Work Text:
Она должна испугаться. К тому времени, когда Мисао впервые видит его без маски, Ханнья уже не хочет ее пугать, но всё ещё удивляется этому нежеланию. И с новой тревогой думает: пусть Мисао и не боится его маски, неподвижного оскала и неестественной белизны, но то, что под ней, большинство людей пугает ещё больше.
Однако у него не получается вовремя затянуть шнуры обратно, а Мисао слишком любопытна.
В комнате светло — белый день на дворе, расчерченный ярким солнцем. Ханнья поднимает голову, зная, что Мисао ждёт.
Она вздыхает, но не вздрагивает. Качается к нему, сидящему, по гладкому полу — шаг, шаг, шаг в белых, ещё чистых сегодня таби. Ханнье хочется зажмуриться.
— Так было надо, — говорит он ей, чтобы что-то сказать. Подобное редко с ним бывает, но он не хочет жалости. Мисао подбирается к нему и кладет ладони прямо на стесанные щеки.
— Это чужие сделали? — спрашивает просто, глядя во все глаза. Ей такие вещи уже понятны. Это немного странно, если подумать.
Ханнья отрицательно качает головой в ее тёплых ладонях, и Мисао озадаченно хмурится.
— Это всё, — терпеливо говорит он, — просто больше не нужно.
Как и его прежнее имя, истёртое и забытое. Это лишь части прошлого, и того, другого, чьё лицо исчезло, больше нет на свете.
Есть только Ханнья, перешагнувший через него. И Мисао сама делает Ханнью более настоящим, отодвигая старые привычки. Так это ощущается. Удивительно.
— Это пустое место, и я могу работать с ним как хочу, — говорит он. Обыденная вещь в его нынешней жизни.
— Это не пустое место, а ты, — Мисао медленно, очень осторожно водит по изрезанному месиву растопыренными пальцами, — если уж ты говоришь, что так было надо.
Она немного сердита на него. Ханнья знает: сама Мисао, пожалуй, никогда не пожелает быть кем-то кроме Мисао. Своё мучительное стремление вывернуться из прежней шкуры он пока не сможет ей объяснить.
Это хорошо.
— Может, ты и права, — откликается он, прикрывая глаза. Прикосновение очень непривычное. Увечья давно зажили, и это не больно.
Но следы остались. Это действительно такое же напоминание о его решении, как маска и имя.
В тот день он столько раз перешагивал через боль, которую выбрал сам, кромсая своё лицо, что это убедило даже тех, кто считал, будто ему здесь не место.
Это был настоящий день его рождения.
— Конечно я права! — объявляет Мисао, и что-то отзывается в остатках не-его лица, совсем незнакомое.
Много-много позже Сикидзё объяснит ему про улыбку.
***
Она плачет, и это озадачивает его бесконечно. Она не должна была испугаться, но Мисао плачет — громко и негодующе — когда видит одно из его лиц. Ни один человек не испугался бы этого — это неброская, самая обычная внешность, загорелая кожа и стриженные на новый манер тёмные волосы, простая рабочая одежда.
Человек из толпы. Это хорошее обличье для города и слежки, это толковая маскировка для его возраста, так даже старшие сказали.
— Это всего лишь я, — говорит Ханнья, приседая перед ней в пыли знакомым движением, машинально отбрасывая отработанное, новое звучание речи. Мисао затихает, услышав его обычный грудной говор — не такой ясный, как за работой, из-за отсутствующих губ.
Она шмыгает носом и смотрит сердито, но даже не сомневается, узнала. Просто кривит губу, словно весь этот обычный уличный вид — что-то неприятное.
— Я говорил тебе, что могу сделать с ним, что захочу, — Ханнья водит пальцами, слегка размазывая затейливый грим. Это только часть маскарада, не разрушающая его полностью, просто подтверждение для Мисао.
— Я всё ещё учусь, — он вздыхает, сдвигая рукав. Руки от запястий тоже пришлось вымазывать, закрывая боевые татуировки. — Хочешь посмотреть?
Мисао колеблется, но затем кивает, любопытная как птица.
И всё-таки, каким бы занятным не сочли зрелище сменяющихся воплощений другие, её они, кажется, настораживают. Больше не пугают, но по-настоящему Мисао бросается к нему только тогда, когда Ханнья заканчивает и долго умывается возле большой бадьи во дворе. Дождавшись, пока он утрётся и поднимет голову, она проворно повисает на нем.
Мисао немного тяжелее, а сам Ханнья становится выше. Хотя он не может привыкнуть к этому ощущению и движению до конца, он всё равно поднимает её на руки.
Мисао устраивается удобней и без колебаний прижимается щекой к его щеке, прежде чем Ханнья снова наденет маску.