Work Text:
На первый взгляд всё было в порядке. Отабек сложил пальцы левой руки в дульку, как делали первогодки, чтобы не спугнуть удачу, и направился к яблоне.
Он обзавёлся ею почти сразу, как поселился на новом месте — хотя и не по своей воле. До того момента разбивать рядом с домом собственный сад в голову ему не приходило. К чему? Красиво вокруг было и без дополнительных ухищрений, а нужды в компонентах для зелий он не испытывал. Но бабушка привезла саженец, сама выкопала большую яму, сама посадила и привила. «Что ж ты, — проворчала, — бирюком живёшь в этой глухомани, только коллеги вокруг да ученики, и никого близкого. Хоть бы животинку какую завёл. А, куда тебе, столько уроков на тебя понавесили… На вот хоть яблоню, чтобы было о ком заботиться и к кому возвращаться».
Бабушка никогда не утруждала себя объяснением того, что ей самой казалось очевидным. О том, что яблоня у него особенная, Отабек узнал, только когда к нему в гости заглянул Осип Борисович. Увидев молодое деревце, старый преподаватель травоведения поцокал языком от удивления, потом, заметив недоумение Отабека, неодобрительно покачал головой, но снизошёл и просветил бывшего ученика.
Оказалось, что в саду у Отабека теперь росла редкая Malus magica, яблоня волшебная. Именно из её древесины делали палочки, которые лучше всего подходили не только лекарям и врачевателям, но и зельеварам. Приживались такие яблони нечасто, но ещё реже плодоносили, и поэтому если о пользе древесины и листвы, особенно для любовных зелий, было известно хоть что-то, то свойства яблок оставались неизученными. При школе тоже рос один экземпляр, но вот ему, самомý Осипу Борисовичу, заслуженному и просто-таки выдающемуся специалисту в области травоведения и гербологии, так и не удалось добиться от дерева плодов. Об этом он поведал с такой обидой, что Отабек понял: для Осипа Борисовича это личное оскорбление и дерево ему досталось совершенно бессовестное.
После такого рассказа Отабек взглянул на яблоньку, едва достававшую ему до груди, другими глазами. Ай да бабушка! Не просто подарок сделала, а словно бы вызов бросила. И Отабек вызов принял. Загорелся идеей во что бы то ни стало вырастить яблоки, провести над ними всевозможные эксперименты и разгадать все их загадки.
Прежде всего он выяснил, что для хорошего роста волшебным деревьям требовалось особое удобрение на основе драконьего навоза, найти и доставить который было тем ещё приключением. (А уж запах!) Осип Борисович поначалу тоже принимал в эксперименте живое участие. Он предложил читать яблоне стихи — дескать, об этом писали в одном журнале простого люда, результаты плодоношения потрясающие! Отабек послушался, отыскал в библиотеке увесистый том «Антологии мировой поэзии», начал с арабских поэтов и закончил японскими. Дальше — больше: одолжил в школе патефон, и теперь над Светлояром разносилась музыка.
Кроме того, он окапывал, окучивал, обрезал и производил разные другие манипуляции. Это не считая ежедневных разговоров, точнее, монологов в обществе яблони. В них Отабек всё чаще и чаще съезжал на личное. От одиночества и с деревом заговоришь.
Если волшебную яблоню и волновали его переживания, виду она так и не подала. Она росла, крепла и листву давала обильную: сверху листья были изумрудно-зелёными, а снизу будто посеребрёнными, бархатно-нежными, без желтизны, здоровыми и свежими, — но и только. Плодоносить она отказывалась наотрез. Отабек промучился с ней несколько сезонов подряд, и вот, на излёте прошлой осени, израсходовав остатки драконьего навоза, окончательно махнул на дерево рукой. Сдался.
Да ему тогда стало и не до яблони. В новом учебном году в школу пришли новые дети, в классе снова всё взрывалось и полыхало — к счастью, без значительных последствий, свои волосы он не считал, они, в конце концов, отросли и стали, кажется, только гуще. Кроме того, о Юре, которого Отабек старался не выпускать из поля зрения, в «Вестнике волшебства» писать совсем перестали, и он всерьёз заволновался.
А ещё корил себя, что застрял в какой-то полудетской влюбленности, что надо отпустить и жить дальше, взрослый же мужик, целый вон преподаватель. Но отпустить не получалось. К зимнему солнцестоянию он был готов прочесть отворотный заговор, или «явиться» к Юре, с которым не виделся до этого добрых пять лет, и заставить себя выслушать. Хотя сам не понимал толком, что сказать. Нужно было сделать хоть что-нибудь, чтобы всё разрешилось.
Однако вышло не так, как он рассчитывал. В сумерках, на зимний солнцеворот, Юра возник у дома Отабека, прилетел из самóй Москвы, в разгар зимы, пусть и необычно тёплой, в ступе. Не просто прилетел — сбежал из СКЛИФФа, или, если официально, из Специальной колдовской лечебницы имени святых Федота и Фомы, чтобы наконец увидеться. Жизнь Отабека, точно снитч, сделала невероятный кульбит с переворотом, в одну ночь изменив траекторию движения, и понеслась по какому-то совершенно иному маршруту.
Это было как сладкий сон, от которого не хочется просыпаться.
Как выздоровление после болезни.
А, может, наоборот? В канун солнцестояния Отабек жестоко простудился, и теперь, в лихорадке, его посещали лучшие из видений. В таком случае выздоравливать он не желал.
На зимних каникулах они почти не расставались, Юра, отстранённый от службы в Отделе магправопорядка, даже ходил следом за Отабеком на все его дежурства. Так, Китеж-град, не переставший быть волшебной школой, но за пять лет слегка подрастерявший флёр чудесного в глазах Отабека, казалось, снова обрёл прежнее очарование.
Отабек показал Юре собственные покои в Дивном конце. Юра тогда даже присвистнул от неожиданности.
— Теперь-то я понимаю, почему служить в Китеж-граде так престижно: ну и хоромы! И всё за казённый счёт. — Отабек только с улыбкой пожал плечами. Юрин восторг казался ему одновременно забавным и каким-то умилительным. — Тут тебе и приёмная, и… — Юра, взглянув на Отабека и получив в ответ кивок, принялся открывать двери. — И — что это? А, личная гостиная. И лаборатория. И — вот, спальня тоже имеется. Великолепная спальня с прекрасной… Это не кровать, это целое ложе! — Юра плюхнулся на высокую кровать под балдахином и тут же утянул за собой Отабека.
Правда, совсем скоро он изменил мнение о служебных покоях Отабека. За полчаса коллеги прислали Отабеку с полдюжины бумажных голубок-записок разной степени срочности, и Юра заявил, что лучше и в самом деле жить подальше от работы. Отабек не стал его расстраивать и говорить, что сов в дом у озера отправить ничуть не сложнее.
Несмотря на пронизывающий холод, они всё-таки рискнули и пробрались к Пастушке на самую макушку, хоть для этого им и пришлось как следует постараться: люк на верхнюю площадку астрономической башни замело так, что они еле-еле смогли его открыть. Зато снегу навалило столько, что хватило на огромного снеговика.
Вопреки ожиданиям Отабека, Юрино появление в школе осталось практически незамеченным. Иногда до него доносились шепотки за спиной, но он не придавал им значения. Они с Юрой никаких заявлений не делали, и их тактично ни о чём не спрашивали. Вот разве что перед педсоветом, предварявшим начало нового полугодия, Ягина Казимировна, наставница Отабека по зельеварению, утянула его к себе в кабинет, долго потчевала иван-чаем с баранками и мёдом, выспрашивая, как у него дела да какие планы на будущее. И хотя о Юре она не сказала ни слова, Отабек понимал: она знает, да и все коллеги в курсе, что они, как говорят, сошлись. И спрашивала именно об этом.
Когда каникулы завершились (никогда раньше они не заканчивались для Отабека так внезапно!), и вместе с ними для Юры с Отабеком закончился этот то ли отпуск, то ли медовый месяц. Дни понеслись с поразительной скоростью. Юра начал пропадать на службе, Отабек — в школе, и было так странно: снова почти не видеться после того, как две недели не расставались ни на миг.
Довольно быстро у них установился определённый порядок. Оба, не сговариваясь, старались проводить вместе как можно больше времени: вместе завтракать, вместе ужинать. Только ночевать вместе получалось не всегда: хотя Отабек перестал оставаться в своих школьных покоях, у обоих были ещё и дежурства, причём где и в каком виде закончит смену Юра, никто заранее не знал. В первые ночи вместе засыпал Отабек плохо: Юрино дыхание слишком его тревожило и будоражило. Зато теперь без размеренного, убаюкивающего сопения он решительно не мог сомкнуть глаз. Запалив свечи, Отабек или принимался читать, или работал. Конечно, он и раньше проводил эксперименты в домашней лаборатории, или писал письма, или просиживал ночи напролёт с новым номером «Котелка» или «Зелий послезавтра». Получалось, что будни его изменились мало. Разница же была в том, что теперь Отабек остро желал не растянуть ночь, а приблизить утро — и встречу.
Он ценил каждое мгновение, проведённое с Юрой. В выходные они обычно оставались дома: Отабек готовил уроки, Юра же, по его собственному мнению, помогал, хотя на деле чаще отвлекал, но в целом выходило всё равно хорошо. Иногда, желая дать повод сплетням, заглядывали в «Дуб и рябину» в Выселках, несколько раз даже выбирались в Москву. Там Отабек познакомился с Юриными друзьями — с игроком в хлопту Георгием и с той самой М.Каргой, заметки которой о Юре он совсем ещё недавно так ревниво выискивал в «Вестнике волшебства».
А на Юрин день рождения они даже отобедали у Николая Поликарповича, Юриного дедушки, по его просьбе и приглашению. Отабек так не нервничал, даже когда однажды они с Юрой столкнулись В выселках с его матерью. Он весь вечер провёл как на иголках, и даже за игрой в волшебное лото боялся произнести лишнее слово. К счастью, от него не требовалось ничего необыкновенного: только рассказать немного о себе, похвалить дедушкину стряпню да время от времени уворачиваться от Юриных заигрываний, когда тот пытался под столом поддеть ногой его брючину или зажать стопу Отабека между своими.
На прощание Николай Поликарпович сказал, искоса поглядывая на Юру: «Вижу, вы, Отабек, человек основательный, терпеливый и на провокации не поддаётесь. Охламону моему такой и нужен. Юрка-то хороший. Хоть и без царя в голове, но хороший. Вы уж за ним присмотри́те, а?». И у Отабека отлегло от сердца.
Как-то само собой получилось, что они пропустили весь период неловких свиданий и притирок и сразу, почти безо всякого обсуждения, зажили одним домом. Отабека это немного пугало, но больше радовало, и он надеялся, что доволен и Юра.
К удивлению Отабека, в начале весны Юра всё-таки ушёл из Отдела магправопорядка. В один из вечеров просто сказал об этом как о свершившемся факте и походя заметил, что теперь служит в Отделе Игр и Состязаний, мол, по Гошкиной протекции. Хотя они обычно и болтали обо всём на свете, но почти никогда не касались работы всерьёз, скорее, делились историями о любопытных или забавных происшествиях. Поэтому Отабек не знал, что именно произошло у Юры. Мракоборцам, по вполне понятным причинам, запрещено было разглашать подробности службы даже с самыми близкими. Однако он подозревал, что Юрин уход — скорее неприятный компромисс, чем тщательно обдуманный выбор, следствие той стычки с драконом, один на один, в которой Юра, по сути, и виноват-то не был. Но Юра так явно не хотел это обсуждать, что молчал и Отабек.
Проработав в Отделе Игр ровно дюжину дней, Юра вдруг оказался в Посольском приказе. С точки зрения министерской иерархии это было безусловным повышением: дипломатия, налаживание связей с иностранными коллегами дело, разумеется, наиважнейшее. Пропадал в Министерстве Юра всё равно подолгу, зато теперь его работа стала гораздо безопаснее, к тому же — никаких дежурств, тем более ночью. Отабек был доволен.
А вот Юру продвижение по карьерной лестнице заметно не радовало. Отабек догадывался, в чём причина: Посольский приказ не давал Юре возможности применять свои специфические умения на практике. Юру завораживала тёмная сторона магии, он стремился как можно больше узнать о заклятьях и контрзаклятьях, таинственных артефактах и загадочных личностях, любил риск и неожиданности. Служба же в Приказе подразумевала размеренность и степенность, совсем Юре не свойственные. Может быть, когда-нибудь, но явно не сейчас.
Из-за Юриного настроя Отабек тревожился всё больше, но он был сам по горло завален бумагами и на разговор его не вызывал. Во втором полугодии он не только учил, но и учился: готовясь к обещанной стажировке в СКЛИФФе, каждую свободную минуту просиживал мантию в архиве под Китеж-градом, запоминал и конспектировал. Кроме того, в голове было множество новых идей. Как раз в тот момент Отабек готовил заметку для журнала «Зелья послезавтра», хотел поделиться с коллегами соображениями насчёт распознавания Феликс Фелицис. Летом должен был состояться долгожданный Чемпионат мира по квиддичу, и проблема выявления запрещённых в состязаниях зелий стояла как никогда остро. А если бы возобновили Турнир трёх волшебников, в котором Отабеку всегда хотелось поучаствовать! Но об этом можно было, конечно, только мечтать.
С их общей загруженностью Отабек просто радовался, что Юра возвращается к нему домой, пусть так и не перевёз сюда вещи. Как и обещал, подключил камин Отабека к Сети, и теперь сперва добирался со службы до квартиры на Патриарших прудах (от которой было рукой подать и до Посольского приказа, и до дедушки), а уж потом, до дома на озере. И если бы не лежанка, не миски Юриного муршля и не сам Пётя, вряд ли можно было бы сказать, что, кроме Отабека, здесь живёт кто-то ещё.
За делами прошла почти вся весна.
А в середине мая в саду вдруг зацвела яблоня. И до того обильно! Стояла вся в ароматном розовато-белом, так что зелени не было видно. Может, сработало драконье удобрение, или итальянская поэзия эпохи Возрождения, или пластинки с вальсами. Или окапывания, обрезания и прочие ухищрения. А может, просто пришло время.
Но всё же глубоко в душе Отабек верил: это следствие того, что теперь в его жизни есть Юра. Следствие — или хотя бы добрый знак, ведь цветами яблони здесь, в Китеж-граде, украшали свадьбы.
Они с Юрой завели привычку каждый вечер в мае выходить в сад и любоваться яблоней. То пять минут, а то полчаса, чаще молча, чем за разговорами — все слова перед этой красотой казались лишними.
Как-то раз они вышли к яблоне в дождь. Отабеку и хотелось, и не хотелось одновременно: было сыро, сумрачно и промозгло. Но Юра, наверное, уловив его настроение — а может, он и сам не горел желанием мокнуть, — наколдовал им по непромокаемой накидке. И оказалось, что рассматривать цветы яблони под дождём — особенное удовольствие: на тонкие веточки, на пронзительно-зелёные листья, на розовато-белые чашечки цветов падали крупные прозрачные капли и тут же стекали, сбегали вниз, на другие цветки, и на другие листья, отчего вся яблоня мелко вздрагивала и трепетала.
— Как невеста, — слегка прислонившись к Юре, не в силах отвести от яблони взгляд, бездумно произнёс тогда Отабек — и тут же устыдился своих слов, так нелепо и сентиментально они прозвучали. Но взять их обратно уже не мог.
Юра выпустил ладонь Отабека и обнял его за плечи поверх мокрого дождевика.
— Да, — то ли рассеянно, то ли задумчиво согласился он. — Невеста. Только вот в слезах… От счастья?
Прозвучало как вопрос, но Отабек ничего не сказал, лишь кивнул в ответ и обнял Юру.
Отабек и сейчас прекрасно помнил тот напоённый ароматами весны вечер и яблоню, всю в белом: и правда будто невеста, невеста после брачной ночи, — помнил дождь, который лупил по листьям и по непромокаемым накидкам, помнил тепло Юриного тела, помнил всё, что было потóм, в доме, где и без огня в камине стало так жарко, что запотели окна и пришлось открывать их настежь...
Бывают такие случайные мгновения, дни, вечера, ночи, в которые не происходит ровным счётом ничего особенного, но они, тем не менее, запоминаются на всю жизнь.
Вскоре цветы на яблоне осыпались, и какое-то время, очень непродолжительное, когда они с Юрой выходили по вечерам в сад, им обоим казалось, что под деревом лежит только что выпавший, чистый-пречистый снег. Как в канун Ночи года.
Потом и снег этот «растаял», и их любование садом, состоящим из одного-единственного дерева, тоже прекратилось. Они стали видеться совсем редко, даром что ночевали по-прежнему вместе. У Отабека началось время экзаменов, значит, нужно было всё с выпускниками повторить и успеть провести воспитательную беседу, с некоторыми — не по одному разу. (Не так-то просто убедить того, кто отчаянно не уверен в своих знаниях и при этом ни капли не сомневается в умениях написать и спрятать шпаргалки, не делать глупостей.) Юра же снова начал пропадать на службе и нередко приходил аж под утро — притом вымотанный не меньше Отабека.
Но одно отличие между ними было: в Юре бурлила радость. Которую он по-прежнему никак не высказывал, только иногда смотрел на Отабека искоса и улыбался. Отчего-то это заставляло Отабека нервничать.
К вечеру он обычно с трудом ворочал языком. Но однажды в июне всё-таки решился заговорить с Юрой о его службе. Было уже хорошо за полночь, они только вернулись с просмотра отборочного матча по квиддичу, который сборная Руси безоговорочно проиграла (их это не расстроило: Отабек, за компанию с Юри, традиционно болел за японскую команду, а та пока шла очень уверенно, Юра же вообще квиддичу предпочитал хлопту) и принялись стелить постель, а Пётя, как всегда, мешал.
— В Посольском приказе тебе, похоже, начало нравиться, — невзначай сказал Отабек.
— М? — взбивая подушки, вырванный из каких-то раздумий, хмыкнул Юра. — А, да. Оказалось, что там по-своему интересно. Особенно сейчас, в разгар Чемпионата. И коллектив хороший. И всякие… иностранные коллеги. Не все, конечно, но…
— Значит, иностранные коллеги… — отвернувшись и принявшись натягивать длинную ночную рубаху, чтобы скрыть лицо, сказал Отабек. Сердце неприятно кольнуло.
— Да… Постой, ты… Ты ревнуешь, что ли? — Юра схватил Отабека за локоть и развернул к себе. Отабек вспыхнул и понял, что да, действительно ревнует и редкий румянец выдаёт его с головой. — Ревну-уешь, — с детским восторгом пропел Юра и стащил с Отабека рубаху. — Это мне ревновать надо! Вокруг тебя столько всякой молодёжи вьётся — и не говоря о том, что и Яга, и Васятка клинья к тебе подбивали с самого начала!
— Юра! — перебил Отабек и отобрал рубаху. — Ягина Казимировна моя наставница, я ей во внуки, если не в правнуки гожусь. А Василиса Ярославна меня что тогда, что сейчас на дух не переносит. В последнее время особенно, уж не знаю почему.
— Зато я знаю, — с хищной улыбкой ответил Юра. — Ты ей нравишься, но сперва у тебя с ворожбой не получалось и она относилась к тебе с высока. Зато теперь! Ты образованный, красивый, в меру загадочный мужчина. По тебе же полшколы с ума сходит. Да и не только в школе, в Министерстве некоторые тоже, знаешь ли. Но ты теперь занят. Всё, запретный плод. А он, как известно, сладок…
Юра снова отобрал у него рубашку, и им стало совсем не до разговоров.
Мысль, что Юра очень ловко перевёл тему, пришла Отабеку в голову только на следующий день, когда в школьной лаборатории он проверял, насколько готовы зелья для предстоящего экзамена у стажёров. Сердце кольнуло во второй раз, но он отбросил лишние мысли и занялся делом.
На яблоки в этом же году Отабек не надеялся, но завязалось целых три плода! Наутро, заметив зелёные шарики, Отабек тут же аккуратно измерил их и затем, не без труда, раскопал старые свои записи и планы. Целых три яблока! Или — всего три, слишком мало материала, чтобы осуществить задуманное. И тем не менее перспективы открывались потрясающие. В тот же день в школе вместо подготовки к экзамену, он засел за новый список экспериментов и так увлёкся, что напрочь забыл отправить в Министерство образцы зелий. Хоть те и были готовы, требовалось заполнить кучу протоколов, одна сплошная бюрократия. Ничем хорошим это бы не закончилось. Сорванный экзамен не понравился бы даже стажёрам, потому что в таком случае они запросто остались бы без грамоты Китеж-града. Отабеку повезло: Юра вернулся со службы раньше и, не обнаружив его дома, отправился прямиком в школьную лабораторию. Мгновенно оценив масштабы бедствия, Юра временно поступил к Отабеку секретарём и помощником, на добровольных началах.
Оказалось, что вдвоём им по-прежнему очень хорошо работается вместе.
О яблоках Отабек Юре тогда так толком ничего и не сказал, не до них было. Да и потом тоже как-то к слову не пришлось. Растут себе и растут, слава щурам и пращурам.
У Юры дел, казалось, только прибавлялось, а Отабек, наоборот, после экзаменов стал посвободнее. Ему и нужно-то было ещё раз основательно пройтись по анатомии и введению в лекарское дело для СКЛИФФа да набросать план экспериментов по выявлению Феликс Фелицис: в «Зельях послезавтра» его идеи сочли «остроумными» и ждали не теоретических выкладок, а точного описания метода. И так, забота о яблоне стала занимать почти всё его свободное время. Ежедневно он проверял дерево, оберегал как мог и снова начал с ним разговаривать. Сперва в шутку, а потом совсем всерьёз.
Он привык считать себя довольно тщеславным: ему хотелось быть лучшим, может быть, выдающимся специалистом в своей области, хотелось прославиться. Не то чтобы он был карьеристом, но всё-таки хотелось сделать что-то из ряда вон, придумать что-нибудь эдакое, или, вот как с яблоками, обнаружить и описать то, чего до него ни у кого не вышло. Для этого нужно было, прежде всего, дать яблокам вызреть, сохранить их все и снять, когда придёт срок: после августовского полнолуния. В этом сходились все найденные им источники.
Однако довольно скоро Отабек понял, что им руководит не только тщеславие: подспудно в нём крепла уверенность: если всё и правда получится, срастётся, то получится и у них с Юрой. Точно. Наверняка. И чем больше он об этом думал, тем более… нелепыми, детскими казались ему эти мысли. Он хмыкал, улыбался сам себе и, разумеется, с Юрой ими не делился.
И до вчерашнего дня, за двое суток до августовского полнолуния, всё шло как по маслу.
Но вернувшись домой из архива, где он ещё раз на всякий случай сверился с записями Чижурина и Мичевского, Отабек застал Пётю на крыльце с яблоком. Муршль перекатывал шар с хвостиком по доскам, играл с ним как с мышонком, то набрасываясь в попытке закогтить, то, наоборот, отгоняя от себя.
Благостное предвкушение, в котором Отабек пребывал все последние дни, разом исчезло, ему на смену пришла гремучая смесь из обиды, бессилия и разочарования. Отабек на секунду зажмурился, беря себя в руки, и забрал у муршля игрушку.
Может быть, яблоко просто упало раньше срока?.. А Пётя просто его нашёл?..
На яблоке — уже не зелёном, а белом до прозрачности, — зияли глубокие следы когтей. И мякоть местами была как будто выцарапана. Оно не упало: черенок был расщеплён, сплющен, как будто яблоко долго пытались оторвать — или откусить — от ветки…
Вины муршля это не доказывало.
Как не доказывало и невиновности.
Пётю не расстроило тот, что игрушку отобрали. Он перевернулся на спину и подставил Отабеку пушистое пузо. Отабек поджал губы, в горле у него застрял ком обиды. Он молча перешагнул через муршля и направился в дом — чтобы тут же опрометью броситься в сад к яблоне.
Два оставшихся яблока висели на ветках, как и раньше.
У Отабека отлегло от сердца, но тревога унялась не до конца.
«Это всего лишь одно яблоко, — утешил он себя. — Обидно, конечно, и с экспериментами придётся немного ужаться, но это лучше, чем потерять все три. Яблоки, бывает, падают. А хвостик Пётя случайно погрыз. Следы от когтей — так он с ним играл. Да и то, что с яблоками не вышло, не значит, что не выйдет с Юрой. В конце концов, два по-прежнему на месте».
Дома Отабек разжёг камин — дни были теплыми, но вечера уже обещали скорую осень и заморозки. Разогрев принесённый из школы ужин, он уселся в кресло перед огнём, думая, от каких экспериментов теперь придётся отказаться. Пётя тут же запрыгнул к нему на колени, поставил лапы на грудь и потёрся носом о щёку. Целовался. Почувствовал, видно, что Отабек на него обижен. Впрочем, злиться на животное, даже такое умное, как Пётя, было всё равно глупо, тем более никто ему не говорил не трогать яблоню. Отабек погладил муршля, почесал за ушами и постарался как можно доходчивее объяснить, что кое-куда нельзя совать свой любопытный нос, кое во что нельзя вонзать острые когти.
За окном окончательно стемнело, и Отабек решил, что они с Пётей пришли к взаимопониманию. Вдруг в пламени очага показалась Юрина встрёпанная голова.
— Ох, Бека, как хорошо, что я тебя застал! — выдохнул он и заговорил быстро-быстро, то и дело чуть оглядываясь через плечо. — Я ещё в Министерстве, и, судя по всему, проторчу тут всю ночь. Так что ты меня не жди. У нас такие дела творятся!
— Юра, что случилось? — Отабек заволновался — что это за дела такие?!
— Да пока ничего, всё заседают, никак не договорятся… Не переживай, это скорее хорошее. Просто не могу пока сказать, тут такая секретность страшная. И сглазить боюсь, веришь-нет, я целый день хожу, скрутив пальцы в дули. Ты только дождись, хорошо? Не уходи без меня в школу.
Отабек кивнул — и спохватился:
— Ты хоть обедал?
— Да какое там! — Юра мученически улыбнулся.
— Давай я тебя покормлю? — предложил Отабек — и не дожидаясь ответа призвал со стола блюдо с мясом и овощами.
— О, фаршированный кабачок? Давай! — Даже несмотря на пламя в очаге, было заметно, как заблестели у Юры глаза. Отабек скормил ему ложку, вторую, третью. Вдруг у Юры за спиной раздались чьи-то голоса. — Всё, надо бежать. Дождись меня! — Его голова исчезла из пламени, и Отабек с Пётей снова остались одни.
Ужинать не хотелось. Отабек поковырял вилкой в овощах, пытаясь понять, что же происходит в Посольском приказе. Что-то явно значительное и масштабное. Чемпионат мира по квиддичу шёл без участия Руси, сборная действительно оказалась слабее и вылетела после отборочного тура. А вот команда Японии дошла до финала, где уже меньше, чем через неделю должна встретиться со сборной Новой Зеландии.
Нет, это точно не квиддич. Что же?
Так ничего и не съев, Отабек наложил на овощи сберегающие чары и оставил на завтрак. С готовкой у него по какой-то неизвестной причине не складывалось. Зелья выходили отличные, а вот пища его приготовления оказывалась слишком уж пресной, творческой искры, которая обладал, например, Юра, Отабеку явно недоставало. И сберегающие и разогревающие чары стали его потолком.
Перед сном он вышел в сад и немного постоял у яблони. На ночное небо выплыла луна, почти идеально круглая, только с одного боку не хватало тонкого серпика, и осветила два оставшихся яблочка. Красивые даже сейчас, в сумерках, они манили сорвать, обещая, что растают во рту.
Ещё не время. Остался один день. Пусть не три, пусть было только два яблока, но вот они, висят и никуда не деваются.
Пётя крутился у его ног, и Отабек, погрозив ему пальцем, ещё раз строго-настрого запретил к дереву даже подходить. Потом, повинуясь порыву, накрыл яблоню защитным куполом. Подспудно Отабек был уверен, что муршль просто нашёл себе такую неподходящую игрушку, но на всякий случай решил перестраховаться.
Дома, переодевшись в тёплую ночную рубаху, Отабек устроился под одеялом и закрыл глаза. И тут же кровать показалась слишком широкой и слишком холодной, даже несмотря на то, что он подбросил в огонь свежих поленьев, и теперь те уютно потрескивали, стараясь убаюкать. Тщетно. Отабека охватила липкая тревога.
Почему Юра ничего ему не рассказал? Даже не намекнул? Не обязательно сегодня, мог бы и раньше что-нибудь сказать.
А может, ревность — хорошо, пусть ревность, — Отабека была вовсе не беспочвенной?..
Нет, если уж он не мог верить Юре — кому вообще верить?
И только когда на постель запрыгнул вдоволь нагулявшийся Пётя, которому, вообще-то, запрещалось спать в кровати, Отабек, опустив ладонь на прохладную с прогулки шерсть, наконец уснул.
По привычке он проснулся рано. Муршль, до этого лежавший, свернувшись калачиком на подушке с Юриной стороны, тут же бодро спрыгнул на пол, поднял хвост трубой и, деловито прошествовав на кухню, всем видом показал, что пришло время его кормить. Отабек повиновался. Пётя довольно заурчал, на Отабека снова накатило беспокойство, и, наскоро умывшись и накинув мантию, он отправился в сад.
Дуля в кармане, вопреки традициям первогодок, не сработала: яблоко висело на дереве только одно. Второе валялось на изрядно примятой траве.
Отабек поднял его, повертел в руках. В груди стало тесно. Как и на вчерашнем яблоке, тонкая белая кожица местами была как будто вспорота когтями, а мякоть выдрана.
— Ну Пётя, ну отрава… Я же просил, — бессильно выдохнул Отабек и, начиная закипать, крикнул: — Пётя! Иди сюда!
Муршль примчался в одно мгновение. Он явно уже успел съесть положенную ему порцию корма и оптимистично полагал, что наступило время для второго завтрака.
— Что ж ты… — начал было Отабек, но тут следом за муршлем из дома почти выбежал Юра — растрёпанный, в форменной министерской мантии, он на ходу стряхивал с плеч сажу и крупинки летучего пороха. На его лице отпечаталась усталость и недосып, но глаза радостно блестели. Юра открыл рот, чтобы что-то сказать, но Отабек ему не дал. Что бы за новости тот ни принёс, были сейчас дела поважнее. — Твой муршль, эта отрава рода человеческого, сорвал и сожрал два яблока из трёх. Вот, полюбуйся.
Юра уставился на яблоко. Непонимающе повертел его в руках.
— Пётька? Да зачем ему? — растерянно произнёс он.
— А кто тогда? — Оказалось вдвойне, втройне обиднее от того, что Юра пытался отговориться. — Может быть, ты?
Слова вырвались сами собой, и Отабек вдруг понял: а ведь и правда, Юра бы мог. Точнее, у него была возможность это сделать. Зачем, для чего — непонятно, но он мог бы. От подобных мыслей стало не просто обидно — противно. Не только за Юру, но и за себя — что действительно о таком подумал.
— Ну, может, зверь какой. Ёж…
— Ёж?!
— Ёж, барсук! Да птица какая-нибудь! Что ты, в самом деле! Живёшь в лесу, тут яблоки некому сожрать, что ли? — Юра был явно задет за живое.
— Это же не просто яблоки, это не просто яблоня, — с расстановкой произнёс Отабек. Он чувствовал, что эмоции — давешняя смесь обиды, бессилия, разочарования, к которым сейчас примешивалась и злость, — захлёстывают его, и всеми силами старался сдержаться. И всё равно казалось, что ещё чуть-чуть и из ноздрей у него повалит дым, а изо — рта пламя. — Это Mālus magica. Когда вчера я нашёл первое яблоко у твоего муршля, то накрыл всё дерево магическим куполом. Только ты, я и Пётя могли к нему подойти. Больше никто. Никакие ежи, стрижи, ужи — кроме Пёти. В этой части леса нет волшебных животных. Я так за ними ухаживал, так старался вырастить. Хотел сорвать в срок: эти яблоки невероятно редкие. По древесине и по листве полно материалов, по яблокам — ничтожно мало, и все или старые, или сомнительные. Как сказки простого люда. Хотел поделиться ими с тобой, — запальчиво добавил он. Это было правдой, только как будто немного постыдной, слишком сентиментальной. Стало ещё противнее: — Знал бы я, что так будет, и от вас бы защиту поставил.
Едва произнеся последние слова, Отабек заметил, как побледнел Юра, и сразу же пожалел о сказанном.
Теперь примета с яблоками, которую он сам же и выдумал, обязательно сработает. Только не так, как ему хотелось.
— Юра… — начал он, не зная, что именно хочет сказать.
Но Юра его перебил. Голос его звучал глухо, и стало заметно не только то, что Отабек его по-настоящему задел, но и то, что он действительно очень устал.
— Ты знаешь, я был так счастлив сегодня. Торопился тебя обрадовать. — Он покачал головой и хотел добавить ещё что-то, но махнул рукой и пошёл в дом.
Отабек так крепко сжал лежавшее в ладони яблоко, что потёк сок. Он бездумно лизнул костяшки пальцев — кислятина.
«Это же всего лишь яблоня, — сказал он себе. — Это же всего лишь яблоки».
Отабек опрометью бросился к дому, распахнул дверь.
В единственной комнате никого не было. Ни Юры, ни Пёти. Только пустые миски муршля сиротливо стояли у стола.
***
В открытые окна квартиры августовский зной вносил звуки улицы: проезжали автомобили, смеялись дети, завсегдатаи бара на первом этаже перестукивались стаканами, с громким плеском касались воды вёсла лодок на пруду и второй раз за лето дорожные рабочие перекладывали тротуарную плитку. Юра ни на что не обращал внимания. Несмотря на жару и духоту он так и не снял министерскую мантию и ходил в ней из угла в угол.
Нужно было выспаться. Или хотя бы сесть, хоть немного расслабиться, хлебнуть чего-нибудь бодрящего: мыслей в голове было множество, дельных же — ни одной.
Он заставил себя остановиться. Глубоко вздохнул, прикрывая глаза. Стянул мантию, закрыл и зашторил окно, отсекая какофонию улицы, и наложил охлаждающее заклинание на воздух в комнате.
Сразу стало легче.
Теперь нужно было разобраться в том, что именно произошло и как действовать дальше.
Он знал, что они с Отабеком когда-нибудь поссорятся. Это было неизбежно. Даже у Виктора и Юри, как он успел выяснить за эти полгода в Китеж-граде, бывали разногласия. Взять хоть квиддич — совершенно выхолощенная игра, спорт, доведённый до какого-то абсурда, чересчур идеальный. Виктор обожал хлопту — даже больше, чем Юра, — и при этом всё равно смотрел со своим японцем Чемпионат и болел за басурманскую страну. Да, время от времени ловя Юрин взгляд, он украдкой возводил очи горе и пожимал плечами, мол, что тут сделаешь, но всё равно продолжал. И Юра — вот ведь! — в кои-то веки взял с Виктора пример и не стал высмеивать игру, а тоже смотрел, и тоже пытался разобраться. Ведь квиддич нравился Отабеку.
Да, Юре приходилось идти на компромиссы. Тем более, что именно Юра поселился в доме у Отабека, который тот явно строил для себя одного, без расчёта на другого жильца — и его муршля. И Юра не просил выделить ему места в шкафу, полку в ванной и вообще лишний раз старался не отсвечивать ни вещами, ни собственной персоной. Отабек почти полностью взял на себя заботу о Пёте, даже вычёсывал муршля от колтунов, кормил и гладил, и Юра был ему бесконечно благодарен.
А ещё с Отабеком было… надёжно. По-домашнему хорошо. Уютно. Только зажив с ним бок о бок, Юра понял, насколько ему по жизни не хватало вот этой размеренности и основательности. Всё это было у него когда-то — в глубоком детстве, наверное, ещё до школы, с мамой, с дедушкой, с отцом, которого он совсем не помнил. Помнил только, как сильные руки подбрасывали его вверх — и всегда ловили. И вот это ощущение… безопасности и комфорта было у него теперь и с Отабеком.
Нет, не только это, конечно. Юра успел поднабраться кое-какого опыта и по телесной части за те пять лет. Но — вот опять же, с Отабеком было иначе. Не было привыкания, какой-то притирки, неловкостей. Они стали близки в первую же ночь, Отабек с самого начала как-то по-особенному чувствовал Юру, и тот старался во всём отвечать ему взаимностью.
О том, что он может больше не вернуться в дом у озера, Юра не хотел и думать. Вернётся. Всё для этого сделает.
Зря он вообще ушёл. Нужно было остаться и спокойно выслушать Отабека — ясно же, что для него это не просто дерево. Это прежде всего подарок бабушки (с которой Юра был ещё не знаком, но заочно уже очень уважал и немного побаивался). Кроме того, особенный малоизученный сорт. А если что Отабека и привлекало, так это ещё никем не раскрытые тайны.
И очень может быть, что всем перечисленным важность яблони для Отабека не ограничивалась.
А Юра изрёк какую-то глупость, завернулся в мантию и гордо отбыл в клубах летучего пороха. В тот момент, когда Отабеку так плохо. Когда у Отабека проблема, а Юра его бросил.
Вот Пётя молодец, конечно, Пётя-то выбрал хозяина и место жительства: только Юра в запале хотел подхватить его под пузцо и унести сюда, в эту квартиру, как муршль извернулся, спрыгнул на пол, метнулся к окну и был таков. Исчез, только хвост мелькнул среди деревьев.
И всё-таки, несмотря на Пётину своенравность, яблоки попортить он не мог… Во-первых, Пётя — хищник. Он не раз приносил им мышей и птиц, причём довольно крупных, а вот привычки добывать овощи и фрукты, даже шишки или лесные орехи, за ним не водилось. Кроме того, он не смог бы залезть на яблоньку: она была слишком тонкой и сломалась бы под его пушистой костью. Скорее всего, он просто нашёл первое яблоко под деревом, когда обходил свои владения, и принялся с ним играть, потому что он, хоть и взрослый муршль, тот ещё котёнок в душе…
Разумеется, это не мог быть сам Юра. Никаким образом. Хотя бы потому, что он весь день и всю ночь проторчал в Министерстве на глазах у нескольких десятков волшебников.
Вывод напрашивался только один: это сделал кто-то другой. Но кто? Кого могла заинтересовать яблоня и волшебные яблоки?..
Юра снова принялся вышагивать по комнате, однако на этот раз это было не лихорадочное метание: он планировал расследование.
***
Находиться дома было невыносимо. Отабек насыпал корма и налил чистой воды Пёте в миску, отчаянно надеясь, что они с Юрой всё-таки вернутся, и вышел на улицу. Солнце немилосердно светило с безоблачного неба. Было не только жарко, но и душно, и дойдя по тропинке до озера, он зачерпнул ладонями прохладную воду.
Жест этот вдруг показался Отабеку знакомым. Солнечный луч, отразившись от воды, упал ему на глаза, и Отабек вспомнил, как вот так же зимой держал в пригоршнях снег, собираясь читать отворот от «постылой любви». Руки сами собой разжались, и вода пролилась, намочив рубашку и брюки.
Стряхнув капли с ладоней, он побрёл по кромке озера прочь от дома, от Выселок и Китеж-града. Не хотелось ни с кем встретиться даже случайно.
Он понимал, что не прав, что нужно взять горсть летучего пороха из чаши на каминной полке, кинуть в очаг, шагнуть в пламя и отправиться в квартиру на Патриарших прудах. Им с Юрой нужно было поговорить — давно уже! Поговорить не только о торгах на рынке зелий или о преимуществах хлопты над квиддичем. Не только о забавных случаях в школе или министерстве. Но Отабек не мог. Он не представлял, что скажет. Извинится — это само собой. А дальше?
Если не считать тех пяти лет, сколько на тот момент они были знакомы на самом деле? Отабек прикинул в уме, получилось чуть больше месяца. А потом сразу сошлись и стали жить вместе… И хорошо жить! Отабек ни за что не сказал бы, что ему не нравилось. Даже те часы, что он проводил, ожидая Юриного прихода с ночной смены, когда тот ещё служил в Отделе магправопорядка, стоили сожжённых свеч. Обычно, прежде чем начать жить вместе, люди ходят на свидания, узнают друг друга получше — не только характер, привычки, но чего хотят от жизни и совпадают ли у них цели… Делятся сокровенным. У них с Юрой свиданий не было и разговоров таких тоже. Они всё сделали слишком быстро, уложились буквально в одну ночь. Был только быт, приходы и уходы и редкие вылазки в люди, но и серьёзных разногласий не возникало. До сегодняшнего дня.
Солнце пекло, в голове чем дальше, тем более вяло и безрадостно ворочались мысли.
Он только и делает, что жалеет себя и пытается найти оправдание. Самокопание пора было прекращать.
Приняв решение, Отабек оглянулся по сторонам и понял, что давно уже ушёл от озера и забрёл в чащобу. Выбираться пришлось довольно долго. Когда же он добрался до дома распахнул дверь — сердце на секунду замерло: вдруг вернулись? Но в доме было по-прежнему пусто, а еда муршля оставалась нетронутой. Тогда Отабек взял горсть зеленоватого порошка из чаши на каминной полке, набрал воздуха в грудь и, громко назвав адрес, как это всегда делал Юра, кинул порох в камин и шагнул следом.
Он оказался в небольшой тёмной гостиной. Шторы неплотно закрывали окно, лучи света пронизывали пространство. Увы, комната была пустой и явно нежилой: своим приходом Отабек поднял столько пыли с каминной полки, что она причудливо танцевала и клубилась на свету, чтобы тут же исчезнуть в темноте. Отабек постоял с минуту, осматриваясь. Со спинки дивана свисала Юрина министерская мантия — значит, он всё же здесь был. Отабек прислушался, потом позвал:
— Пётя, кис-кис-кис, иди сюда, я принёс тебе… — Он понял, что ничего не принёс муршлю, и укорил себя за недогадливость. — Пётя, Пётенька…
Отабек прошёлся по квартире, заглянул в кухню и уборную, даже в спальню — последнее далось ему непросто, Юра его сюда не приглашал. Но в спальне оказалось так же не прибрано и пыльно, как и везде — и так же безлюдно и безмуршленно.
Может быть, Юра отправился к кому-то из своих друзей? Или к маме. Впрочем, нет, это вряд ли. Скорее, к дедушке.
Отабек был на многое способен, но только не разыскивать Юру после ссоры в доме у Николая Поликарповича. Несмотря на то, что тот к Отабеку, кажется, благоволил.
«Или всё-таки…? — подумал Отабек, сминая в горсти податливые крупинки летучего пороха. И тут же одёрнул себя: — Нет, иначе это будет уже преследование».
Он вернулся в дом у озера, попутно отметив, что миски с водой и едой так и остались нетронутыми. Но Отабек не расстроился: у него уже был план действий. С верстака в той части единственной комнаты в доме, где находилась его лаборатория, он смёл все бумаги на пол. Потом, отыскав чистый пергамент, он опустил перо в чернильницу и замер.
Он много и часто писал: не только родственникам, но и приятелям, которыми обзавёлся когда путешествовал, и в журналы, и время от времени коллегам из других школ. Это всё не считая рабочей документации и в последние полгода переписки со СКЛИФФом. Однако пусть подобных писем, совсем личных, он написал немного, пару дюжин от силы, их адресатом всегда был только Юра.
Эта мысль неожиданно придала ему вдохновение.
***
Сперва Юра хотел наложить на себя заклятие невидимости, но передумал: мало ли что может случиться. Воспользоваться шапкой-невидимкой куда как надёжнее. Личной у него не было, о чём он всегда жалел, поэтому пришлось сгонять в Сухареву башню. Там он выдержал пронизывающий взгляд Матвея Модестовича, которому наплёл про работу под прикрытием. Юре повезло: нет, заведующий хозяйственной частью, пожилой сквиб, вовсе не был им очарован, ни в прямом смысле, ни в переносном, просто до него ещё не дошёл приказ о Юрином переводе в другой отдел, иначе не видать бы Юре шапки-невидимки… Ну, как своих ушей — под шапкой-невидимкой.
Вернувшись в дом у озера и не обнаружив там Отабека, Юра обрадовался: всё шло по-задуманному. Он не хотел ничего объяснять, ни о чём говорить. Сейчас это казалось ему бессмысленным. Вот когда он изловит и передаст Отабеку в руки злоумышленника, вандала, портившего яблоки, тогда они обо всём и поговорят. Если будет ещё, что обсуждать.
Ему повезло: едва он надел шапку и уселся в теньке под кустом калины, аршинах в пяти от яблони, как со стороны озера появился Отабек. Он был в той же одежде, что и утром: чёрных брюках и чёрной же, местами застиранной до серого, рабочей рубашке. Юре стало любопытно, откуда он возвращался: и Выселки, и Китеж-град были совсем в другой стороне. Возможно, собирал ингредиенты для зелий? Впрочем, нет: хоть Отабек и закатал рукава рубашки, как будто собирался чем-то заняться, руки у него оставались пустыми.
Юра чуть было не отказался от плана выследить злоумышленника, когда заметил, как осунулось у Отабека лицо, какими всклокоченными стали всегда аккуратно причёсанные волосы. И Юра решил: едва Отабек зайдёт в сад посмотреть на яблоню и удостовериться, что последнее яблоко ещё на ветке, он скинет с себя шапку-невидимку, извинится за то, что сбежал, и предложит караулить вместе.
Вот только Отабек отправился в прямиком в дом, а в сторону сада даже не взглянул. Юра удивился и навострил уши. С полминуты было тихо, потом чёткий голос Отабека произнёс Юрин московский адрес.
Юра моргнул. Губы непроизвольно расплылись в улыбке. «Он же меня ищет. За мной пошёл». На душе посветлело.
Теперь Юра был просто обязан поймать для Отабека того, кто покусился на его яблоки. И он принялся ждать. Вскоре Отабек вернулся, но в сад так и не вышел, а уселся у окна за большой стол, который называл верстаком — Юре была видна его лохматая макушка, — и, судя по тому, как порхало в воздухе гусиное перо, принялся что-то писать.
Время текло медленно, а солнце светило рьяно. Сонливость сошла с Юры, уступив место азарту, и просто сидеть, разглядывая деревце и гипнотизируя яблоко, было невыносимо скучно. Смотреть лишний раз на Отабека Юра опасался: а ну как тот почувствует! Говорят, у преподавателей появляется такое умение с опытом — чувствовать взгляды затылком. Сидеть в засаде Юре было не впервой, но всегда рядом находился кто-то из Отдела, с кем получалось перекинуться парой слов. Сейчас он понимал, что если за яблоками кто-то явится, то ночью, в темноте, но всё равно реагировал на каждый шорох ликующим «вот оно» — и каждый раз ошибался.
Однако вскоре у Юры появился напарник: из густого подлеска к нему выбрался Пётя. Шестым своим муршлячьим чувством он определил местонахождение Юры и громко мяукнул. Юра быстро притянул его к себе, сделав невидимым. В окно тут же высунулся Отабек и позвал:
— Пётя, Пётенька, иди домой!
Пётя дёрнулся было к Отабеку, но Юра цыкнул на него:
— Тихо, тихо, — шёпотом сказал он Пёте на ухо. — Я тебе потом рыбки наловлю, только сиди сейчас тихо!
Услышав про рыбу, муршль потёрся носом о Юрино лицо и свернулся уютным калачиком у него на коленях. За свежую рыбу он был готов практически на всё. Отабек позвал муршля ещё пару раз, но тщетно. Ещё немного подождав и пошарив взглядом по саду (пару раз он смотрел прямо на Юру, от чего тот непроизвольно ёжился), он вернулся в дом.
Без каких-либо происшествий минуло несколько часов. В животе у Юры урчало, и он горько сожалел о том, что, когда прибыл через каминную сеть, не догадался чем-нибудь подкрепиться, потому что одними ягодами калины сыт не будешь. У Отабека всегда водилось в доме съестное. Надо было хоть какой-нибудь гостинец от родственников прихватить. Но тогда о еде он даже не думал, а сейчас вернуться в дом и обнаружить себя — Юра не мог себе такого позволить.
Когда начало смеркаться — в лесу темнело всегда раньше, чем в высоких теремах Китеж-града, — Отабек, видимо, дописал свой магнум опус: всклокоченная макушка исчезла из окна, хлопнула входная дверь. И снова сад он проигнорировал. Видимо, отправился в Выселки, на почту, если и правда писал письмо. Есть Юре хотелось невероятно. Но он всё равно не рискнул оставить свой самоназначенный пост.
Вскоре Отабек вернулся: в доме зажглись свечи и через некоторое время погасли. Бека ложился спать. Юра повёл плечами: август на дворе, днём тёплынь, зато вечерами пробирает уже до костей.
Он вспомнил, как обычно они засыпали — крепкие горячие руки обнимали Юру со спины, жаркое дыхание обжигало шею, затылок, и было так просто расслабиться и дать сну себя одолеть. Из Пёти, конечно, получилась отличная грелка, но всё же муршля оказалось недостаточно…
Незаметно для себя Юра провалился в дремоту, но из забытья его выдернуло короткое уханье, и на колени, прямо Пёте на голову свалился внушительный свиток. Муршль зашипел и, не стерпев такого надругательства над собой, бросился к окну, молниеносно взмыл по бревенчатой стене и исчез в доме.
«Ну, хоть он поспит сегодня в тепле», — подумал Юра. Взглянув наверх, он заметил круглые желтые глаза филина с почты в Выселках. То ли Евклид, то ли Пифагор… Филин с явным недовольством снова ухнул, взмахнул крыльями и, не дожидавшись ни ответа, ни угощения, улетел.
Несмотря на то, что крутобокая луна давно уже выплыла на тёмное, усыпанное звёздами небо, читать при её свете было, разумеется, нельзя, и Юра зажёг огонёк на кончике волшебной палочки. Он уже догадывался, что увидит на свитке, но реальность всё равно заставила обомлеть: его имя было выведено рукой Отабека.
Пальцы у Юры дрогнули.
Он сломал печать и принялся за чтение. Свитков пергамента оказалось несколько, и каждый, кроме внешнего, Отабек исписал с обеих сторон и пронумеровал. Почерк был дёрганым и рваным, и было непросто разобрать по-восточному витиеватые закорючки. Но постепенно строчки стали ровнее. Или, скорее, Юру так увлекло чтение, что он перестал обращать внимание на мелкие неудобства.
Страницу за страницей Отабек изливал ему душу. Оказывается, Юра так мало о нём знал! Отабека воспитывала бабушка. И это при том, что живы его родители, у которых, кроме Отабека, было ещё с полдюжины детей (не считая других родственников). Юра думал, что это из-за его особой одарённости: только по-настоящему крутая ведьма, самая старшая и самая знающая в роду, могла его обучить. На деле же ситуация оказалась обратной: магия проснулась в Отабеке гораздо позже, чем обычно, только к тринадцати годам. Его сочли сквибом, не способным к обычной волшбе, вот и отправили подальше. Бабушка научила его тому, что полезно «тугому»: разбираться в травах и зельях. Однажды она заметила, как Отабек играет с язычком пламени в очаге, и взялась за него всерьёз. Отабек быстро наверстал упущенное и кое в чём даже обогнал ровесников. Но теперь Юре стала понятна его неуверенность, его постоянные сомнения в своих силах и удивление от того, что не все могут удержать в руке пламя, а беспалочковой магией в мире владеют вообще единицы. Это не то, чему можно запросто научиться, но Отабеку неоткуда было это узнать. И вот, видимо, несмотря на должность в Китеж-граде, несмотря и уважение коллег и успехи, неуверенность хоть и стала менее заметной, но никуда не делась.
Юра читал и неверяще качал головой. Он-то всегда думал, что они совершенно разные, а у них оказалось столько общего. Синдром самозванца, один на двоих уж точно. Правда, у Юры была выдающаяся мать Маргарита Николаевна, возглавившая отдел Магправопорядка. В довесок ещё и юное дарование, буквально «сын маминой подруги», Витя Никифоров, которому всё, чего хотел в жизни Юра, давалось играючи. И Юре приходилось яростно переть напролом, чтобы где делом, а где словом, причём не всегда приличным, доказать, что он тоже чего-то стоит. Отабек же замыкался в себе и принимался за самоедство и самокопание и бесконечное самосовершенствование.
История с яблоней стала тому ярчайшим подтверждением. Всё сам, всё один.
А ещё Юра узнал, что Отабек видел его как на ладони. Он заметил перемены в Юриномо поведении сразу, вот только выводы сделал совершенно неправильные. Юра-то хотел Отабека удивить и обрадовать. И боялся что-либо говорить, чтобы зря не обнадёжить. Мало ли, вдруг не выгорит, тогда будет вдвойне обидно. А получилось, что заставил переживать и даже ревновать...
Им нужно больше разговаривать друг с другом. Не болтать о чепухе, а вот это вот всё обсуждать, иначе в следующий раз нелепое недопонимание леший знает чем может закончиться.
Хорошая вещь — письма. Юра тысячу лет не писал ни писем, ни записок. А стоило бы.
Он потушил огонёк, поморгал, пока глаза привыкали к темноте, и встал, чтобы пойти в дом: подвиги подвигами, задержания преступников задержаниями, но когда любимый человек в конце длинного письма пишет тебе «Пожалуйста, только возвращайся», иных вариантов, кроме как действительно вернуться, быть не может.
Тут-то всё и случилось.
***
Без Юры, или хотя бы без Пёти, Отабек снова не мог уснуть. Лежал, таращился в потолок и ругал себя, что разом вытряхнул весь свой террариум с флоббер-червями на неподготовленного Юру. Но теперь-то уж что. Не бежать же за филином, чтобы отобрать у него письмо, за которое заплатил рублём и печеньем.
Где-то поблизости ухнула сова. Сразу же в раскрытое окно с недовольным мявканьем порскнул Пётя. Отабек сел на кровати. В свете луны было видно, как муршль тенью скользнул к своим мискам и проверил их содержимое. Минут пять Отабек слушал довольное чавканье. Потом наступила тишина: Пётя, должно быть, по своему обыкновению вылизывался. И вот он наконец прошмыгнул под одеяло. Потёрся мордой Отабеку о щёку, потоптал грудь, свернулся калачиком и заурчал. Отабек запустил пальцы в длинную шерсть.
Давно стоило завести свою сову. Лучше всего — выкупить Архимеда. Толковейшая птица. Пётя же птиц не любил, особенно крупных хищников, и у Юры, внука заводчика почтовых птиц, личного почтальона не было. Кто знает, чем муршлю не угодили совы и филины. Наверное, в своём муршлячьем детстве он решил на них поохотиться и получил по заслугам. Лучше уж пользоваться почтой в Выселках или совятней в школе, зачем расстраивать Пётю...
Отабека разбудила возня под окнами, и — резкий Юрин крик:
— Ай! Ай-яй-яй! Отабек, помоги! Ай! Что ж ты жжёшься-то так!
Отабек и проснуться толком не успел, а, как был, в длинной ночной рубахе, босиком, «явился» в сад. Он терпеть не мог «явления», а тут сам не понял, как так вышло. Непроизвольно. Испугался, наверное, и просто рванул на Юрин голос.
В саду никого не было.
И в то же время Юра явно был здесь.
— Юра, где ты? — растерянно позвал Отабек. Он чувствовал движение, какую-то возню и озирался по сторонам, стараясь придумать, как помочь и в то же время не попасться под руку. Юра то ли дрался, то ли кого-то ловил, то и дело вскрикивая от боли. Вот только видно его не было. Он что, в шапке-невидимке?..
На шум прибежал Пётя и тоже закрутился под ногами, припадая на передние лапы, крутя хвостом — собирался напасть. Юрин же противник молчал и лишь время от времени издавал какие-то странные звуки и хлопал… крыльями?..
— Ай! — совсем рядом взвизгнул невидимый Юра. — Быстрее! Мне нужна клетка!
Не понимая толком, что делает, Отабек сорвал ветку калины, которая в его руках тут же преобразилась — в свете луны блеснули золотые прутья, — и распахнул дверцу. Невидимые руки сунули что-то внутрь, дверца захлопнулась. Тут же стало светло как днём, и в клетке, словно пламя в лампе, полыхнуло алое оперение.
Свечение, исходившее от птицы, начало быстро затухать, а сумерки вокруг сгущаться, и за пару секунд птица превратилась из огненной в невероятно красивую, но не такую опасную. Она чирикнула, взмахнула крыльями и, больше не сопротивляясь, уселась на жёрдочку. Пётя тоже сел рядом — и осторожно тронул лапкой длинные хвостовые перья, свисавшие до земли.
— Да это же… Самрýк! — выдохнул Отабек, подняв клетку повыше.
— Феникс, — закончил вместе с ним Юра. Он мотнул головой и наконец скинул шапку-невидимку. — Раньше говорили — жар-птица.
Отабек быстро поставил клетку на землю — на радость Пёте, — и вместо ответа обхватил Юру и крепко сжал, уткнувшись лицом ему в шею.
Осознание навалилось на него разом: Юра не уходил, он всё время просидел здесь, в ожидании ночного похитителя яблок. Поймал — и кого!
— Бека, я даже не могу тебя обнять в ответ, — жалобно сказал Юра. — Пойдём домой? Помажешь мне руки, он мне их, похоже, до мяса сжёг. — Он неловко дёрнулся, и Отабек тут же его отпустил.
— Прости, прости, — быстро произнёс Отабек. Он нагнулся и нашарил на земле Юрину шапку-невидимку, потом подхватил клетку с фениксом. — И за это, и за утро, конечно. Меня просто всё… Я написал тебе письмо, но не знаю…
— Да, — перебил его Юра. — Я всё прочитал. — Он дёрнулся, как будто хотел провести по лицу ладонью, но поморщился и опустил руку.
Дома Отабек первым делом поставил клетку с фениксом на верстак, на всякий случай подальше от всего, что легко воспламенялось. Но птица, оказавшая Юре такое яростное сопротивление, теперь присмирела, вырваться не пыталась и на всё поглядывала с любопытством, то одним глазом, то другим. Убедившись, что феникс спокоен, Отабек зарылся в аптечку в поисках противоожоговой мази. И в приготовлении, и в хранении зелий он всегда соблюдал неукоснительный порядок, и мазь была на положенном ей месте.
— И что думаешь? Насчёт письма? — как можно спокойнее спросил Отабек, бездумно разглядывая этикетку на банке, внутренне собираясь, готовясь к любому ответу.
— По-моему, — вздохнул Юра, — мы с тобой здорово поторопились, когда на зимний солнцеворот просто взяли и стали жить вместе.
— То есть, ты считаешь, нам надо расстаться? — сглотнув, медленно спросил Отабек. Внутри похолодело, но он всё-таки обернулся.
Он думал, что Юра как обычно расположится в своём любимом кресле у камина, но тот стоял у него за спиной.
— Что? — переспросил Юра, отпрянув. — Расстаться? Я не хочу расставаться! А ты хочешь?
Отабек выдохнул. Утром он поддался эмоциям, и ничего хорошего из этого не вышло. Повторения нельзя было допустить. Он должен взять себя в руки. Тем более у него-то они целые.
— Давай так. Сначала намажем тебе ладони. Потом разберёмся с птицей. Потом обо всём поговорим.
— Боюсь, я отключусь в середине разговора, больше суток уже не сплю, и голодный как дракон, — сказал Юра и протянул ладони вверх, к Отабеку. — Поэтому давай поговорим сейчас, пока мне больно.
Это не прозвучало как упрёк, просто как факт. У Отабека сжалось сердце. Он кивнул и, потянув Юру за рукав, усадил в его любимое кресло у камина.
И вспомнил, как зимой вот так же мазал Юре рубцы от ожога, только на лице, и досталось ему тогда не от феникса, а от дракона… Хмыкнув, Отабек принялся методично, ровным слоем смазывать пострадавшую ладонь. Ожог оказался действительно сильным, дня три будет заживать. Ни палочку в руки взять, ни ложку с вилкой…
— И как ты его только удержал, — против воли заметил Отабек.
— Сам не знаю, — сказал Юра, разглядывая обработанную ладонь. Мазь на глазах впитывалась, покраснение спадало, рука покрывались новой, розовой, кожей. Отабек принялся за вторую руку. — Просто хотел поймать тебе воришку, кем бы… Так, стоп. Мы опять это делаем.
— Что? — не понял Отабек. Он собрался было вернуть мазь на место, но Юра встал из кресла и преградил ему путь.
— Мы опять говорим о чём угодно, только не о том, о чём нужно, — серьёзно разъяснил Юра. Потом закусил губу и глядя Отабеку в глаза сказал: — Бека, ты должен знать. Я очень тебя…
От ласкового имени в груди у Отабека гулко бу́хнуло. Не дав Юре закончить, он подался вперёд, притянул Юру к себе и отчаянно поцеловал, кусая ему губы, вторгаясь языком в рот, лаская так, чтобы окончательно сбить с мысли.
Отабеку даже показалось, что получилось.
— Ты не хочешь, чтобы я это говорил, — ловя ртом воздух, произнёс Юра, когда Отабек отпустил его губы и прижался лбом ко лбу, переводя дыхание.
— Нет, — честно сказал он, опуская глаза, но так и не отстранившись. — Не сейчас, не так. Пожалуйста. — Он с трудом проглотил ком в горле. «Потому что был трудный день, потому что мы оба в раздрае, потому что ты хочешь это сказать, чтобы меня… утешить, успокоить, не знаю… Так — мне не надо».
***
Было что-то такое в словах Отабека, или в голосе, или в выражении лица, какой-то надлом, что Юра отступился и не стал настаивать — ни на том, чтобы всё-таки признаться, ни на том, чтобы узнать причину отказа. Хотя и очень хотелось. Он ненавидел не знать.
Он всегда полагался на Отабека — как на более взрослого и опытного, — и, видимо, зря. Никакой Отабек не взрослый. Формально — на пару лет старше, а по сути между ними нет разницы. Что же до опыта — то пусть жизненный опыт у них и разнился, опыта в серьёзных отношениях явно не было у обоих.
Сколькому им ещё придётся учиться вместе!
— Тогда… Тогда я тебе напишу письмо, — не задумываясь брякнул Юра, и по тому, как чуть приподнялись в уголки губ Отабека, понял, что предложил правильный вариант. Может быть, разговоры — это действительно не их… метод. А письма — совсем другое дело. Юра обнял его, аккуратно, чтобы лишний раз не потревожить руки и не испачкать ночную рубаху Отабека (хотя, леший и все кикиморы, она и так была настолько ужасна, что пара пятен лишь добавили бы ей шарма). Прижался щекой к виску и прикрыл глаза. — Но тебе придётся, конечно, подождать, когда я смогу удержать хотя бы палочку. Всё будет зависеть от того, как ты меня лечить будешь, — с лёгкой подначкой закончил он.
— Спасибо, — тихо сказал Отабек, погладил по спине, и было ясно, что благодарит он Юру только за обещание написать, но прежде всего за такт. — Я буду очень ждать. Прочту и положу в свою шкатулку — я тебе про неё говорил, вернее, писал. Там хранятся открытки, которые ты мне присылал из Москвы, и заметки, которые Мила писала в… Ты только посмотри, какая идиллия! — вдруг засмеялся Отабек.
Юра выпустил его из объятий и обернулся: на верстаке, рядом с клеткой вальяжно возлежал Пётя. Одной лапкой он пытался тронуть феникса за красивые хвостовые перья: тот выпростал их из прутьев клетки и явно дразнил игривого муршля, потому что у того ни разу не получалось их поймать. Впрочем, его это, похоже, ничуть не расстраивало.
— Ты знаешь, — задумчиво сказал Юра и положил руку Отабеку на плечо, — мы, похоже, обзавелись сегодня фениксом. Вдобавок к муршлю. Когда я его поймал, он буквально вспыхнул у меня в руках. А теперь, видишь, перья у него стали просто алыми и совсем не опасными. Может, мы ему понравились?
— Вот уж не знаю! Если честно, так на вскидку и не вспомню никого, кто завёл бы себе феникса… Как бы там ни было, давай не будем выпускать его из клетки до завтра. Должен же он понести хоть какое-то наказание за… — Отабек повернулся к Юре, и на его довольно скупом на эмоции лице Юра увидел смесь страха пополам с надеждой.
Увы, порадовать Отабека ему он не мог.
— Прости, яблоко я не уберёг. Пришлось его всё-таки сорвать. — Юра потянулся ладонью в карман, но вздрогнул: сжимать пальцы было всё ещё больно. Отабек понял его без слов и сам вынул яблоко.
Секунду они оба смотрели на него.
— Мне кажется, или оно… — первым медленно сказал Отабек, наклонив голову.
— Да, по-моему, тоже, — кивнул Юра. Когда он срывал яблоко, чтобы оно не досталось птице, то не заметил ничего необычного. Теперь же оно будто светилось изнутри золотом. — Тебе хватит поэкспериментировать?
— Более чем. — Отабек улыбнулся так светло, что Юра не удержался и немедленно его поцеловал.
Доев то ли вчерашние, то ли уже позавчерашние овощи, они согнали Пётю с верстака и накинули на клетку с фениксом покрывало: он тоже устал, после такой-то борьбы, и ему нужно было отдохнуть. Потом отгородили раздвижной ширмой угол с кроватью от остального дома и всех его обитателей и легли.
— Бека, — тихо позвал Юра, переворачиваясь на бок, спиной к Отабеку. Тот тут же придвинулся, обнял Юру поперёк груди. К счастью, Отабек всё-таки снял свою страшную ночную рубаху, и ощущать горячее тело, твёрдую грудь было в тысячу раз приятнее.
— Что, Юра? — выдохнул Отабек, и Юра почувствовал, как его поцеловали в затылок — именно так, как ему нравилось. — Юрочка?
— Я тебя очень… — начал Юра, и обнимавшая его рука напряглась, а грудь за спиной задеревенела, — хочу. — После этого слова Отабек тут же расслабился и снова его поцеловал. Юра не сдержался и тихо фыркнул в кулак. — Но я так вымотался… Ты не мог бы сам?..
Отабек ничего ему не ответил, заменив слова поцелуями и прикосновениями.
Потом, по Юриному мерному дыханию, по его выровнявшемуся сердцебиению Отабек, должно быть, решил, что тот уснул. Но Юра прекрасно слышал те три сказанных им слова.
***
Отабек проснулся… счастливым. Такого с ним давно не случалось.
Он лежал в кровати один, но это его ни капли не расстроило. Дом был полон звуков: на плите насвистывал утреннюю песенку чайник, довольно чавкал Пётя, безымянный пока феникс весело чирикал. (Такая статная, красивая птица, а вот голос, конечно, подкачал.) Юры слышно не было, хотя вчера он и сказал Отабеку, что ему дали два выходных вне очереди и он будет отсыпаться с ним в обнимку.
Отабек встал, накинул халат, отодвинул ширму — и увидел, что Юра сидит за верстаком и что-то увлечённо пишет. Перед ним уже лежало несколько свитков, испещрённых летящими строчками.
— Доброе… — начал было Юра, но Отабек его перебил.
— Юра, как?! — изумлённо спросил он, глядя на Юрины руки. — У меня зелье, конечно, отличное, но не настолько!
— Просто магия какая-то, да? — широко улыбнулся Юра и продемонстрировал Отабеку ладони, на которых не было и следа вчерашних ожогов. Потом кивнул в сторону феникса: тот сидел уже не в клетке, а на высоком новеньком насесте, самозабвенно чистил перья и даже не думал никуда улетать. — Это всё он. Слёзы феникса — универсальное лекарство.
— Спасибо, самрук, спасибо, — произнёс Отабек и благоговейно коснулся кончиками пальцев головы птицы. Феникс чирикнул и благосклонно подставил под поглаживания хохолок.
— Самрук? — переспросил Юра. — Это ведь значит «феникс»?
— Да, на моём родном языке. А что?
— Мне кажется, это хорошее имя. А ты как считаешь, а? — спросил Юра у птицы. — Тебе нравится?
Феникс запрокинул голову и неожиданно издал громкую, мелодичную трель, потом перелетел к Юре на плечо и коснулся клювом его щеки.
— Мне кажется, ему нравится. Самрук, хороший, хорошая птица, — ласково сказал Отабек и снова погладил феникса.
И тут же в ноги Отабеку ткнулся большой шерстяной шар. Отабек нагнулся и взял Пётю на руки.
— И Пётя хороший, очень хороший муршль, из всех муршлей самый лучший, да, Юра? — со смехом спросил Отабек, старательно наглаживая пушистого питомца.
— Лучше всех, — согласился Юра, тоже запустил пальцы муршлю в шерсть и почесал под подбородком. — Пётенька у нас и храбрый, и красивый, а уж какой не ревнивый, вот просто ни капельки!
Блаженно развалившись у Отабека на руках, Пётя щурил глаза и поглядывал на перелетевшего обратно на свой насест Самрука. Тот муршля всецело игнорировал и только гипнотически помахивал длинным хвостом.
Отабек был уверен, что однажды эти двое разнесут им весь дом.
— Есть кое-что ещё, — сказал Юра, став серьёзным.
— Плохие новости? — насторожился Отабек.
Юра хмыкнул.
— Нет, скорее хорошие. То есть я уверен, что тебе они понравятся. Думаю, ты даже свою учёбу в СКЛИФФе ради такого отложишь.
— Ну нет, — возразил Отабек. — Всё ведь решено. Если я ради чего и перенесу стажировку на лекаря, то только чтобы посмотреть Турнир трёх волшебников! Всегда хотел, но как в девяностых его провели после большого перерыва, так больше и не… — У Юры на лице расцвела такая улыбка — самодовольная, и при этом до того счастливая, что Отабек осёкся. — Cерьёзно?! Не может быть!
— Это те самые новости, которые я собирался тебе сообщить, когда у нас тут всё… закрутилось. В этом году Тримудрый турнир действительно возобновится, сегодня-завтра выйдет официальное заявление от Международного комитета игр и состязаний. В «Вестнике волшебства» на первой полосе. Пока участвуют те же школы, что и раньше: Дурмштранг, Бобатон и Хогвартс. Однако в перспективе состав может расшириться и до пяти, и до семи школ. То есть, для нас, для… — он на секунду запнулся, а потом медленно произнёс: — для Колдовстворца это очень важно. Но и это ещё не всё. У меня есть для тебя письмо. Точнее, депеша. Вот, читай. — И он пододвинул к Отабеку большой конверт с алой сургучной печатью, которого за ворохом бумаг тот не заметил.
— Здесь написано, что это письмо от главы Международного комитета по играм и состязаниям, мне лично, — медленно произнёс Отабек и вопросительно посмотрел на Юру.
— Читай, — сказал тот с улыбкой, и Отабек сломал печать.
«Глубокоуважаемый… В связи с… Международный комитет… Мастер зельеварения… Турнир… Консультантом и наблюдателем…Просим ответить без промедления… С поклоном...»
Написанные витиеватым почерком строчки прыгали у Отабека перед глазами, и ему пришлось читать письмо дважды.
— Меня приглашают в качестве консультанта и наблюдателя на Турнир. И хотят воспользоваться моей методикой для выявления Феликс Фелицис, чтобы сделать его максимально честным, — удивлённо сказал Отабек. — Не понимаю, я писал письма в наш журнал, «Зелья послезавтра», даже не в «Котелок». Кто им мог про меня рассказать?
— Бека, ты любимый ученик Яги Казимировны, очень известной в определённых магических кругах ведьмы, действующий преподаватель, самый молодой мастер зельеварения в этом столетии точно, дальше я не заглядывал. Преподаёшь в довольно престижной школе. О тебе не нужно рассказывать, про тебя и так все знают. И то, что ты в последнее время разрабатывал методику выявления Феликс Фелицис, сделало тебя самым желанным кандидатом.
— Но это же… Это на целый учебный год! С перерывами, но, наверное, нужно будет много планировать и готовить, и… Я вообще не представляю, что потребуется. Просто посмотреть на соревнования — и уже было бы хорошо, а это…
— Да, понимаю, это нарушает твои планы. Ты ведь хотел учиться дальше… — слишком тихо, слишком буднично, слишком понимающе заметил Юра.
— Не в этом дело. — Отабек заходил по комнате. — Я… Мне очень хочется согласиться. Это потрясающее предложение, такое случается раз в жизни. Просто — мы опять с тобой будем видеться реже редкого. Я так не хочу, — твёрдо закончил он.
— Ну, тогда я тебя обрадую. — Юра поймал Отабека за руку и притянул к себе. — Я ведь тоже там буду. Хотя моя миссия поскромнее. — И в ответ на удивлённый взгляд Отабека пояснил: — Комитет хочет привлечь мракоборцев со стороны. На всякий случай.
— Тогда решено. Мы едем. Когда ты в очередной раз вздумаешь ловить какое-нибудь опасное существо голыми руками, кому-то надо будет потом тебя лечить. — Отабек рассмеялся, когда на Юрином лице появилась обида. В ответ Юра несильно ткнул его в бок. Отабек быстро поцеловал Юру в нос и снова посмотрел на официальный конверт и гербовую бумагу письма. — Надо ответить, просят поскорее.
— Ничего, пусть немного подождут. Есть ещё одно письмо. От меня лично. Прости, что без конверта. — Юра собрал воедино весь исписанный им пергамент и двумя руками протянул Отабеку. — И так неаккуратно. Но я нумеровал страницы.
— Ты хочешь… Хочешь, чтобы я прочёл прямо сейчас? — тихо спросил Отабек.
— Нет, — Юра мотнул головой. — Нет, ни в коем случае. Лучше завтра. Мне как раз нужно будет в Посольский приказ. Я тогда и ответ твой захвачу, чтобы не гонять того строгого филина с почты в Выселках. А сейчас давай просто… Позавтракаем вместе? Чайник давно вскипел.
Когда они сидели на вынесенных из дома креслах перед заставленным едой столом, когда Пётя устроился у Отабека на коленях, а Самрук — на спинке Юриного кресла, Юра вдруг сказал:
— И вот ещё что.
Отабек повернулся к нему, и Юра положил ладонь ему на щёку, провёл большим пальцем по скуле, коснулся губами уха, и сказал:
— И я тебя. Очень сильно.
Это было не то, что Отабек рассчитывал услышать. И прошло целых пять секунд, прежде чем он понял. Отсмеявшись, он покачал головой и поцеловал Юру.
И без цветов, и без плодов яблоня была чудо как хороша.