Chapter Text
Дверь противно звенит колокольчиком, открываясь. В субботу вечером клиентов не так много, чему Гинтоки несказанно рад: какая разница, где читать «Джамп» — на родном диване или в скрипучем кресле с откидывающейся спинкой? Особенно если за чтение в кресле еще и платят.
Он нехотя отрывается от журнала и косится в сторону лестницы. В подвальном магазине душно — вентиляция работает плохо, воздух тягучий, плотный, липнет к коже. Будто бы и не март на улице, а июль какой. В юкате сидеть жарко — она украшает спинку кресла, а сам Гинтоки думает, пора ли застегивать футболку или можно еще так посидеть. Владелец магазина сказал, что в таком виде продажи лучше идут, а он с покупок получает бонус.
Первым делом он видит черные ботинки и блестящие расклешенные штаны, и понимает, что радости и денег они ему не принесут — Шинсенгуми всегда приносит только проблемы, страдания и головную боль, изредка разбавляя их поводами для шуток. Ради последнего их можно и потерпеть.
Посетитель спускается ниже, и эти ноги Гинтоки узнает из тысяч. Висящую на поясе проклятую катану — тоже. К сожалению.
Хиджиката останавливается на ступеньках, щурится, всматриваясь в Гинтоки, будто бы не может поверить, что видит именно его, сверяется с какой-то бумажкой в руке. Прикрывает глаза, видимо, собираясь с силами, и, выдохнув, спускается в торговый зал.
— Угрозы сэппуку неэффективны и ты ищешь что-нибудь более грозное? — тянет Гинтоки вместо приветствия. — У нас как раз завоз всех размеров от «Адских драконов», даже у меня при взгляде на их XL яйца поджимаются, а я всякой хуйни повидал.
На столе перед ним рассыпаны самоклеящиеся глазки. Несколько пар уже украшают наиболее выдающиеся экземпляры.
— Ты что тут делаешь? — сухо спрашивает Хиджиката в ответ.
— Работаю, — пожимает плечами Гинтоки, выбирая из кучи глазок пару наиболее подходящих по размеру.
— Ты — и работаешь?
— В это так тяжело поверить?
Хиджиката всегда хмурится, но делает это по-разному. Сейчас — недоверчиво, сузив глаза, будто физически пытается разглядеть несостыковку.
Бесит.
Гин-сан, вообще-то, сейчас образцовый честный гражданин. И плевать на то, что было в прошлом, они за семьсот с лишним глав манги с Хиджикатой столько всего прошли бок о бок, он заслужил доверия!
Поэтому Гинтоки, как порядочный взрослый, обиженно на него дуется и кидает в него тем, что попалось под руку — вполсилы, всего лишь отвлекая внимание. Хиджиката автоматически ловит.
— Мы владельцу тут пол перекладывали и мебель строили, когда он заново открывался, — со вздохом объясняет он, подпирая голову рукой, и наблюдает за тем, как меняется лицо Хиджикаты, мнущего в руках кислотно-розовое щупальце с зелеными прожилками и перекидывающего незажженную сигарету из одного угла рта в другой. — А месяц назад у него один из сотрудников ушел, он попросил помочь. Детей я сюда, как ты понимаешь, не пущу, еще и в ночные смены, поэтому сам сижу.
Хиджиката оттягивает назад тонкий кончик щупальца и завороженно смотрит за тем, как он колеблется туда-сюда. И все еще хмурится — но уже с интересом.
— А глаза зачем? — спрашивает он, и Гинтоки смотрит на него, как на идиота, пытаясь передать взглядом всю бездну ощущаемой им тупости. Не получается.
— Добавить естественности, — объясняет он. — Будто бы это не безжизненный кусок силикона, а что-то, способное на эмоции и чувства. Глаза ведь — зеркало души.
Хиджиката поворачивает кулаком с щупальцем, и зрачки в налепленных на основание глазах трясутся в такт. И еще раз. И еще. Его кожа на фоне неонового силикона кажется бледной, хотя на деле это не так. На деле он, по сравнению с Гинтоки, вполне такого типичного человеческого цвета. И пальцы у него не тонкие и изящные, а мозолистые и грубые. Это все щупальце и оптическая иллюзия. Конечно.
— Ты ебанутый? — выдает Хиджиката, видимо, наигравшись, и подходит ближе к столу.
Гинтоки обижается сильнее. Хоть и говорят, что на правду не обижаются, но кому это когда мешало?
— Ну же, Оогуши-кун, я думал, ты выше таких оскорблений. Если уже и госслужащие унижают простых людей из-за их фантазий, что говорить об остальных?
— К простым людям у меня вопросов нет, — он ставит щупальце на стол, еще раз щелкнув пальцем по кончику. — А вот к тебе — есть.
Гинтоки откидывается на спинку кресла, собирает руки в замок на животе, смотрит самым скучающим взглядом, на который способен.
— Список можешь отправить заказным письмом в мой офис.
— А могу тут с тобой попытаться поговорить.
— Не можешь, я занят и работаю.
— Чем? — Хиджиката кивает на кучу глазок. — Открываешь филиал кружка «Очумелые ручки» с приставкой «18+»?
— Да, с твоей жирной зарплатой не понять тебе радости DIY. Так и будешь гнить в пучине консьюмеризма, не познав эйфории созидания.
Глаза — зеркало души, Гинтоки сам это сказал. И в глазах Хиджикаты он сейчас видит с трудом сдерживаемую ярость. Привычно. Перед ним на столе как раз лежит один из «Адских драконов» такого темного синего цвета. Красивый.
«Дракон» красивый, не Хиджиката. Хотя кому он врет — этот ублюдок даже сейчас может отправиться на обложку, покорять модельные агентства своей ровной челкой и бесконечными ногами. И плевать, что от духоты он, наверное, в этих десяти слоях униформы отвратительно потный. Потому что униформа тоже красивая. И сидит хорошо.
Гинтоки и сам, конечно, очень даже ничего — все же главный герой, ему положено разбивать сердца и принимать непосредственное участие в самых неприличных снах. Но иногда он думает, что, будь они в другой вселенной, где их поменяли местами, он бы наверняка бегал где-нибудь в массовке и скорее был объектом вечных шуток о непослушных волосах. Не то чтобы многое изменилось бы, но какая-то глубина характера явно бы пропала, оставив лишь кудрявую оболочку. С отличными, надо сказать, сиськами. Но и все.
Вместо того, чтобы ответить, Хиджиката осматривается. Ведет взглядом по полкам с игрушками, по манекенам, останавливается на стеклянных членах — Гинтоки сам к ним провел разноцветную подсветку, мерцающую в плавном, медленном ритме, и свет красиво переливается на отполированных поверхностях. Ему приходится стирать с них отпечатки минимум три раза за смену — любопытные клиенты так и норовят все полапать. Да, они здесь для этого и стоят, но стоять-то они должны красиво! Никому не нравится заляпанный жирными отпечатками член. Наверное.
— Тех ребят, которых мы должны были проверить, проверили до нас, — внезапно говорит Хиджиката. В голосе слышна привычная хиджикатная заебанность — усталостью это не назовешь. Так звучат голоса людей, проспавших два часа — и не сегодня, а на прошлой неделе. — На месте резни нашли чек отсюда. Проверяем.
Он вручает Гинтоки бумажку, которую комкал в руках. Она обернута в пластиковый пакет, и Гинтоки думает, что стеклянные члены тоже можно так защитить от отпечатков. Правда, это скажется на их презентабельности, но зато не нужно будет натирать их ветошью несколько раз за ночь.
— Вот уж не думал, что среди наших клиентов есть террористы, — хмыкает он. — Еще и с таким хорошим вкусом.
«И бюджетом», — добавляет он про себя, рассматривая чек.
— Наркоторговцы, — поправляет Хиджиката. И подсказывает: — Там дата есть. Прошлая среда, 22:04. Ты в это время тут был?
— Был. И штуку они взяли интересную.
Гинтоки подходит к стеллажу рядом со столом и тянется к верхней полке. То, что он оттуда достает, больше всего похоже на дерево — с локоть длиной, с тонким стволом, с ветвями, которые жмутся к нему как можно ближе, но охотно колышутся от каждого движения. Ствол, увитый прожилками, заостряется к кончику и понемногу начинает менять цвет там, где его касается Гинтоки, мягко пульсируя.
Выглядит гипнотически. Он ведет пальцами вдоль прожилок и завороженно смотрит, как за его теплом бегут цветовые пятна, разливаются по ветвям, распускающим отростки, и светятся.
Дерево будто бы оживает с каждым касанием. Оттенков становится все больше, ветви раскрываются все шире, шевелят мелкими отростками, сияют на кончиках. Ствол мягко мигает в такт ударам сердца Гинтоки — видимо, считывает пульс через пальцы, охватывая их ветвями, затухает и вновь ярко загорается.
Он вручает дерево Хиджикате:
— Как раз привезли в ту среду, только распаковали.
— Это для людей или аманто? — задумчиво спрашивает тот, щелкая пальцем по флуоресцентному кончику. Кончик задорно переливается из зеленого в белый и обратно.
— При должной решимости и фантазии — для кого угодно.
Если Гинтоки думал, что руки Хиджикаты по сравнению с щупальцем кажутся изящными, то уж в паре с деревом они и вовсе начинают давать фору самым наманикюренным девчонкам Йошивары. Он водит пальцами между ветвей — аккуратно, едва касаясь, и дерево реагирует на него совсем не так, как на Гинтоки. И скорость пульсации другая, и цвет, и ритм — с руками Хиджикаты дерево ведет себя нежнее и будто бы открывается ему навстречу, раздвигая ветви под его пальцы и легонько гладя ладонь.
Гинтоки не завидует. Совсем. И не мечтает оказаться на месте дерева.
— Теплое, — замечает Хиджиката, переворачивая дерево в руках. — Как это работает?
Гинтоки тянется за коробкой, но начинает рассказывать по памяти.
— Там внутри батарейка, питается от движения и температуры. Верхний слой считывает, где ты его трогаешь, и пытается под тебя подстроиться. «Раскройте ветви Райского Древа для максимальной внутренней стимуляции: главное — наслаждайтесь, иначе чуда не случится!» — зачитывает он. — Короче, больше трясти, больше трогать, больше радоваться — и будет тебе счастье.
Хиджиката косится на ценник. Гинтоки ухмыляется.
— Захотел, да?
Он не отвечает, продолжает отстраненно наглаживать дерево. Дерево радостно топорщит ветви и, кажется, урчит, но Хиджиката не смотрит на него — он смотрит на Гинтоки, на коробку в его руках, на полки вокруг, продолжая хмуриться.
— Пытаюсь понять, зачем это наркоторговцам.
— Они тоже люди, — пожимает плечами Гинтоки. Скорее всего любитель игрищ с деревом приобрел его для своей коллекции, а не для работы. Хотя, конечно, Гинтоки с удовольствием бы посмотрел, как кто-то воюет с Шинсенгуми ассортиментом секс-шопа: наверняка было бы не так кроваво, но очень весело.
— А кроме этого ничего не взяли?
— В чеке еще были смазка и пара пачек презервативов. Стандартный набор. Во всем, кроме дерева.
Но кто он такой, чтобы осуждать чужие фантазии? Он с их реализации проценты получает.
Ветви дерева резко топорщатся, дергаются пару раз, мигают, как сломанная гирлянда, и так же внезапно опадают. Само дерево из нежно-голубого цвета перетекает в темно-синий, пускает мягкую белую волну от основания к кончику и мелко подрагивает. Хиджиката недоуменно моргает.
— Я что-то сломал? — и переводит взгляд с дерева на ценник и на Гинтоки. Очаровательно. Гинтоки наслаждается его паникой целых несколько мгновений, но озадаченный Хиджиката обычно сначала стоит в ступоре, затем начинает решать проблему, а только в самый последний момент — думать, и такой план действий ему сегодня не подходит.
— Кажется, оно кончило, — буднично объясняет он, проворачивая в руках коробку. — «Ваш новый друг готов скрасить ваши вечера в те моменты, когда вы хотите сделать кому-то хорошо, но рядом нет никого теплокровного».
И Хиджиката краснеет. Сначала — кончиками ушей, а затем цвет расползается по лицу, концентрируется на скулах, спускается ниже по щекам, блестит на кончике носа.
— Очень технологично, — хрипит он, отдавая дерево обратно. Ветви вяло шелестят, когда их касается Гинтоки, на секунду вспыхивают красным и после вновь темнеют.
— Эх, замком, с такими умелыми руками у тебя большое будущее. Набрался опыта, надрачивая толстосумам из правительства?
Если бы взглядом можно было убивать, Гинтоки умер бы только за последние полчаса раза три, но в этот момент — с особой жестокостью.
— Это называется «коммуникативные навыки», — шипит Хиджиката в ответ. У него дергается глаз. Маленькая победа в этом скучном вечере.
— Каких только эвфемизмов не придумают.
— Не начинай. Я к ним сегодня ездил согласовывать бюджет на год и меня выебали так, что весь ваш ассортимент рядом меркнет.
Гинтоки хотел бы ему посочувствовать, но идея выебать Хиджикату не кажется ему такой уж ужасной.
— Поэтому в мешки под твоими глазами влезет коллекция порно Шинпачи?
— А что, она такая большая?
— Мальчик растет не по дням, а по часам. У него есть такие вещи, которые даже меня удивляют.
— После работы здесь?
Гинтоки пожимает плечами и опирается спиной о стеллаж.
— Не стоит демонизировать наших клиентов. Большинство — очень милые люди, которые просто хотят попробовать в жизни что-то поинтереснее. Или же справиться с какими-то проблемами. Или добавить комфорта. Причины у всех разные, но главное, что все в итоге уходят счастливыми, а я получаю проценты с продаж, на которые могу прокормить две черные дыры.
— И аренду оплатить?
— Не все сразу, Хиджиката-кун, не все сразу. Нужно правильно расставлять приоритеты в жизни.
Хиджиката понятливо хмыкает и рассматривает лежащие на столе игрушки. Перебирает парочку, останавливается на одной.
— Последняя доставка под ливень попала и часть коробок волной пошла, продавать такое нельзя, вот мне и отдали как часть зарплаты, — объясняет Гинтоки, отлипая от стеллажа. — Домой я это, как ты понимаешь, не потащу, так что лежат в подсобке. Вот, распаковал посмотреть. Это Кики.
В руках Хиджиката вертит полупрозрачный стакан льдисто-голубого цвета. Сквозь корпус видны темно-синие ребристые выпуклости, несимметричные неровности и мелкие язычки. С налепленными на корпус глазками Кики смотрится совершенно по-идиотски, но в этом есть некий дополнительный шарм. Что поделать, тянет Гинтоки на идиотов.
— Ты каждой, на которую глаза клеишь, имя даешь?
— Да, ты до этого в руках держал Азатота. Где-то еще есть Азатот-младший и Азатот-старший. Последний действительно вселяет ужас, у него еще цвет такой непонятный.
Входной колокольчик звенит второй раз за вечер, и по лестнице неуверенными шагами, перешептываясь, спускается пара. Гинтоки разочарованно застегивает футболку — наполовину. На пары его тело действует не так результативно, как на отдельных личностей, вне зависимости от пола.
— Ого, как настоящая, — восхищенно говорит девушка, завидев Хиджикату. — А где вы форму брали?
— На работе выдали, — беспечно отвечает тот.
Гинтоки сдерживает смешок.
— Я ее ни разу в продаже не видел, — присвистывает парень. — И крой такой хороший, правда как настоящая.
Хиджиката хмурится. Гинтоки думает, дать ему еще немного пострадать или же стоит вмешаться.
Девушка хватает его за рукав, с восхищением перетирает ткань между пальцами.
— А здесь продается? Или только для своих?
— Черт, вы так на их главного похожи. У вас сегодня вечер косплея?
Гинтоки распознает во взгляде Хиджикаты озарение и прикрывает рот рукой, мерзко хихикая.
Хиджиката же расплывается в одной из самых своих жутких улыбок, от которой замерзает Ад и птицы падают с небес.
— Нет, ну что вы, — елейным голосом, не предвещающим ничего хорошего, говорит он. — Просто захотелось. Из моих личных запасов.
Девушка отпускает его рукав и переходит на лацкан, гладит золотистые узоры.
— У вас кто-то из семьи там работает, да? Или парень?
— Можно и так сказать, — соглашается Хиджиката. У него дергается глаз, а Гинтоки едва сдерживается, чтобы не завыть. Разрушать магазин, в котором могут находиться улики, тот не будет, даже если очень хочется.
Ох, не такого вечера он ожидал, не такого.
— А правду говорят, что в Шинсенгуми все гомики? — интересуется парень.
— Впервые об этом слышу, — разочаровывает его Хиджиката. — По моим данным распределение вполне соответствует среднестатистическому.
— О, вы еще и говорите так...
— Как госслужащий!
Гинтоки плачет. Он натурально плачет. Для того, чтобы сдержать вой, ему приходится не сдерживать слезы.
— Работа такая.
На его памяти Хиджиката никогда не отличался терпением — видимо, потому что знает, что Гинтоки в состоянии выдержать всю ту ненависть, что он готов на него обрушить. С репортерами он тоже не церемонится — они мешают, как назойливые мухи, отвлекают внимание следствия и привлекают внимание простых жителей. А сами простые жители... Тут уже зависит от их сообразительности.
Парень переводит взгляд с застывшей на лице Хиджикаты маньячной улыбки на руки девушки. И обратно.
— А вы не здесь работаете, да? — поникшим голосом спрашивает он.
Хиджиката улыбается еще шире.
— Нет.
Девушка замирает. В ее глаза потихоньку просачиваются понимание и страх.
— Вы... настоящий, да?
— Да.
Девушка отдергивает руку, впечатывается спиной в парня и закрывает рот ладонью. Гинтоки больше не может сдерживаться.
Его смех почти не слышно за бесконечным потоком извинений, но Хиджиката все равно кидает убийственные взгляды в его сторону. Гинтоки даже не может ему ответить.
— Если вам нужно что-то подсказать, — вклинивается в поток извинений Хиджиката, — то вот он тут работает. А я так, в гости заглянул.
Пара замолкает. Переглядывается. Смотрит на Гинтоки. Он уже почти справился со смехом, стоит у стеллажа и стирает слезы из уголков глаз. Хиджиката отходит к другой стене, чтобы не мешать, бросая на него последний убийственный взгляд и отворачивается. Гинтоки уже перестал эти взгляды считать — даже если бы он был кошкой, ему бы не хватило девяти жизней, чтобы пережить этот вечер.
Парень, окинув взглядом стеллажи, неуверенно подходит ближе к Гинтоки и шепотом просит:
— Мы ищем что-нибудь, чтобы в постели повеселее стало.
— Все ищут, — пожимает плечами тот, ковыряясь в ухе. — И кому из вас должно стать веселее?
Они смущенно переглядываются, будто не понимая вопроса. Девушка, чуть хмурясь, уточняет:
— Ну... обоим?
— Есть игрушки для пар, — говорит Гинтоки, подходя к стеллажу. — Небольшие, удобные, гибкие. Классный медицинский силикон.
Он вручает им изогнутую загогулину, которая мягко пружинит от движения.
— Два вибромотора, каждый настраивается индивидуально. У внутренней части, толстой, 16 видов вибрации, у тонкой внешней — восемь. Но, в принципе, никто не запрещает вставлять наоборот, тут уж кому как нравится.
Пульт у него в руке, и он пытается вспомнить, какая кнопка за что отвечает. Нажимает наугад, и игрушка оживает. Гудения практически не слышно, но глаза девушки в удивлении округляются.
Гинтоки мельком бросает взгляд на Хиджикату. Тот с непередаваемым интересом изучает стеллаж с кляпами. Намека Гинтоки не понимает.
— Как вы относитесь к вуайеризму, замком? — игриво спрашивает он.
— Прописан в должностной инструкции, — не отрываясь от стеллажа, отвечает тот. — В пункте «Следственно-розыскные мероприятия», подпункт «Скрытная деятельность».
— Все-таки замком, — шепчет парень, наклоняясь ближе к девушке. Та восхищенно кивает, и Гинтоки не может понять, что же вызывает это восхищение — живой и настоящий Хиджиката в непосредственной близости или жужжащая в руках загогулина. Сам Гинтоки бы долго выбирал из этих двух и, возможно, отдал бы предпочтение загогулине.
Хотя кому он врет.
— А как это работает? — уже громче спрашивает парень.
— Одним концом вставляется внутрь, он небольшой, рядом с ним вполне влезает член. Другой конец лежит снаружи. Включаете, жужжите, получаете кайф. Смазать не забудьте только.
— А цвета только такие?
Гинтоки отходит в сторону, обводит рукой полку.
— Все, что есть.
— Чем эти от тех отличаются?
— Формой и количеством режимов. У той, что я дал, еще полноценная водозащита. И это еще не старшая модель в линейке, но сама популярная. Говорят, форма самая анатомичная.
Он отходит к столу. Оборачивается.
— И не забывайте об универсальности. У вас есть две вибрирующие поверхности, а к чему их прикладывать — это уже вам решать. Тут в подсобке лежит Скала-кун, я им плечи массирую в конце смены. Отлично помогает.
Уточнять, как именно выглядит Скала-кун, он не будет. Но со своей задачей тот справляется шикарно и названию полностью соответствует.
— А вы бы себе какой взяли? — спрашивает парень.
— А это не от меня зависит.
— Ну, если предположить? — не унимается тот.
Гинтоки улыбается.
— Если предположить, что у меня есть девушка и нам хочется разнообразия, то я пойду в магазин вместе с ней и спрошу, чего ей хочется. Предварительно, конечно, поплачу в ванной над своей безвременно погибшей самооценкой, но это нулевой и полностью опциональный пункт. А первый вы уже выполнили, молодцы. Что будет дальше — зависит только от вас.
Девушка смеется, пока парень краснеет.
— Можно тот желтенький? — просит она, указывая на стеллаж. Гинтоки с готовностью вручает ей коробку.
— Для вас — хоть луну с неба. Но смазку не забудьте, правда. Сюда нужна на водной основе. У нас есть с разными вкусами, но это только написано, что вкусы разные. На самом деле там только запах отличается, а вкус почти одинаковый. Я так расстроился. Хотя с печеньками забавная.
— Пусть будет с печеньками, — великодушно соглашается парень.
Девушка же, радостно сжимая коробку, мелкими шажками подбирается к Хиджикате.
Тот со скучающим видом вертит в руках наручники.
— А, — откашлявшись, начинает девушка, — а они сильно отличаются от настоящих?
Хиджиката будто бы выходит из ступора, смотрит на нее задумчиво. Переводит взгляд на наручники.
— У наших металл другой, не эта нержавейка, которая пальцем гнется,— говорит он со знанием дела, подбрасывая их на ладони. — Конструкция толще и тяжелее, плюс механизм самозатягивающийся — чем больше дергаешься, тем крепче давят. И, соответственно, оставляют ссадины и синяки.
Гинтоки вздрагивает от этого ликбеза и украдкой потирает запястья.
— И цепь короче, — добавляет Хиджиката — то ли не заметил движения, то ли не обратил внимания. — Главное — держите подальше от источников тепла. Металл нагревается быстро, а ожоги сходят долго. И ключи не теряйте.
Он вручает наручники подошедшему Гинтоки и, похлопав его по плечу, отходит к другому стеллажу. А потом, задумчиво склонив голову набок, добавляет:
— Но если что — возьмите крем с пантенолом. Именно крем, не мазь, она жирная и не впитывается.
— Теперь не только налоги отбираешь, но и работу, — хнычет Гинтоки, вертя наручники на пальце.
— Да ты в жизни налогов не платил! Или ты тут официально оформлен?
— Официальней некуда!
Хиджиката смотрит на него с недоверчивым прищуром.
— К этому мы, наверное, не готовы, — бормочет парень, пятясь к кассе. Девушка согласно кивает.
— Без проблем, — соглашается Гинтоки, в два шага их догоняя. — Обмену и возврату, если что, не подлежит, за исключением гарантийного случая проблемы с электроникой. Заряжать в сухом прохладном месте, использовать где угодно, хоть в море.
Они кивают каждому его слову, раскрывая кошельки, пересчитывают банкноты. Гинтоки упаковывает покупки в черный непрозрачный пакет и, пожелав удачи, провожает их до двери, не забыв поклон.
Когда он возвращается, Хиджиката уже держит сигарету в зубах. Но не зажигает.
— Подсказать тебе что-нибудь конкретное? — предлагает Гинтоки.
— Да, что-нибудь, чем тебя можно заткнуть, — сразу же отвечает Хиджиката. — Желательно надолго.
Он перекидывает сигарету из одного уголка рта в другой, сжимает губы крепче — и ухмыляется. Совсем немного, но Гинтоки слишком часто видел его лицо и может заметить на нем самые мелкие детали. Думать об этом он, конечно же, не будет.
Поэтому он ухмыляется в ответ — шире, ярче, наглее. Лениво опирается о стеллаж, кокетливо моргает и отвечает самым заискивающим тоном, на который способен:
— Тебе, Хиджиката-кун, для этого никакие дополнительные приспособления не нужны. У тебя и так все есть.
И медленно окидывает его взглядом, сверху вниз и снизу вверх. Задерживается на блестящей в свете ламп пряжке брюк, на руках, сжимающих зажигалку, на сигарете, и наконец возвращается к глазам. Он ожидает встретить в них смущение — то самое, от которого лицо Хиджикаты цветом соревнуется с красными пачками «Майоборо», но вместо него натыкается на чистейшее непонимание.
— Тогда мне не помешает инструкция, — честно говорит он, и Гинтоки хочется орать. Идиот даже не подозревает, что только что выдал шикарный подкат, и ведь не объяснишь же ему. Вот тогда как раз придет черед смущения, красных щек, нецензурных воплей и, скорее всего, рукоприкладства. А в магазине драться Гинтоки не будет — весь поврежденный товар вычитают из зарплаты. Самоклеящиеся глазки не в счет: они легко отдираются, да и остатки клея можно без проблем стереть.
Стеллаж под ним, видимо, чувствует его фрустрацию, но, в отличие от Гинтоки, сдержать ее не может — и ломается.
Хиджиката противно смеется.
— Был бы тут Сого, — выдает он сквозь всхлипы, — он бы... Ой.
Гинтоки медленно встает и отряхивается. Молча ставит полку на место, с силой вдавливая в пазы.
— Я тебя не сфотографировал только из огромного чувства уважения, — объясняет Хиджиката, все еще ухмыляясь. — «Йорозуя, погребенный под хуями», холст, масло, 1867 год. Сого на моем месте бы не сдержался.
Гинтоки идет в подсобку за тряпками, дезинфектором и водой. Проще думать о тех проблемах, которые нужно решить сейчас, а не о том, что произошло. Да.
Он слышит сдавленный хохот Хиджикаты даже из подсобки, но когда он возвращается, его встречается все тот же привычный стоический замком, разве что в глазах осталось немного веселья.
Хиджиката пожевывает фильтр сигареты, лезет во внутренний карман пиджака и протягивает ему визитку.
— Я об этом пожалею, — вздыхает он. — Но если вдруг в твоей башке появятся светлые мысли и ты вспомнишь что-то полезное — звони.
***
Звонок вырывает Тоширо из сна. Он вглядывается в номер, пытаясь понять, кто это — в сохраненных контактах его нет.
— Хиджиката, — хрипло отвечает он, откашливаясь.
— Ах, пока добрые и честные граждане трудятся на работе, не покладая рук, наша доблестная полиция спит и видит третий сон, — раздается в трубке вместо приветствия. Тоширо безошибочно определяет мудилу, способного вывести его из сонной неги в состояние желающей убивать машины одной фразой.
— Йорозуя?
— Бинго! Я тут позвонил Кире-тян, это моя сменщица.
Тоширо вслепую ищет пачку сигарет, пытаясь угадать, к чему он ведет.
— Кира-тян тут работала еще до ремонта, все знает, она семпай, просит рассказывать, что интересного произошло.
— И ты ей сказал, что приходила полиция?
— И я ей сказал, что приходила полиция! — радостно подтверждает он. — А она мне в ответ рассказала, что если доблестной полиции нужна помощь, то мы всегда готовы. Потому что у нас есть камеры.
Тоширо замирает, так и не поднеся зажигалку ко рту.
— Камеры?
— Две штучки! — В Йорозуе слишком много энтузиазма для двух часов ночи. — Одна снаружи, у входа, другая на кассу смотрит. У нас тут яйца одно время много воровали, знаешь, маленькие такие, вибрируют еще, и спиздить их очень просто, и из-за них камеры поставили. А она мне рассказала, как эти камеры посмотреть, пароль дала.
— Пароль, — хмуро повторяет Тоширо, наконец закуривая.
— Хиджиката-кун, а если я скажу «я — долбоеб», ты тоже это повторишь?
— Я соглашусь.
— О, значит, ты в сознании. Суть вот в чем: ты с ноутбуками как?
— Лучше, чем ты, я так думаю.
— Заедешь?
— Когда?
Он слышит на том конце шорох, будто что-то падает, за ним следуют ругань и больше шороха. Тоширо терпеливо ждет.
— Сейчас сможешь? У меня смена до восьми утра.
Тоширо оплакивает свой здоровый пятичасовой сон и снимает юкату.
***
Йорозуя встречает его с бургером в одной руке и упаковкой картошки-фри в другой.
— Обед, — чавкает он. — Мира-тян из отеля напротив пришла за еженедельным заказом и принесла еду. Что бы я делал без сердобольных старушек.
— Жил бы на улице.
— В офисе вообще нет изоляции, зимой внутри не сильно теплее, чем снаружи. Я разоряюсь на счетах за электричество, у меня котацу круглые сутки работает.
— Ты разоряешься или старуха?
Йорозуя молча кусает бургер и двигает к нему картошку. Тоширо не отказывается.
— Вот, — кивает Йорозуя вбок, — ноутбук. Пароль на листочке. Я проверил, запускается, но решил тебя подождать.
— Как мило с твоей стороны.
Тоширо пришел в форме: с одной стороны, его рабочий день уже закончился, с другой же он встречается с ним по делу, а не из праздного любопытства — то есть по рабочему вопросу. Отсюда и форма.
Ноутбук разбивает чавканье гулом вентилятора и запускается. Йорозуя тычет пальцем в экран.
— Она сказала: «Открываешь вот это с окошками, вводишь имя с паролем и выбираешь дату». Данные хранятся за два месяца.
Тоширо кивает и, схватив еще пару картошин, разворачивает ноутбук к себе. Тот натужно гудит, запуская приложение, и приветливо мигает окошком авторизации. Имя уже введено, так что он перепечатывает пароль с бумажки и ждет, пока программа одумается.
За то время, пока программа грузилась, Тоширо успел съесть еще пять картошин. Йорозуя смотрит на него с плохо скрываемым неодобрением.
— Ты можешь есть еду без майонеза?
— Могу. Но с майонезом лучше.
Программа наконец прорисовывает интерфейс. В ней два окошка — две камеры. Все как и сказал Йорозуя: одна смотрит снаружи на дверь, другая — внутри на кассу. Тоширо видит свою скрюченную спину и подавляет желание разогнуться.
Сверху над окошками — полоска дат. Он выбирает прошлую среду и ждет.
Изображение в окошках меняется. Тоширо ищет, где можно выбрать нужное время, и выбирает ползунок внизу. Ставит на 21:55, чтобы наверняка.
Окошки затухают и просыпаются через секунду. В них видно, как Йорозуя, активно жестикулируя, достает с полки пресловутое дерево и вручает его паре — светловолосой девушке с короткой стрижкой и парню примерно его роста.
— О, так я их помню, — выдает Йорозуя. — Они раз в две недели по средам приходят. Как раз в день привоза.
Тоширо смотрит на него широко распахнутыми глазами.
— Ты их уже сколько раз видел?
Йорозуя загибает пальцы на руках.
— Три, получается?
Тоширо сам считает в уме.
— Если чек с прошлой среды, а сейчас суббота, значит... Они должны прийти в эту среду, верно?
— Скорее всего, — пожимает плечами Йорозуя. — Ты у нас полицейский, ты ищи логику.
Тоширо в ответ ест картошку и отматывает записи на две недели назад. Чуть подстроив время, он вновь находит пару на камерах — и скачущего вокруг них Йорозую.
— Они всегда берут то, что привозят в этот день. Самое новое.
И Тоширо вспоминает.
— Ты говорил, что у вас одна поставка промокла. Можешь показать?
Йорозуя невинно хлопает глазами.
— А что мне за это будет?
— Йорозуя, — рычит Тоширо.
Тот поднимает руки, встает с кресла, распахивает дверь в подсобку и с поклоном приглашает внутрь.
Тоширо ожидал бардак, но на деле в подсобке все очень аккуратно разложено. Йорозуя указывает на большую белую коробку в самом низу.
— Это — мое. Остальное — на продажу.
Тоширо кивает и осматривается.
— Смотри, — негромко зовет он. — Все коробки плотно в пластик запаянные. Такие под дождем не промокнут. А у твоих упаковка другая, под нее вода затекла.
— Значит, вскрывали?
Он кивает, рассматривая кучу мятых коробок и присаживаясь перед ней на корточки. Достает из кармана перчатки, натягивает с сочным чпоком, вертит упаковки в руках.
— Плакали твои игрушки, — со вздохом говорит он, переходя от чего-то разноцветного к чему-то монохромному. — Придется отдать все на экспертизу, отпечатки искать, следы всякие.
— Все?! — неверяще восклицает Йорозуя, деланно прикрывая рот руками. — Но я же даже не открыл ни одну!
— Тем лучше, — пожимает плечами Тоширо, — не наследил.
— Теперь не только налоги воруешь, но и хуи, да? — с каким-то злобным отчаянием спрашивает Йорозуя.
Тоширо фыркает, продолжая рыться в куче деформированных коробок, надеясь увидеть хоть что-то, что будет относиться к делу.
— Можешь оставить парочку, какие нравятся, — великодушно разрешает он.
— А какие нравятся тебе?
Тоширо окидывает его взглядом, полным заебанности.
— На твое усмотрение. Не подведи.
Он идет к выходу из подсобки, пытаясь продумать логистику и представить, как будет оформлять вещдоки.
«Член силиконовый реалистичный, 1 шт.», «Игрушка секс. с вибромотором, иск. кожа, 4 шт.» и так далее. Блядь, во что он ввязался? Посадит Тетсу каталогизировать всю эту хуйню.
— Я курить, — говорит он, нащупывая сигареты в кармане. Йорозуя бросает коробки и несется следом, кряхтя и потягиваясь.
После тишины магазина, едва нарушаемой шорохом полудохлой вентиляции и чавканьем, улица топит их в звуках. Воплям зазывал и хостес вторят пьяные компании, видеоэкраны крутят рекламу со звуком, то тут, то там вспыхивают мелкие стычки, но Тоширо, хоть и в форме, не готов их разнимать. Отчитываться еще потом.
Дым успокаивает. Тяжесть сигареты на губе, терпкий вкус, немного тепла — это все настоящее. Заземляет.
Он поворачивает голову вбок и встречается взглядом с Йорозуей. Тот опирается о дверной косяк, стоит лениво, расслабленно, а в серебристых волосах путаются блики неона, сменяют друг друга в пьяном калейдоскопе — несуразном, непонятном, непредсказуемом.
Как весь он.
— Чего ты на меня так смотришь? — спрашивает его Тоширо.
Он улыбается — растягивает рот в той самой нахальной лыбе, с которой всегда говорит что-нибудь такое, от чего непременно хочется ему втащить.
— Представляю вместо сигареты чле...
Не втащить ему он не мог.
***
— У нас тут есть костюмы медсестры, — гнусавит Йорозуя, зажимая пальцами нос, — штук семь разных. Примеришь?
Тоширо отвешивает ему подзатыльник свободной рукой и ухмыляется ответному ойканью. Заткнуть этот фонтан фантазий, однако, одним подзатыльником невозможно.
— Голубая тебе пойдет, наверное. И еще есть двубортная с черными пуговками. Но она на узкие плечи рассчитана, я не влез.
Он прикрывает глаза и считает в уме майоринов, прикладывая к сбитым костяшкам пропитанную дезинфектором салфетку в ритме их прыжков. Тринадцатый майорин уже прыгает в платье с двумя рядами черных пуговиц. У семнадцатого серебристые волосы.
Он сидит на столе в магазине рядом с горой кровавых салфеток, миской с водой и бутылкой дезинфектора. Последнюю Йорозуя молча вытащил из подсобки. Сам он валяется в кресле, запрокинув голову, и пытается остановить кровь из носа.
— Думаю, — говорит Йорозуя, сворачивая салфетку трубочкой и запихивая в ноздрю, — может, заказать пару комплектов вашей униформы.
— Нет, — резко отвечает Тоширо, не раздумывая.
— Ее точно какой-то фетишист придумал, — невозмутимо продолжает Йорозуя. — Даже модифицировать не надо. Приталенные пиджаки, клеш, золото это, кожа лакированная...
— Это не кожа, — цепляется Тоширо за единственную ошибку. — Синтетика какая-то. Тянется, но форму держит.
И оттягивает ткань на бедре, отпуская. Она возвращается на место с глухим шлепком.
— А из платка отличный кляп выйдет...
— Еще слово — и проверишь, насколько отличный.
— Форма обычных полицейских у нас там висит, — он тычет пальцем куда-то в угол, — и с юбками, и с шортами, вида четыре. А вашей нет. Непорядок. А спрос, как ты видел, есть.
Тоширо смотрит туда, куда он указал. Лампочка над манекенами неровно мерцает, отчего тени на них ложатся как-то неприятно, и он чувствует, как по спине пробегает холодок.
— И откуда у тебя такое желание меня заткнуть? — спрашивает Йорозуя, отвлекая его от недружелюбных манекенов. — Не бойся, Оогуши-кун, мы здесь свободны от предрассудков и готовы выслушать любые фантазии.
Тоширо отстраненно думает, что ему идет красный цвет. Что кровь из разбитого носа над губой смотрится правильно. И глаза у него тоже красные и тоже правильные. Сейчас не такие безэмоциональные, как обычно — сейчас они хитрые, даже немного веселые.
— Особенно если в этих фантазиях есть я, — договаривает Йорозуя, и подсохшая кровь трескается от его улыбки.
— Тогда представь, — начинает Тоширо, стряхивая с себя наваждение и окуная чистую салфетку в миску с водой, — комната. Не очень большая, обычная такая комната, двери, окна, все на месте.
— И футон?
— Можно и футон, — соглашается он. Отжимает салфетку в миске, перебирая пальцами, концентрируется на том, как капли холодят кожу — с вентиляцией здесь точно надо что-то делать, а то уж как-то слишком жарко. — Неважно. Важно то, что перед тобой лежат два чемодана.
Он касается пальцами второй руки подбородка Йорозуи, поворачивает его лицо к себе и наклоняется чуть ближе. Йорозуя ему разрешает, смотрит внимательно, взгляд не отводит.
— В одном чемодане лежат, ну, допустим, десять миллионов йен, — продолжает он и, щурясь, начинает стирать мокрой салфеткой кровь с его лица — медленно, аккуратно. Йорозуя смешно морщится и фыркает. — А во втором — лист бумаги.
Тоширо чуть отталкивает его голову от себя, запрокидывая, и так же медленно вытаскивает свернутую в трубочку салфетку из ноздри. Кровь больше не течет, но Йорозуя шипит на прилипшие к салфетке волоски.
— Десять миллионов в чемодан не влезут, — недоверчиво говорит он, шныркая носом.
— Влезут. Это всего лишь тысяча купюр, двадцать пачек по пятьдесят штук.
— Хотел бы я жить в мире, в котором «тысяча купюр» — это «всего лишь».
— Приглашу тебя на следующее дело с выкупом, — обещает Тоширо. Он обводит салфеткой покрасневший, распухший нос, стирает кровь над губой и не отвлекается на то, как Йорозуя коротко облизывается. — Нет, не приглашу. Ты превратишь все в ебаный цирк.
— Куда ж без этого.
— Самое важное, однако — то, что лежит во втором чемодане.
— Дай угадаю: на листке написано, что нужно сделать для того, чтобы получить эти десять миллионов?
Тоширо отворачивается, вновь смачивает салфетку в миске, отжимает, стряхивает с руки капли. Стирает кровь со скулы — посадил ему ссадину. Молодец.
— Ты не такой тупой, каким кажешься, — бормочет он, отодвигая пальцем падающие на ссадину волосы, и, пока Йорозуя не начал возмущаться, продолжает: — Там написано, что десять миллионов ты получишь, если будешь полгода молчать.
Йорозуя прикрывает глаза, поворачивается к нему саднящей щекой и улыбается.
— Не так и долго.
— Это тебе сейчас так кажется.
— Ради десяти миллионов — мгновение.
— А еще на листке написано, что если ты не согласишься с условиями сделки, то больше не сможешь есть сладкое.
Кровь из ссадины затекла под ухо, и Тоширо поворачивает его голову немного вбок, пытаясь добраться. Йорозуя косится на него с неодобрением.
— Я не знал, что садизм заразен, — обиженно выдает он. — Да и кто вообще придумал эти условия?
— Ты сказал поделиться фантазией, я и делюсь. Но знаешь, что в ней самое главное? — шепотом спрашивает Тоширо, обводя салфеткой ухо.
Йорозуя закусывает губу и моргает. Тоширо наклоняется ниже.
— Я представляю, как ты выбираешь чемодан с деньгами, — выдыхает он прямо на ссадину. — И будем честны, ты бы так и сделал, потому что мимо денег не пройдешь, какой бы мутной схема ни казалась. А сделка при этом скреплена какой-нибудь магической печатью, которая попросту не дает тебе говорить — этот момент я не продумал, да и неважно. Нет у тебя голоса — и все.
Он отпускает подбородок и кладет пальцы на шею — сразу под челюстью, там, где недавно прошелся салфеткой и кожа еще мокрая.
— И я представляю, — все так же шепотом продолжает Тоширо, — как иду по улице во время патруля, натыкаюсь на тебя, — он сжимает пальцы чуть сильнее, — а ты мне ничего не говоришь.
Йорозуя тяжело сглатывает и хватает его за запястье. Тоширо не отпускает.
— Ни звука не издаешь. Сидишь, ешь свои данго, весь надутый и обиженный, но молча.
Он отстраняется, кидает салфетку в кучу таких же грязных ошметков, берет чистую и кладет на горлышко бутылки с дезинфектором. Трясет пару раз, пропитывая, и мечтательно смотрит в потолок. А потом снова переводит взгляд на Йорозую.
— Если добавить майонезных рек, это, наверное, будет мой рай, — признается он, прикладывая салфетку к ссадине.
— Меня беспокоит то, что я в принципе есть в твоем раю, — хрипло бормочет Йорозуя, морщась. Руку он не убрал — держит большой палец в основании ладони, там, где бьется пульс, но сжимает уже не так крепко. — Но блядь. Какого черта?
— Сам же сказал, что осуждать не будешь, — максимально невинным голосом говорит Тоширо. Интонации он позаимствовал у Тошши. Хоть какая-то польза от этого долбоеба-отаку.
— Я ожидал чего-нибудь с активными действиями, а не психологический триллер!
— Если что — я тебя осуждать буду, — предупреждает Тоширо, наконец убирая ладонь с его шеи. — Так что внимательно думай над тем, что говоришь.
Йорозуя обиженно хмурится.
— Я пришлю тебе письмо. Прямо в штаб. Со всеми витиеватыми описаниями того, кто, кого, куда и как. И даже картинок добавлю, ты заслужил.
В таком виде — с надутыми щеками, сведенными бровями, выпяченной губой и распухшим красным носом — Йорозуя выглядит младше, чем он есть, становится круглее, мягче. Будто бы не было всего того, что заставило его смотреть на мир глазами дохлой рыбы.
— На самом деле я все это только что придумал, — признается Тоширо. — Но идея мне нравится.
— Если у тебя есть десять миллионов, то можем воплотить. Черт, на это я даже соглашусь за миллион, лишь бы не видеть твою рожу полгода.
— Нет, условие — не разговаривать. Про «не видеть» речи не шло.
— О, а ты уже по мне скучаешь? Ужасные перспективы, да, не иметь возможности созерцать прекрасного Гин-сана так долго?
— Два года как-то выдержал.
Ответ получается слишком сухим и виснет в шорохе захлебывающейся вентиляции. Йорозуя сдувается: вся округлость из него исчезает, обиженная наглость сменяется жесткостью. Он отводит взгляд, сглатывая, начинает двигать по столу коробочки черт знает с чем, выставлять их по размеру.
Об этом они не говорят. Такое уж у них негласное правило выработалось за все те вечера, что они вместе провели в компании сакэ в освобожденном Эдо-Токио, обсуждая все, что угодно, но не это. А теперь прошло уж слишком много времени, столько новых событий налипло сверху, что и возвращаться к этой теме нет смысла.
Поэтому Тоширо щелкает его по носу:
— Но у меня нет десяти миллионов, так что увы.
Йорозуя отвлекается от коробочек на столе, косится на него недоверчиво и немного виновато.
— Мне и одного хватит.
— Ты переоцениваешь мою зарплату.
— С учетом того, сколько вы налогов из людей тащите...
— Ты мне так свой трудовой контракт и не показал, кстати.
— Он дома!
— Его не съела китайка?
— Она ест еду, еду! Много еды! Но не опускается до всяких бумажек.
— Да, для этого у тебя псина есть. Не дом, а биореактор по переработке чего угодно в дерьмо.
— Ваша толпа идиотов еще больше дерьма производит! Еще и на государственные деньги!
— Завидуешь?
Йорозуя фыркает, откидываясь на скрипучем кресле. Тоширо не знает, в какой момент он начал так хорошо различать эмоции на его лице с вечной маской ленивого, нахального похуизма — но сейчас он видит веселье.
— Вставать в пять утра, исполнять твои приказы и жить в пропахшем майонезом и потными мужиками штабе? Ни за какие деньги.
Тоширо поудобнее усаживается на столе, расправляет закатанные рукава и тяжело вздыхает.
— Да, подвальный секс-шоп явно престижнее, понимаю.
— По крайней мере моя работа приносит людям радость. И совесть моя чиста.
— Совесть? Ты ее откуда знаешь?
— Познакомился, когда ты ее продал.
Тоширо усмехается. Это было хорошо.
Он потягивается, разминая плечи. На левом наверняка будет синяк.
— Я курить, — сообщает он, сползая со стола и хватая пиджак. — И поеду уже.
Йорозуя лениво встает с кресла.
— Так спешишь избавиться от моей прекрасной компании?
— Спать хочу, — признается Тоширо. — Ты мне работы подкинул там, где я ее не ожидал, с тем, о чем я вообще не догадывался.
— Жизнь слишком непредсказуема, Хиджиката-кун. Учись вертеться в хаосе, а не строить все в своих рамках.
— Даже хаос можно подчинить.
Йорозуя смеется.
— Я бы на это посмотрел.
Тоширо думает, что сам Йорозуя — то еще воплощение хаоса, но сейчас он спокоен: поднимается с ним по ступенькам, прикрывает за собой дверь, встает рядом, откидываясь на стену, невидяще наблюдает за бессонным Кабуки-чо. Хер ты его подчинишь, пока он сам того не захочет.
Тоширо закуривает и достает телефон.
— Отправлю к тебе Ямазаки, возьмет копии видео. Игрушки пока оставим, будем искать этих ребят. Если они снова появятся — скажешь.
— А что мне за это будет?
— Благодарность от жителей города за спокойный сон.
— Можно что-нибудь поматериальнее?
— Например?
Йорозуя в задумчивости прикладывает палец к губам и склоняет голову набок.
— Как насчет миллиона?
— И полгода не разговаривать?
— Можно и без этого. Ты будешь слишком сильно по мне скучать.
Тоширо выплевывает дым со смешком.
— А не наоборот?
— И наоборот. Признайся, не так-то сильно ты меня ненавидишь.
Тоширо его не ненавидит. И так ему и говорит:
— Я тебя не ненавижу.
Но, видя на лице Йорозуи какое-то слишком неправильное удивление, добавляет:
— Меньшим мудаком ты от этого не становишься.
Удивление мутирует в привычную ехидную лыбу.
— Другого тебе и не надо.
— К другому придется заново привыкать. Мне нервов не хватит.
Йорозуя складывает руки на груди.
— Мы так хорошо понимаем друг друга.
На это Тоширо предпочитает не отвечать. Он докуривает в относительной тишине под пристальным взглядом Йорозуи — каким-то слишком мягким в этих неоновых всполохах. Тот молчит, продолжает улыбаться — и Тоширо почему-то чувствует себя с одной стороны спокойно, а с другой так, будто только что упустил что-то очень важное, не успел осознать и понять.
— Как придумаешь себе компенсацию — сообщи, обсудим, — говорит он, отрываясь от стены. Йорозуя машет ему рукой на прощание.
— Увидимся.
— Не хотелось бы, — отвечает Тоширо, отворачиваясь. Ямазаки написал, что уже в пути, и Тоширо идет к машине, закуривая следующую сигарету. С утра они просмотрят записи еще раз, составят фотороботы, чуть позже объявят в розыск. Ямазаки в среду отправится в засаду, будет следить за магазином, может, он сам тоже где-нибудь неподалеку останется наблюдать.
Он подумает об это завтра. Сегодня. После сна.
Дорогу до штаба он предолевает без приключений. Ямазаки он сказал не беспокоить его до побудки, даже если упадет метеорит. Спать хочется неимерно.
Из формы в юкату он перетекает буквально за минуту, успев как-то умыться, и залезает в футон. Сознание решило прокрутить ему перед сном фильм из событий прошедшего дня. Тоширо, конечно же, цепляется за самые яркие. Член вместо сигареты, ха.
Невыспавшийся мозг радостно подхватывает эту идею и начинает генерировать картинки. Тоширо вяло пытается от них отмахнуться. Воображение, поймав грань между сном и явью, передает бразды правления памяти и предлагает вспомнить, как Йорозуя облизывает ложечки, которыми ест парфе, как всасывает в себя «шуберты», как жадно облизывает фруктовый лед.
Как слизывает с губ капли сакэ в херовом освещении всех тех крохотных изакай, где они встречались, никогда об этом не договариваясь. Как улыбается, готовясь сказать очередную хуйню, за которую его хочется утопить в ближайшей луже. И как он при этом довольно светится.
Как расслабленно сидит в расстегнутой футболке, развалившись в скрипучем кресле в магазине, и сосредоточенно, высунув кончик языка, перебирает самоклеящиеся глазки. Как у него перехватывает дыхание, когда Тоширо стирает кровь с его лица, хватает его за горло, шепчет ему только что придуманный бред.
Блядь. Спасибо, память, у него встал. Что теперь делать?
Память благостно открывает двери воображению, и оно, надергав информацию из ментальных каталогов, представляет ему картинку сидящего между его ног Йорозуи.
Он зарывается носом в пах, шумно вдыхает, прихватывает губами кожу и картинно отплевывается от волос, чуть отодвинувшись. Корчит лицо в гримасе, а она потом перерастает в ту самую улыбку, после которой хочется втащить.
Но в глазах вместе с нахальством и наглостью скользит какое-то невозможное восхищение, будто он в руке сжимает не член, а охренеть какое дорогое мороженое, и не может поверить, что оно ему досталось.
И относится он к нему так же: жадно, но медленно облизывает ствол, хватает губами, чуть прикусывает, дразня. Ведет носом по вене, открыв рот будто в предвкушении, трется щекой, довольно жмурясь и размазывая по коже смазку, едва сжимает пальцы, слегка царапает ногтями мошонку.
Бесит.
Даже воображаемый — бесит.
Мозг услужливо подкрашивает его волосы бликами неона, не смущаясь тем, что по идее они веселятся в комнате Тоширо в штабе, где никакого неона и в помине быть не может, но воображаемый Тоширо поддается фантазии и ловит пальцами разноцветные всполохи света, перебирая пряди.
А потом дергает за них.
Йорозуя медленно переводит взгляд с его члена на лицо, смотрит прямо в глаза и недовольно дуется. Глубоко вздыхает и приоткрывает рот, готовясь возмущаться, но Тоширо вновь накручивает волосы на пальцы и дергает — сильнее.
Он закатывает глаза, цокая языком, всячески выказывает свое недовольство, кривляясь, но после вновь расплывается в этой хитрой улыбке, ластясь, прижимаясь ближе к ладони в волосах. Смотрит прямо на него, и в его взгляде больше нет той показушной обиды — возвращаются игривость, самоуверенное нахальство, хитрый расчет. Он будто бы весь подбирается, усаживается поудобнее — насколько позволяют запутавшиеся в волосах пальцы, перехватывает член и, сложив губы трубочкой, выдыхает тонкую струйку воздуха на головку.
Все так же продолжая смотреть прямо в глаза, он высовывает язык и касается выступившей капли смазки. Пробует, смакуя, коротко кивает сам себе и медленно охватывает головку губами.
Тоширо — настоящий — в ответ на его воображаемые действия сжимает головку пальцами второй руки, продолжая лениво двигать ладонью вдоль ствола. Фантазии сегодня не подводят, идут в том направлении, куда осознанно он бы их не отправил, и продолжают удивлять. И немного пугать.
Воображаемый Йорозуя хватает его за член крепче, медленно ведет рукой, не выпуская головку изо рта и обводя ее языком. Рука воображаемого Тоширо все еще в его волосах, но часть кудрей выбивается и щекочет бедра с каждым движением.
И он продолжает смотреть прямо в глаза, глубоко вздыхает и опускается ниже, захватывает с каждой секундой все больше и больше, втягивая щеки. Он доходит губами до своих пальцев, задерживается на пару мгновений и на выдохе выпускает член изо рта, облизывается, размазывает ладонью слюну по стволу.
Тоширо толкается в руку, и Йорозуя на это отвечает смешком. Да, Тоширо жадный. Да, нетерпеливый. Он готов в этом признаться в своих фантазиях, поэтому тянет Йорозую за волосы ближе, и тот охотно поддается. Проводит языком от яиц и до самой головки и вновь накрывает член ртом.
В его ментальном каталоге Йорозуи не так много звуков, которые можно применить к этой ситуации, но Тоширо справляется. Много кто говорил, что секс — это война, а в драках они провели немало времени, как друг с другом, так и против общих врагов. В реальности, конечно, он наверняка стонет по-другому, и губы его захватывают и отпускают кожу совсем с другим звуком, но той реальности, в которой Йорозуя будет радостно заглатывать его член практически до самого основания, чуть ли не давясь, не существует, поэтому Тоширо довольствуется тем, что имеет — своими руками и богатым воображением.
А оно разошлось на полную, и обуздать его не так-то просто. Йорозуя, преступно пошлый, отвратительно довольный, в его голове начинает ритмично двигаться, с каждым разом захватывая член все глубже, втягивая щеки, жадно, быстро, будто боится, что у него эту игрушку скоро отберут и нужно успеть с ней сделать все, что хочется. Его лицо блестит от слюны в свете неоновых всполохов, губы пухлые, темные, смотрятся на коже члена Тоширо так хорошо, будто им там самое место и нигде иначе их больше и не представить.
У настоящего Тоширо не хватает рук для того, чтобы сэмулировать все, что поставляет ему фантазия. Он обводит большим пальцем головку, надавливая, расставляет пальцы ладони пошире, пытаясь охватить побольше площади, сжимает посильнее, а второй рукой слегка оттягивает яйца — именно на них сейчас концентрирует свое внимание воображаемый Йорозуя, посасывая. Ему бы не помешала третья рука — прикрыть рот, скрыть все всхлипы и стоны, потому что в соседней комнате, черт возьми, Сого, и никто не знает, спит он сейчас или внимательно слушает, что происходит вокруг, строит грандиозные планы по уничтожению Тоширо самыми креативными способами и жаждет компромата.
А сдерживать звуки уже тяжело. Тоширо часто дышит, двигает кулаком в нервном, быстром ритме, давит сильнее, агрессивнее. Он убирает руку с яиц, зажимает в зубах ладонь, разрешая себе быть чуть громче — родное мясо заглушит звук. Йорозуя в его голове довольно улыбается — именно он довел Тоширо до такого состояния, что он кусает себя чуть ли не до крови, жмурится, стремясь отпечатать созданную воображением картинку на внутренней стороне век, и дрочит так, как давно не дрочил.
Он сознательно не достает из ментального каталога голос Йорозуи. Нет, хватит и визуализации. Но воображению на его просьбы плевать, и Йорозуя, продолжая водить ладонью по члену, почти что нежно целует головку, обводит языком, толкаясь в уретру, смотрит прямо в глаза — и залезает сквозь них в самую душу. И, мягко касаясь кожи губами, хрипло шепчет:
— Какого ж хера ты такой красивый, а.
Тоширо не успевает остановить воображение — плотину прорывает, и Йорозуя продолжает:
— Горячий — и весь для меня. Твердый, как блядский бетон, и черт возьми, если от майонеза ты такой вкусный, то у меня новая религия.
Он перемежает слова поцелуями, облизывает член там, где может дотянуться, пыхтит, как сам Тоширо после километровой пробежки, весь перемазанный слюной и смазкой, сияющий в этих ебучих неоновых бликах, которые поселились в голове Тоширо, видимо, надолго и никак не хотят уходить, но что поделать — ему идет. Его бледная кожа и серые волосы подсвечиваются искусственной, невозможной разноцветной дискотекой, его губы гонятся за розовым пятном света на члене и накрывают его вместе с головкой, его голос слышится везде и всюду:
— Долго ты еще там?
Даже воображаемый — бесит.
— Челюсть устала. Я уже слишком стар для этого дерьма, прости.
Тоширо хочет смеяться. Настоящий Йорозуя настолько плотно отпечатался в его сознании, что даже в фантазиях его выебать не удастся без каких-либо проблем.
— Мы с тобой слишком долго ждали.
Несмотря на нытье, Йорозуя не останавливается. Воображение докинуло ему хрипотцы, компенсируя нагруженное горло, и его голос растекается по сознанию Тоширо низко, плотно, басовито — на контрасте с сочными, четкими звуками поцелуев и резкими вдохами.
Он сыпет комплиментами — такими, от которых вживую получил бы от Тоширо коленом в нос в ту же секунду, но здесь, в фантазиях, это, сука, работает. Тоширо крепче сжимает зубы на ладони, толкаясь в руку в ответ на движение кулака вниз, додумывает касание губ на своем члене. К воображаемому голосу Йорозуи примешивается его собственный, внутренний: спрашивает, что будет, если кончить ему на лицо. Или в рот. Или...
А решать этот вопрос стоит быстро. Не то чтобы у него было много контроля за собственным воображением в данный момент, но оргазм подступает, и надо придумать, как завершить эту фантазию. Он знает: если не придумает, то воображаемый Йорозуя не даст ему покоя, будет издеваться и ржать, как настоящий.
Спустя пару мгновений, сопровождаемых неистовой дрочкой, Тоширо решает, что его мозг не способен сейчас визуализировать красиво растекающиеся по щекам Йорозуи капли спермы, поэтому кончать он будет в рот. Воображение радостно подхватывает эту идею: его рука, все так же цепляющаяся за волосы Йорозуи, притягивает его ближе, удерживает на месте, а сам он толкается в приветливо распахнутый рот, представляет захлебывающиеся стоны вокруг своего члена, видит, как в блядском неоне блестят слезы и слюна.
И видит, как Йорозуя на него смотрит. В его темных глазах — смесь возбуждения, обожания, удовлетворения самим собой и ехидства. Тоширо волнуют в первую очередь первые два параметра. То, что даже воображаемый Йорозуя из минета сделает чертов перфоманс, которым будет гордиться, его не удивляет. Он слишком хорошо знает мудилу, слишком близко затащил его в свою душу — по крайней мере, то, что мудила решил ему показать. А фантазии всегда проще основывать на реальности.
Он втягивает щеки, и воображаемый Тоширо в последний раз толкается в воображаемый рот, крепче цепляется за волосы, натягивает его на свой член. А настоящий при этом впивается зубами в ладонь, мешает стон с рычанием, зажмуривается и кончает в тугой кулак.
Йорозуя из очищенного оргазмом мозга не пропадает. Он с бесстыдным чпоком выпускает член изо рта, подтирает текущую из уголков губ сперму и жадно облизывается. И все еще выглядит отвратительно довольным. Тоширо надеется, что воображение даст ему отдохнуть, наконец, и Йорозуя пропадет без слов.
С удачей у него явные проблемы, потому что Йорозуя ползет к нему ближе и выдыхает прямо в губы:
— Хороший.
И Тоширо открывает глаза, не в силах этого больше выносить. В комнате нет неона, нет Йорозуи, зато есть холодящий потное тело сквозняк, играющий светом фонаря, да испачканные трусы.
К ссадинам на костяшках добавился след от зубов. Смотрится органично. Сого будет задавать вопросы — конечно же, будет, ничто от него не скроется, но Тоширо поднаторел в искусстве безэмоционального посылания его нахер. И даже если он слышал Тоширо в ночи — плевать, с этим он тоже сможет послать Сого нахер.
Он вяло поворачивает голову набок, упирается щекой в подушку, пытаясь отдышаться — и боясь закрыть глаза. Вдруг там снова будет невообразимо пошлый Йорозуя, облагороженный фильтром его фантазий? Нет, на сегодня его хватит.
И на завтра.
И на всю неделю, пожалуй.
Тоширо отстраненно думает, что десяти миллионов у него, конечно, нет, но один-то точно есть, и можно было бы с Йорозуей все-таки поспорить. Полгода уж они друг без друга выдержат. Тоширо, судя по всему, благодаря воображению и вовсе его отсутствия не почувствует. Ну, может, станет чуть спокойнее. Так это даже лучше.
В душ. Ему надо в душ. Срочно в душ, а затем провалиться в благостный усталый трехчасовой сон. И лучше бы без Йорозуи.
Это желание Вселенная решила все-таки исполнить.