно быть, неисправен, потому что он больше не бежит, но дыхание все равно поверхностное и недостаточное, хотя телу нет причин испытывать одышку. Сердце бьется слишком быстро для имеющейся степени повреждений и усталости. А голосу в голове пора бы уже прекратить вопить
[…ЖИВ Я ЖИВ Я ЖИВ…]
Molchi, приказывает он, но голос не стихает. Солдат пытается отдышаться, не преуспевает и шагает вперед. Он не осознает, где находится, но если будет двигаться, отыщет место встречи. Всегда находит. Место будто загружено в мозг.
Хотя есть причины сомневаться: вдруг это знание тоже сбоит.
Наверное, что-то повредилось в голове, когда щит цели ударил его по лицу. Может ли подобное быть следствием проломленного черепа или сотрясения? Его тело способно восстановить такие повреждения, а об остальном позаботится ГИДРа. Они сделали ему новую руку. Если они не уничтожат его за провал миссии и не сломают еще больше в качестве наказания, то, возможно, дадут ему новый разум. Он надеется – нет, не надеется, он ведь оружие – что сможет лучше справляться с миссиями, если в голове снова станет тихо.
Настоящая рука
[МОЯ РУКА Я ЧЕЛОВЕК]
слегка касается лица. Нет открытых ран, нет кровотечения, только слабая боль в месте, куда пришелся удар.
На его теле редко появляются синяки, а этот ущерб не ощущается достаточно серьезным, чтобы оставить на его коже метку, которая продержалась бы достаточно долго. Его пальцы медлят, нажимают сильнее, будто он способен пробраться в собственный череп и выгрести разломанные куски.
– Кто такой Баки, черт подери? – повторяет он, и удар кулаком в лицо не может прервать вопль голоса: «Я!»
Появляются новые симптомы, сопровождающие эти слова: спазмы в животе и озноб, не соответствующий окружающей температуре. Агент ускоряет шаг, не обращая внимания на жжение в легких.
– Кто такой… Баки ... черт подери?
Черт. Что такое «черт»? Солдат выпалил это без раздумий, но как он может говорить о том, чего не знает? Должно быть, слышал это раньше. Кто-то, наверное, сказал это. Он не помнит, потому что ему нет необходимости помнить, но если бы он не помнил, не смог бы сказать.
– Черт.
Слово странное, но губы не запинаются, проговаривая его. Слово чуждое, но такое же знакомое, как увешивающее его оружие.
Агенту не хватает воздуха, и он заставляет тело успокоиться, вдохнуть так глубоко, как только позволяют сдавленные горло и грудная клетка. Он не может остановить дрожь, сотрясающую настоящую руку, но это неважно. Ничто не важно. Он найдет ГИДРу, они накажут его, как он того и заслуживает, за неудачу, за то, что он такой плохой, но потом они его починят, и все это прекратится, и он завершит миссию, и ГИДРа спасет мир, и он снова почувствует удовлетворение.
[нельзя возвращаться они заберут они всё заберут]
Так и надо, чтобы всё забрали. Ноги заплетаются, и Агент на ходу скрипит зубами.
[я здесь нельзя уходить не хочу уходить]
Почему голос кричит по-английски? Солдат очень редко говорит по-английски, разве что если кураторы требуют. Он не думает по-английски. Агент вспоминает, как Романова запрыгнула ему на плечи, как кулаки Роджерса били по голове и по лицу, сорвали маску. Это их уловка? Какое-то внушение или точно рассчитанный прием, чтобы отвлечь его? Глупо. ГИДРа всё вернет, как было.
[не принадлежу им я не принадлежу им я человек я не машина я Баки]
– Zatknis’! – Солдат скалит зубы, когда незапланированный звук вырывается из него.
И тут на металлическую руку ложится ладонь, и лишь повреждение да крик «Стоять!» удерживают Солдата от порыва отшвырнуть того, кто осмелился коснуться его.
А почему бы им не касаться? Никто не спрашивает у оружия разрешения, прежде чем прицелиться из него.
Он скользит взглядом от пальцев по руке и к лицу. Рамлоу. За спиной Рамлоу черный джип, откуда выходит еще один боец ударной группы, Роллинз. Солдат осознает, что шел в правильном направлении, что память о месте встречи осталась нетронутой, и чувствует проблеск гордости, которую оружие не должно испытывать.
– Где ты был? – спрашивает Рамлоу.
– Что такое «черт»? – Агент готовится к удару, который неизбежно последует в ответ на его неспособность ответить на вопрос, но сдержаться не может.
Рамлоу таращится на него:
– Чего?
– Что такое «черт»? – повторяет Агент.
– Это тот, к кому в гости мы отправимся, если ты, бля, не поторопишься.
Рамлоу кивает Роллинзу, они хватают Солдата за обе руки и ведут к машине. Солдат давит внезапный порыв оттолкнуть их и заорать, чтобы держали лапы при себе. Желание внезапное, инстинктивное, но у него никогда не было таких инстинктов. Он
[человек]
принадлежит ГИДРе. ГИДРа приказывает ему, направляет его. Разумеется, они могут его трогать.
– Что с ним? – спрашивает Роллинз, запихнув Агента на заднее сиденье.
Рамлоу пожимает плечами, усаживаясь рядом с Солдатом:
– Ничего, что они не смогли бы исправить. Заткнись и крути руль.
Солдат внезапно думает, что не хочет, чтобы его исправляли, но разве он когда-нибудь чего-нибудь хотел? Ему не полагается хотеть, ему полагается завершить миссию. Он уже заканчивал миссии, будучи поврежденным. Правда, в голове тогда не звучали вопли, но их можно игнорировать. Можно было бы проигнорировать, если бы он не убежал. Почему он сделал это? Почему проявил слабость?
Рядом Рамлоу говорит в трубку:
– …забрали Агента, направляемся к вам. У него повреждена рука, не знаю, что они еще натворили. Просто приготовьтесь чинить. Пока Пирс не заявился.
В голову приходит мысль – не о том, что он человек, что он жив, что он пришел в себя – поэтому он цепляется за нее. Если ударная группа возвращается в банковское хранилище, значит, они не разыскивают цели. Если они не разыскивают цели, получается, те то ли захвачены, то ли мертвы.
– Миссия, – произносит Солдат.
Рамлоу прячет телефон в карман:
– О, как вовремя.
Агент закусывает губу.
[Катись к черту.]
– Миссия завершена успешно?
– Нет, – Рамлоу сжимает пальцы на ткани штанов. – И я не собираюсь быть тем, кому за это надерут задницу.
Агент не знает, что означает «задница». Равно как и «надерут». Он начинает думать, что вообще многого не понимает, не говоря уж о том, что творится в голове.
– Кто такой Баки?
Он смотрит, как Рамлоу поднимает глаза на зеркало заднего вида, следит за его взглядом и видит, что Роллинз таращится на них.
– Что?
– Он назвал меня Баки.
Пауза. Потом ладони Рамлоу крепко обхватывают его голову и притягивают всё ближе, пока между их лицами не остается всего пара сантиметров. Глаза Рамлоу, не мигая, смотрят в его собственные. Агенту кажется, что он помнит, как кто-то держал его так, очень давно, но не помнит ощущение ладоней на коже.
– Послушай. Капитан Роджерс пытался убить тебя после того, как ты застрелил Фьюри. Он пытается остановить ГИДРу. Он враг. Понял?
– Он враг, – повторяет Агент.
Ему, пожалуй, нравится повторять. Когда он повторяет, остается меньше времени на посторонние мысли.
Рамлоу отпихивает его. Агент сжимает пальцы в кулак и понимает, что неисправен, потому что Рамлоу – командир, а Агент только что чуть его не ударил. Он возвращается мыслями к Роджерсу, потому что Роджерс – его враг, его миссия, и это должно помочь ему сосредоточиться, отвлечься от неисправностей, пока его не починят. Он враг. Он враг. Какой-то момент это работает.
А потом к воплям присоединяется новая мысль, невозможная мысль, даже более назойливая, чем все остальные.
[Я знаю его]