Work Text:
Это ты - самый опасный хулиган
Это ты доводишь меня до слез
Это ты сводишь меня с ума - каждый день
Дайяна Росс
Микки уже четыре месяца живет вдвоём с мужем, и у него есть простой способ отличить плохой день от хорошего — всё зависит от того, как начинается утро. Проснувшись и открыв глаза, он не дает себе долго лежать в приятной полудрёме; нет, он сразу начинает искать намеки и подсказки, которые любой другой счел бы пустяками. Любой другой — кто не знает Йена.
Наверное, со стороны кажется, будто Микки страдает какой-то формой посттравматического расстройства. Сам он считает, что всё это очень по-пидорски. Присяжные ещё не пришли к единому мнению.
Так или иначе, в это июньское утро Микки сонно моргает, глядя в потолок спальни, но его подсознание уже начинает анализировать обстановку.
Первый тревожный звоночек — отсутствие Йена в кровати. Видите ли, с тех пор, как они стали жить вместе, Йен всегда старается разбудить Микки каким-нибудь приятным способом, и ничто его не остановит. Сегодня это может быть миллион нежных поцелуев в какую-нибудь весьма пидорскую часть тела, а завтра — аппетитные горячие вафли или банановые блинчики, и на подносе вместе с тарелкой будет сине-оранжевая ваза (Фрэнни сделала её им в школе) с букетиком ромашек или фиалок — привет из очень пидорского сада Йена на подоконнике. Всё это очень миленько, как в Диснее, но Микки человек простой: из всех возможных сценариев ему больше всего нравится, когда его таранят в задницу старым добрым хером.
Второй тревожный звоночек — зловещая тишина, разлитая по квартире. Хотя, надо признаться, тут Микки даже рад. Потому что в обычный день из кухни обязательно звучит какой-нибудь очередной “Плейлист для хорошего настроения”, а это выдержит не каждый.
Потягиваясь, Микки садится на кровати. Несколько секунд сидит, навострив уши — ждет. Нет, тихо. В последнее время Йен регулярно крутит на повторе “Жить во дворце Цезаря” Дайаны Росс — кто бы мог подумать, что муж Микки способен вести себя ещё голубее, чем есть? А когда Микки вылезает из кровати, появляется и третий звоночек — точнее, наоборот, он отсутствует: из кухни не пахнет кофе. Бля, серьезно, нет кофе? Это уже натурально грубость, и неважно, в каком настроении Йен сегодня.
На кухне его встречает живописная сцена. Вот он, герой дня, сидит в трусах на стуле перед холодильником, вытянув длинные ноги до самого стола… и перегородив весь путь к кофейнику — пустому кофейнику. Йен бездумно листает ленту в телефоне и даже не поднимает голову, когда Микки, раздражённо сложив руки на груди, останавливается рядом. От Йена фонит склокой.
— Доброе ут… Стоп, ты что, съел мое мороженое? — ну разумеется, между ног Йена зажато ведерко “Бен и Джерри” с шоколадно-карамельным печеньем, и это ведерко уже наполовину пустое. Ну всё, теперь Микки точно зол. — Йен, какого хера?!
Сунув ложку в рот, Йен поднимает ведерко и вертит его туда-сюда, разглядывая самым внимательным образом. Потом, пожав плечами, сует его обратно между ног и вытаскивает ложку.
— Странно. Здесь не подписано твоим именем.
Ага, так вот к чему всё идет.
— Знаешь что, принцесса? Мне плевать, какая вожжа попала тебе под хвост, но лучше прекращай.
Йен молча возвращается к телефону, а Микки сердито фыркает. И что за херня на этот раз? Он обходит стол с другой стороны и, наливая кофе, пытается собраться с мыслями. Ужасно бесит начинать день с Йеновых закидонов.
И отчего Йен так на него злится? Злится настолько, что ведет себя как говнюк? Микки в недоумении. Может, это снова биполярка? Но даже если так, кража мороженого — это уже за гранью добра и зла. Однако для обычного перепада настроения совершено чересчур дерзко и расчетливо. Но одно можно сказать наверняка: в эту игру хорошо играть вдвоем.
С кружкой кофе Микки идет к холодильнику за любимыми ореховыми сливками. Но, конечно же, у него на пути сидит здоровенный рыжий йети-муж.
— Ты не мог бы?..
— Нет, — отзывается Мудаллагер, по-прежнему не глядя на него. — Не мог бы.
Микки громко ставит кружку на столешницу и, ругаясь сквозь зубы, пытается оттащить Йена от холодильника, но тот уперся ногами и не двигается с места. Гневно рыкнув, Микки толкает его в плечо:
— Да что с тобой сегодня?
Йен, расслабляясь, скрещивает босые ноги и снова начинает скроллить ленту. Снова черпает ложкой чертово мороженое. Еще чуть-чуть, и Микки засунет эту самую ложку ему в горло.
— Да ты просто псих.
— Что? Да, я псих. Точнее, в медкарте написано…
Микки пропускает мимо ушей его пустую болтовню и наконец-то понимает, в чем дело. Всеблагой Иисус Христос и апостолы, ебать их в сраку. Йен до сих пор чешет языком, а Микки трет лицо, устало щипает себя за переносицу и говорит:
— Это всё из-за барбекю?
Наступает молчание.
— Ну, я даже не знаю, — Йен шлепает бедное мороженое на столешницу рядом с телефоном и резко встает, уперев руки в боки. Значит, в точку. — Ты про то барбекю, где ты назвал Дотти тупой сукой прямо при детях, а потом свалил, как последний мудак? Про то барбекю?!
Ну всё, хватит. Вот теперь Микки реально взбешен.
— Она первая назвала меня бандитом из Саут-сайда! А я что, должен был стоять там и всё это терпеть, как тюфяк? — повышает голос Микки, взмахивая руками.
— Нет, ты должен был повести себя, как взрослый человек! Да, она поверхностная дура, но ты не думал, что обзывать Дотти у неё же дома — только подтверждать её слова?! — Йен наступает на него, вжимая Микки в стол, на котором стоит позабытое кофе. — Мы адекватные люди, Микки! У неё вчера дома собралась, наверное, половина района!
— Да почему тебя так волнует мнение каких-то придурков? — Микки не понимает. Ещё полугода не прошло, как они сюда переехали, а Йен теперь задирает нос, как местные мудилы.
— А почему тебя не волнует?! — шипит Йен, едва разжимая зубы, и вот тут-то Микки понимает, что дело дрянь. Йен страшно зол. Микки поднимает бровь, мол, а с чего бы мне переживать, но тот в ответ лишь невесело хмыкает и отворачивается.
— Я-то думал, мы ещё вчера разобрались со всей этой херней, — Микки раздраженно раздувает ноздри, складывая руки на груди. Йен оборачивается с растерянным лицом.
— Когда это?
— В смысле “когда”? — у Йена по-прежнему сбитый с толку вид, отчего Микки злится ещё больше: — Когда потрахались!
Йен сдувается. Он начинает ходить туда-сюда по узкому проходу между столом и холодильником.
— Это не считается, — упрямо бормочет он.
Микки фыркает:
— Ещё как, блядь, считается.
— Не считается, — повторяет Йен, но в этот раз с оттенком удовольствия. — Это был сердитый секс.
— А чем сердитый секс отличается от примирительного?..
— Тем, что на следующий день я всё ещё злюсь на тебя, и нам нужно это обсудить!
Микки прислоняется к раковине и смотрит на мужа со всем возможным терпением.
— Слушай-ка, Йен, мы эту песню уже десять лет играем как по нотам, — тот вопросительно поднимает бровь, и Микки, закатив глаза, продолжает: — Один из нас делает какую-нибудь хуйню, мы деремся, а потом ты кидаешься на меня, чтобы отделать мою жопу, как бог черепаху, и доказать свою правоту. На этом всё заканчивается, и дальше мы живем душа в душу.
Теперь приходит очередь Йена заводить глаза, но потом он недовольно качает головой. Микки мученически стонет, с усилием трет глаза и, помолчав, говорит:
— Итак, мы поговорили, как ты хотел? Разобрались с твоими сложными, запутанными чувствами? Теперь-то я могу, наконец, сделать себе кофе? — он показывает на холодильник. На этот раз Йен его пропускает. Микки берет бутылочку сливок, но чуть не роняет, когда слышит Йеново:
— Ты должен извиниться.
Микки медленно оборачивается к нему с изумлением на лице. У Йена хорошо известный ему, к сожалению, вид: “буду стоять на своем, потому что я упрямый мудила”. Йен добавляет:
— Перед Дотти.
Микки закрывает холодильник и, пристально глядя на мужа, несколько секунд жует губу. Переспрашивает:
— Что?
— Ты меня слышал, — Йен, сложив на груди дурацкие длинные руки, вздергивает подбородок и смотрит с вызовом. Микки смеется:
— Ты что, серьезно?
Йен кивает — это его фирменное упрямство как приклеенное сидит на веснушчатой роже. Микки качает головой:
— Да ни за что в жизни, Галлагер.
Сейчас ему начнут рассказывать о том, как важно быть частью общества, признавать свои ошибки и ещё что-нибудь такое же очень пидорское. Но в ответ Йен лишь пожимает плечами, упрямо поджав губы:
— Как хочешь, — и только Микки успевает вновь настроиться на завтрак, как Йен бросает ему: — Тогда никакого секса.
Нет, вы слышали? Микки снова смешно.
— Ты что, забыл, как в прошлый раз шантажировал меня сексом, а? — теперь его очередь прижимать Йена к столу, а когда тот сердито играет желваками, Микки самодовольно ухмыляется: — Сколько ты тогда продержался, здоровяк? Ох, нет, подожди-ка. Ты еще вчера засунул свою ядерную боеголовку мне в задницу, а значит, уже проиграл! Удачи тебе, блядь, с обетом непорочности, дева Мария!
Подрагивая от ярости, Йен сухо сглатывает. Микки считает, что победил. Он бросает на мужа взгляд, мол, “нечего сказать, да?” и снова тянется за остывшим кофе. Уютные фантазии Йена о доме с белым заборчиком — это пожалуйста (Микки и самому это нравится), но извиняться перед богатенькой стервой, которая смотрит на них сверху вниз? Вот уж нет, нахуй. Но сегодня утром Йен полон сюрпризов, а день, блядь, только начинается.
— Не переживай, я легко найду кучу новых тугих дырок, которые мне с удовольствием помогут, — цедит Йен.
В ответ Микки ржет. Искренне ржет, потому что — вот правда — шел бы Йен нахуй. Микки выливает кофе в раковину, включает воду.
— Да что ты говоришь, — он резко закрывает кран, поворачивается к Йену, растягивая улыбку так, что губам больно. — Думаешь, будет много желающих? Да после тебя ощущение, как рота солдат выебала.
Йен, неожиданно польщенный его словами, самодовольно ухмыляется:
— Веришь или нет, Микки, но в Чикаго полно твинков, которые только и мечтают, чтобы их хорошенько выебали.
Микки сам себе задумчиво кивает и, дергая уголком рта, встречается взглядом с Йеном. Если представить в виде спидометра его желание набить эту самодовольную рожу, то стрелка вот-вот улетит в космос.
— Не льсти себе, Галлагер. Я говорю не про твой весьма средний член, — Микки кивает ему куда-то в тот район, — Если ты думаешь, что есть хоть ещё один бедолага, который готов каждый день слушать твоё утомительное нытье… Что ж, желаю удачи в поисках.
Каменеет челюсть, зло дергаются плечи. Иногда играть на Йене проще простого.
— Иди нахуй, Микки, — он стискивает кулаки. — И вчера ночью ты не считал мой член “весьма средним”! Когда я тебя трахал, ты брал верхние ноты, как мальчик из хора!
Микки пожимает плечами:
— Ну, что сказать. Я скрывал в себе великого актера и тенора.
— Не пизди.
— А ты не льсти себе, — Микки склоняется к нему, многозначительно подняв брови: — И лучше подумай хорошенько. Совершенно неважно, что у тебя в штанах, ведь я хоть в соседнем районе найду себе другой двадцатисантиметровый хер, который не станет ебать мне мозг с утра пораньше. Улавливаешь?
— Вот как, значит? — голос у Йена глухой и опасный, зеленые глаза ищут что-то в лице Микки. Обычно в такие моменты они либо начинают бить друг другу морды, либо трахаться на ближайшей поверхности. Но теперь пришло время Микки мелочно ссучиться.
— Да, именно так.
— Замечательно, — выходя с кухни, Йен резко толкает его плечом. Потом из спальни доносится его звенящий голос: — Посмотрим, как у тебя получится!
— О, я тебе обязательно покажу, — повышая голос в тон Йену, Микки идет за ним в спальню и прислоняется к дверному косяку. Йен кое-как натягивает одежду, сброшенную у кровати. — И ты обязательно почувствуешь разницу. Потому что в следующий раз, когда ты станешь меня трахать, будет звенеть, как карандаш в стакане!
Йен, будто расстроенный неуклюжий кенгуру, скачет в коридор, чтобы обуться, а Микки внутренне торжествует: знает, что выбесил его до самых печенок. Муженек, видимо, забыл, с кем вздумал соревноваться за звание самого упрямого засранца. Что ж, он ему с удовольствием напомнит. Невнятно бормоча что-то себе под нос, Йен несется к входной двери, Микки идет за ним следом.
— И не жди меня сегодня, козел.
— И не собираюсь. А что собираюсь, так это развлекаться до утра, раз уж один убогий любитель красивой жизни наконец-то свалит из дома.
Распахивая дверь, Йен кричит через плечо:
— Счастливо оставаться!
— И тебе не хворать!
— Мудила!
— Сам женился, Галлагер!
— Иди нахуй!
На этом он громко хлопает дверью, обозначая уход ебанутой королевы драмы. А Микки, задыхаясь от ярости, остается один посреди гостиной. Да пошел он в жопу, этот мерзкий подражатель среднему классу, этот рыжий предатель. Пусть найдет себе сладенького приличного мальчика из Вест-сайда, чтобы совать в него свой огромный хуй, а потом подцепит от него какую-нибудь необычную заразу; например, трихомоноз* — встречайте, новинка сезона!
Он возвращается на кухню, а в ведерке с мороженым — растаявшая жижа. Пожалуй, хорошая вышла бы метафора. Глубоко в душе Микки знает, что вся эта ситуация высосана из пальца: Йена слабо волнует, что случилось вчера на барбекю у Дотти. Но, выбрасывая в мусорку остатки любимого мороженого, Микки понимает, что поздно сдавать назад. Да он и не собирался. Микки упрямый, как осел, знаете ли, и гордится этим.
Он бросает взгляд на кухонный стол и тяжело вздыхает: Йен забыл свой телефон.
Брак с Йеном Галлагером похож на брак с гигантским карапузом, из вредности пожирающим чужое мороженое.
Вот вам и вся метафора.
***
Надо уметь идти на уступки.
Именно это Йен обсуждает на сессиях с терапевтом раз в две недели. Чтобы происходящее не выходило из-под контроля неудержимо и трагически, надо относиться ко всему более прозаично. С его психическим состоянием фокус заключается в том, что нужно просто отпустить — события, которые он не может контролировать, или болезненные переживания, которые захлестывают его, или людей, которые приносят хаос в его жизнь, но если речь идет про бытовые житейские неприятности, то надо всего лишь уметь уступать.
Кто-то влез перед тобой в очереди на кассу? Бог с ним, пусть идет. Может, он в самом деле очень торопится домой. Или у него был трудный день. Уступи. Не все вызовы надо принимать.
Совершенно незнакомая мамаша-клуша слышит, как ты материшься, и называет бандитом из Саут-сайда? Не обращай внимания. Забей на нее. Ведь ты знаешь, кто на самом деле прав, так что плевать на мнение Дотти. Так поступают взрослые люди. А вот как взрослые люди не поступают: они не называют Дотти ёбаной сукой прямо при её двенадцатилетней дочери и всех соседях и не сваливают с вечеринки, потому что взрослые люди хотят жить нормальной жизнью, а для того, чтобы жить нормальной жизнью, порой надо идти на компромиссы, не реагировать на каждый выпад. Ну, допустим, Дотти ёбаная сука, и что? Подумаешь, перепила Пино Гриджо и несет какую-то чушь, но так ли это важно в общем масштабе?..
— Итак, утро субботы, ты пришел в бар без своего ворчливого коротышки и смотришь на подставку Фрэнни так, словно хочешь сжечь его взглядом. Я правильно понимаю, что вчерашнее барбекю имело успех? — голос Липа прерывает гневный поток Йеновых мыслей. Он поднимает глаза на брата — тот, ополаскивая пивной стакан, возвращает ему многозначительный взгляд. Шум воды заполняет тишину. Потом Йен стонет, сжимая голову руками.
— Вопрос на миллион, — бормочет он и начинает яростно тереть лицо. — Похоже, мне сейчас полагается искать новую тугую дырку.
Лип длинно присвистывает.
— Ого, всё так плохо? — Йен отвечает ему взглядом, а Лип кривится и добавляет: — Кстати, в следующий раз избавь меня от подробностей.
Йен мотает головой, нервно взъерошивает волосы и вздыхает:
— Он назвал Дотти ёбаной сукой и свалил из квартиры, а я остался стоять, как дурак.
— Что она ему сказала? — поставив чистый стакан на стойку, Лип кидает полотенце на плечо, подходит к Йену и облокачивается на столешницу напротив него.
Йен хмуро сводит брови, рассеянно ковыряя пальцем самодельную подставку из школы Фрэнни.
— Разве Микки нужен повод вести себя по-свински?
Лип пожимает плечами.
— Значит, всё-таки она что-то сказала.
— Ты вообще на чьей стороне? — Йен злится, потому что — да, она кое-что сказала, но суть не в этом! Брат должен его поддерживать, несмотря ни на что.
Лип демонстративно вскидывает руки в знак капитуляции, потом пожимает плечами.
— Он знал, что ты переживаешь за это барбекю. Слушай, даже я знал, — Лип чешет щеку. — Мне кажется, у него должна была быть охуенно серьезная причина, чтобы так на неё наехать.
Да, была. В том-то и дело, что была. Но суть вообще не в этом! А в взрослом поведении, умении договариваться и компромиссах!
— Она назвала его бандитом из Саут-сайда, — нет, Йен виновато бубнит совсем не потому, что в глубине души знает — Микки поступил правильно.
Хмыкнув, Лип выпрямляется.
— Ну, братец, я вынужден сказать тебе, что на его месте поступил бы точно так же.
— Я бы и сам поступил так же, но не в этом дело! Он ведь… нельзя каждый раз вставать на дыбы, мы же взрослые люди! Надо идти на компромисс — потому что мы живем в обществе!
— У вас там секта благополучного среднего класса, что ли? Тебе промыли мозги? — Лип насмешливо округляет глаза, а Йен невольно фыркает. Потерев бровь, Лип добавляет: — Я понимаю, о чем ты говоришь, но ведь и у тебя должны быть чёткие границы. Да, Микки повел себя не очень, но ведь уважение к чужим границам — тоже признак взрослости.
Лип прав. И поскольку Лип прав, Йен быстро меняет тему:
— Но это ещё не самое плохое.
— Дай догадаюсь. Самое плохое как-то связано с поиском новой тугой дырки, про который ты упоминал?
— Фу, — Йен смотрит на него с отвращением. — Никогда больше не говори “тугая дырка”, умоляю.
— Я лишь процитировал одного великого философа, — в ответ Йен закатывает глаза, но Липа не сбить с темы: — Так в чем дело?
Вздохнув, Йен опускает глаза на свою руку: он бездумно прокручивал обручальное кольцо на безымянном пальце. Чем больше он размышляет об утреннем разговоре с Микки, тем яснее видит, что накосячил. И всё же он никому в этом не признается. Его не просто так называют упрямым засранцем.
— Мы поругались из-за барбекю, и я сказал ему извиниться перед Дотти, — Йен поднимает глаза на брата, ожидая его реакции, а когда тот начинает по-идиотски ухмыляться, вынужден снова закатить глаза.
Молчание затягивается, а потом Лип с ровным лицом и плохо скрытой иронией в голосе повторяет:
— Ты сказал ему извиниться.
— Угу.
— Вот как.
Молчание.
— Ладно, допустим, я сказал ему, что если он не извиниться, у нас больше никогда не будет секса… Заткнись, Лип! — Йен угрожающе наводит палец на брата, который бесстыдно ржет над ним. — А когда он даже глазом не моргнул, я сказал, что найду себе кого-нибудь другого.
— Йен... — устало начинает Лип.
— Да знаю я, знаю, — он так сильно трет лицо, что оно покраснело бы и у менее белокожего человека. А потом, не отводя рук, Йен продолжает глухо и жалобно: — Микки сказал, тогда он тоже кого-нибудь найдет. И теперь, пока я тут жалуюсь, он наверняка трахается в нашей кровати с каким-нибудь первым встречным уродом, — он снова поднимает глаза на Липа, а тот в ответ смотрит, озадаченно сведя брови. Йен было добавляет: — Это не измена. Мы договорились, что можем так делать. Вместе.
— Так значит, вы договорились, что можете развлекаться с кем-то ещё, если заранее друг друга предупредите? — Йен кивает, а Лип, хмыкнув, уточняет: — И как это происходит? Вы за ужином по очереди делитесь историями о своих гастролях?
— У нас не открытые отношения. Предполагалось, что такое произойдет раз в столетие, — Йен обиженно поджимает губы, потому что ему ничуть не интересно мнение Липа про их и без того кривое соглашение. Йену не нравится, когда его критикуют за глупые идеи.
— Слушай, Йен, тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чем всё кончится. Один случайный секс — и ты начнешь эмоциональный террор, как в триллерах, а Микки, желая отомстить, уполовинит численность гей-сообщества Чикаго — это если повезет. Неужели оно того стоит? Ты как будто сам создаешь себе проблемы, — Лип складывает руки на груди, глядя на него очень серьезно. — Если начнешь драку, тебе прилетит обратно с той же силой. Здесь не будет победителя.
— Но что же мне теперь делать? — у Йена до того жалобный голос, что самому неловко. Похоже, ему всё-таки нужно мнение Липа.
— Очевидно, Микки не станет извиняться перед ней. Но ты правда считаешь, что он неправ? — Лип кладет ему руку на плечо и беззлобно усмехается: — Слушай, я понимаю, тебе хочется стать своим среди любителей поздних завтраков, и это естественно. Естественно искать общность с кем-то или нормальность, которой у тебя никогда не было. Но ты тоже должен защищать своих, понимаешь? Если ты, чтобы приспособиться, забываешь про близких людей, оно того не стоит.
Йена захлестывает виной и острым сожалением. Он измученно смотрит на брата:
— Почему я всегда оказываюсь мудаком?
Лип коротко сжимает его плечо и, поздоровавшись с новым гостем, оборачивается к Йену с усмешкой:
— Говорят, это ген Галлагеров.
Йен фыркает. Он краем глаза поглядывает, как Лип болтает с одним из завсегдатаев Алиби. Психотерапевт, конечно, во многом права, но вся эта история с компромиссами оказалась совершеннейшей херней. Он не променяет своего мужа, черт бы его побрал, на приглашение к соседям в гости или возможность получить негласное “ты нам подходишь”. Зато их ебанутая семейка ему подходит. Главное, ему отлично подходит Микки. Да и, кстати, на этих тусовках всегда кормят каким-то говном.
— Ты же идешь к Дебби и Сэнди?
Кстати про тусовки и забывание близких людей.
— Твою мать, совершенно вылетело из головы. Они сегодня?
Лип закатывает глаза.
— Да, мы встречаемся в девять на Балморал-авеню. Ты что, не читаешь общий чат?
Бойзтаун*, ну разумеется. Отлично. С другой стороны, это девичник у двух лесбиянок, так что место логичное, однако же…
— Не читал, извини. Знаешь, был занят немного.
— Ну-ну. Мы с Тэмми уйдем пораньше, так что если вы с мужем собираетесь устроить скандал, сделайте это до одиннадцати, пожалуйста.
— Погоди, а почему вы уйдете так рано? — но когда Лип многозначительно поднимает бровь, Йен только машет рукой: — А, понятно, общий чат. Извини, вообще перестал читать мессенджеры. У вас всё в порядке?
— Да, ничего серьезного. Няня отменилась в последний момент, поэтому Дэбби останется с мелкими до одиннадцати, а потом мы с Тэмми её сменим, — поясняет Лип, открывая пиво для гостя, который сидит у стойки.
Йен хмурит брови:
— Я тоже могу посидеть.
Лип качает головой и рассеянно ерошит волосы.
— Да не надо, не парься.
— Нет, правда. Я бы всё равно ушел пораньше, мы с Фредди ложимся спать примерно в одно время. Сам подумай, когда у вас с Тэмми была в распоряжении вся ночь, и никаких засранных подгузников?
— Йен, спасибо, но забей. Мне все равно завтра рано утром на работу, — Лип складывает руки на груди и приваливается к мойке. — К тому же, дома мы все равно не сможем уединиться.
— Так отвези её в шикарный отель, — улыбается Йен, а Лип только фыркает:
— Как проститутку, что ли? — и оба смеются. Некоторое время они расслабленно молчат, а потом Йен снова заговаривает:
— Да ладно тебе, Лип, повеселись немного. Закажи приватный танец.
— У кого заказать, у потного качка в стрингах? Это же гей-клуб, Йен. Я буду слишком трезвый для такого.
Теперь Йенова очередь фыркать:
— А по-моему, отличный вариант, — Лип поднимает брови, словно говорит “ну ещё бы”. А Йен добавляет: — Что ж, жаль, потому что Фрэнни была бы на седьмом небе от счастья, если бы к ней пришел я, а не Лип-зануда.
— Эй, грязно играешь! Да, да, у вас там союз рыжих, я знаю, — и Лип, вздохнув, качает головой: — Ладно, уговорил. Всякий раз, когда передо мной станет трясти жопой качок в стрингах, я буду пить в твою честь безалкогольную маргариту.
— Тогда в мою честь засунь ему в стринги побольше чаевых, — подмигивает Йен, а Лип в ответ показывает средний палец. Йен, вздохнув, поднимается и расправляет плечи. — Ладно, пойду извиняться. До вечера?
— Угу. Передавай привет супруге.
— Вот уж вряд ли. Если я хоть заикнусь, станет только хуже, — и они снова смеются. Потом Йен выходит из бара и тут же вынужден прищуриться: на улице стоит солнечный июньский полдень. Он хлопает по карманам джинсов, разыскивая телефон. Cмутно вспоминается, как он кинул его на стол в кухне, а потом так и не вернулся. Замечательно. Теперь он даже не может написать Микки и прозондировать почву, чтобы, вернувшись домой, не обнаружить какого-нибудь левого чувака по самые яйца в своем муже. Да что сегодня за день такой?
Он идет домой медленно, в глубокой задумчивости, и все его мысли заняты поиском наилучшего выхода из этой ситуации. Лип, конечно, прав, но и Микки мог бы повести себя иначе. Возможно, в Йене говорит упрямство, но он не станет спускать всё на тормозах и делать вид, что ничего не произошло. Он готов сделать первый шаг к примирению, но Микки пусть тоже приложит усилия.
Прежде чем открыть дверь в квартиру, Йен делает глубокий вдох и мысленно готовится к разнообразным жутким вариантам (например, к тому, где его более мускулистый двойник трахает Микки на диване), потом перешагивает порог и закрывает за собой дверь. В гостиной работает телевизор — крутят повтор Американской семейки, а больше в доме ничего не слышно. Ни стонов, ни влажных шлепков. Что ж, уже неплохо. Потом Йен замечает Микки на диване и, снова сделав глубокий вдох, заходит в гостиную. Микки даже не поворачивает к нему головы.
На секунду обидевшись, Йен садится на диван, кидает взгляд на телевизор, а потом краем глаза косится на мужа. У того на удивление спокойный вид — а значит, он всё ещё жутко зол. Что ж, с таким Йен управится.
— Микки, знаешь…
— Ты всё из себя вытрахал, как хотел?
Микки по-прежнему не смотрит на него. Йен открывает рот и, не придумав ответа, закрывает. А потом, собравшись с духом, начинает:
— Кстати, именно об этом…
— Хотя можешь не отвечать. Мне плевать. Ты прогулялся, я прогулялся, обсуждать нечего.
Нет, Йену, разумеется, нет смысла удивляться, злиться или обижаться, что Микки всё-таки с кем-то трахался, но какого хера! Если раньше одно только предположение об этом случайном сексе его нервировало, то теперь понимание, что секс действительно был, натурально привело Йена в ярость.
— Какого хера, Микки! Твой ёбарь живет в соседнем подъезде, что ли?
— А тебе какая разница? Ты ведь, походу, свеженькую дырку тоже недалеко нашел, — теперь Микки смотрит на него и, язвительно ухмыляясь, добавляет: — Хотя о чём это я, какая свежая дырка. Ведь ты, когда Бойзтаун закрыт, караулишь старичье у пенсионного фонда.
Так, ну это слишком. Видит бог, он пытался.
— Иди ты нахер, Микки! Можно подумать, только у меня есть типаж! — Йен резко поднимается и отступает от дивана. — Сам-то наверняка трахался с высоким рыжим ирландцем по имени Шеймус О`Салливан?
— И снова спрошу: а тебе какая разница? — у Микки невыносимо мерзкое выражение лица, так и просится, чтобы стерли кулаком. — Хуй был отличный, а остальное тебя не касается.
— Хуй отлич… знаешь, что? Я это даже обсуждать не буду, — Йен обходит диван и гневно шагает на кухню. Ему страшно хочется разбить что-нибудь хрупкое обо что-нибудь твердое.
— Что случилось, Галлагер? Растерял всё своё красноречие? — насмешливо раздается из-за спины: Микки, оказывается, пошел за ним следом. Йен поворачивается к нему и пихает в грудь. Микки пихает его в ответ.
— Мечтай больше, козел. Я тоже отлично потрахался.
— И что же ты тогда здесь забыл? Неужели ещё не пригласил его на барбекю у соседей?
Так, ладно, надо заканчивать. Либо он врежет Микки по носу, либо прямо сейчас нагнет его над столом, что лишь подтвердит слова Микки и обрубит возможность по-взрослому обсудить этот вопрос — а им это ох как нужно. Голодное выражение лица мужа говорит, что тот думает ровно о том же.
А сейчас ты, конечно, ведешь себя очень по-взрослому. Но если Йен игнорирует сверчка Джимини, который пытается его вразумить (причем голос сверчка подозрительно похож на Липов), то это исключительно его дело.
Йен оглядывается на кухне, разыскивая повод сбежать из квартиры. Схватив со стола телефон, он сует его Микки под нос:
— Вернулся за ним, — потом пихает телефон в карман и снова, как в прошлый раз, протискиваясь мимо Микки в спальню, толкает его плечом. — И одежду взять.
Он вытаскивает из-под кровати спортивную сумку, неуклюже швыряет ее на комод и выдергивает первый попавшийся ящик. Йен даже не соображает, что бросает в сумку. Говоря откровенно, он вообще не соображает, что делает, но остановиться — значит, проиграть.
От двери доносится голос Микки:
— Собираешься ночевать у своей феи?
— Знаешь, Микки, — Йен резко оборачивается к нему, складывая руки на груди, — для человека, которому всё равно, ты задаешь слишком много вопросов.
Микки, отзеркалив его позу, поднимает брови:
— Да просто хочу убедиться, что сегодня вечером квартира будет полностью в моем распоряжении.
В ответ Йен смеется, но смех у него почти истерический. Схватив сумку, он подходит к мужу и цедит сквозь зубы:
— Приводи, кого хочешь.
Микки, дернув плечом, растягивает губы в многозначительной улыбке:
— Отлично.
Пару секунд они молча смотрят друг на друга. Мотнув головой, Йен давится невеселым смешком и первым отводит глаза. Потом сухо сглатывает, выходит из спальни, не обернувшись на Микки, и снова, как утром, идет к выходу. Только на этот раз Микки не идет за ним из гостиной и, когда Йен хлопает дверью, не орет на него вдогонку. Стоя на лестничной площадке за порогом, Йен заглядывает в раскрытую спортивную сумку — она доверху забита каким-то разномастным барахлом. И теперь, когда злость потихоньку отступает, Йена болезненно колет мысль, что он облажался.
***
Знаю, знаю, ты должен идти за солнцем, куда бы оно ни вело,
Но помни: даже если ты не достигнешь желаемого,
Помни, жизнь приберегла для тебя кое-что однозначно:
У тебя всегда буду я.
Дайяна Росс
— Господь, Галлагеры, да что у вас за любовь к Дайане Росс? — Микки неуклюже взбирается на один из стульев перед стойкой и стучит татуированными костяшками по деревянной столешнице, привлекая внимание Липа. Хотя Алиби — всё тот же паршивый бар в Саут-сайде, но теперь, когда Лип поставил новую мебель и сменил плейлист, разница видна с порога. Лип сильно вложился в Алиби, но Микки никогда ему об этом не скажет, чтобы не поощрять и без того самодовольного засранца. — Эй, красотка за стойкой! Мне как обычно.
— Твой любимый Космополитен? Уже несу, — в ответ Микки показывает ему средний палец, на что Лип ухмыляется, а потом ставит перед ним стакан и наливает двойную порцию виски. Потом, достав из-под стойки два коктейльных зонтика, он протягивает оба Микки: — У нас сегодня акция “Выбери цвет своего настроения”. Тебе розовый или голубой?
Делая приличный глоток из стакана, Микки даже не трудится на это отвечать. Обжигающий вкус виски приятно скатывается по горлу.
— А где Йен? — Лип оглядывает людный бар так, будто его брат вот-вот выскочит из ниоткуда, как кролик из шляпы. Микки зло усмехается:
— Да хер его знает, — некоторое время он разглядывает виски в стакане, а подняв глаза, натыкается на понимающий взгляд Липа, что страшно бесит. Вскинув брови, Микки резко бросает: — Чего тебе?
— Между Содомом и Гоморрой кошка пробежала?
Какой заботливый говнюк, надо же.
— Лучше занимайся своими делами, Филипп, — Микки одним глотком допивает первый стакан, звонко ставит его на стойку и взглядом показывает Липу, мол, обнови, чего ждешь? Тот фыркает и снова поднимает бутылку Чиваса.
— Не переживай, разве я могу ввести сухой закон для любимого гостя? — замечает он, наливая виски.
— Рискни и пожалеешь, — бормочет Микки, готовясь пригубить до краев наполненный стакан. Краем глаза он замечает какое-то движение, а потом видит Тэмми — вывернув из-за угла, она несет какие-то коробки за стойку. Микки кивает ей, когда встречается взглядом.
— Привет, Микки, — она ставит коробки на стул, оборачивается к нему и улыбается. Потом, обежав глазами зал, снова смотрит на него: — А где Йен?
— Вы в глаза долбитесь, или у меня на груди висит бейджик с надписью “Йенова нянька”? — Тэмми хмурится, и Микки понимает, что слишком грубо ей ответил, но, честное слово, хватит постоянно спрашивать про этого козла. Микки щипает себя за переносицу: — Не знаю и знать не хочу.
Тэмми поднимает руки, мол, как скажешь, и возвращается к коробкам. У Липа такой вид, будто он вот-вот рассмеется, и Микки уже готов устроить ему разнос, но тут справа раздается новый голос:
— Здорово, Мик, — на соседний стул опускается Сэнди, на лице привычная кривоватая усмешка. — А где…
— Богом клянусь, если меня кто-нибудь еще раз об этом спросит, я ему просто въебу! Сэнди хмурится, бросает взгляд на Липа, а потом переводит обратно на Микки. Вид у нее больше заинтригованный, чем испуганный. Сука.
— Дядя Микки! — маленькая рука хватает его за локоть, и Микки смотрит вниз: Фрэнни широко и радостно улыбается ему почти беззубым ртом. Подхватив племянницу, он сажает её себе на колено и улыбается в ответ. Раздражение чуть рассеивается.
— Что такое, пупс? — он ерошит рыжие волосы Фрэнни, отчего та смеется. Фрэнни — единственный Галлагер, который его сейчас не бесит.
— А где дядя Йен?
Да что ж такое.
Он вдруг чувствует, как на него устремлены взгляды всех Галлагеров (а так же Милковичей и Тамиэтти), и в это молчаливое ожидание фоном врываются приглушенные голоса посетителей бара. Микки обводит глазами семейство: у них на лицах одновременно и тревога, и любопытство, словно они правда думают, что он способен ударить свою семилетнюю племянницу. Подняв брови, он возвращает им недоверчивый взгляд, а потом опять смотрит на Фрэнни, которая по-прежнему с любопытством ждет ответа.
— Не знаю, малышка, — она рассеянно кивает; похоже, её удовлетворил такой размытый ответ. Слава тебе, господи. Неожиданно между ними с Сэнди влезает Дэбби и, навалившись на стойку, здоровается с Тэмми. Микки хмуро сводит брови и, пока Фрэнни рассеянно обводит пальчиком буквы, вытатуированные у него на правой руке, он осведомляется: — А что, кто-то объявил тут семейный сбор?
— Мы с Сэнди хотим забрать Фрэдди, чтобы Тэмми и Лип успели собраться, — Дэбби, оторвавшись от стойки, снимает Фрэнни с его колена и сажает себе на бедро. — На наш девичник.
Ну конечно, девичник, про который он совершенно забыл, потому что его дорогой супруг решил объединиться с соседями и превратить его жизнь в ад. Тот самый девичник.
— А он разве сегодня?
Стоящий рядом Лип раздраженно бросает:
— Да вашу мать, кто-нибудь вообще читает общий чат?
Игнорируя брата, Дэбби кивает Микки:
— В девять в новом баре в Бойзтауне. Мы с Сэнди подойдем к вам попозже, — Микки недоуменно поднимает бровь: они опоздают на собственный девичник, серьезно? Но он не любопытствует вслух, потому что, если честно, ему насрать. — Ты ведь придешь?
— Неа, — фыркает Микки и, вернувшись к позабытому стакану, делает глоток. Потом бросает косой взгляд на Сэнди и качает головой: — Так что, действительно решила жениться на Галлагер? Не учишься на моих ошибках?
Кузина только закатывает глаза, а Тэмми — Микки слышит — фыркает где-то за спиной (вот она научилась). Сидящая на бедре матери Фрэнни легонько толкает его коленкой.
— Ну приходи, дядя Микки, там будет весело, — тянет она умоляющим голосом. Микки оборачивается к ней, весело поднимая брови:
— А ты чего переживаешь, рыжуля? Неужто ты проставляешься?
Фрэнни качает головой:
— Мамочка сказала, что будут только взрослые, а я еще мала ходить в такие места. Но ты всё равно должен пойти!
— Да, дядя Микки, приходи обязательно, — он оборачивается на Липа: этот долбоеб смотрит на него, насмешливо скалясь, и добавляет: — Дядя Йен тоже придет.
Микки фыркает:
— Тем более не пойду.
За спиной слышится тяжелый вздох Дэбби, а потом она уходит на второй этаж. Сэнди, тяжело хлопнув его по плечу, игриво подмигивает и идёт ее догонять. Микки оборачивается на Липа — тот по-прежнему буравит его взглядом.
— Ладно, я тоже пошла, — их безмолвный поединок прерывает Тэмми: перекрыв им траекторию взглядов, она целует Липа, а потом перегибается через стойку и звонко чмокает Микки в щеку. Тот с ворчанием вытирается. Уже в дверях Тэмми оборачивается: — До вечера, Микки!
И почему-то больше похоже на угрозу.
Микки снова вспоминает про свой стакан. Закусив губу, он перекатывает виски по стенкам. Дело в том, что ему одновременно и до жути хочется, и не хочется видеть Йена. Как-то не по себе становится при мысли, что разозленный муж пойдет в гей-клуб. Да, вот такая Микки тряпка, и что? У него хроническая форма болезни по имени Йен, и неважно, что они в страшной ссоре. Ко всему прочему, этот мудак сегодня каждый раз оставлял за собой последнее слово, надо бы и Микки вставить своё.
Он допивает стакан и, почесав уголок рта, косится на Липа:
— Слышь… — потом, отведя глаза, шумно вздыхает, — а ты уверен, что брат придет вечером?
Когда молчание, на вкус Микки, слишком затягивается, он всё же поднимает глаза. Лип, скрестивший руки на груди, смотрит на него насмешливо и даже мягко.
— Да ответь ты уже, Галлагер! — Микки бесится. Он ведь обещал кому-нибудь въебать? Так вот Лип выглядит хорошим кандидатом, чтобы почесать об него зудящие кулаки.
А Лип, покачав головой, тяжело вздыхает:
— Да придет он, придет.
Отрывисто кивнув, Микки поднимается со стула и лезет в задний карман за кошельком. Бормочет под нос:
— До сих пор не пойму, почему я должен здесь платить.
— Ты мой самый щедрый клиент, — смеется Лип, забирая купюры, небрежно брошенные на стойку. — Если я буду бесплатно наливать всем своим знакомым или родственникам, то закроюсь через неделю.
— Да мне насрать, — бормочет Микки, пробираясь через толпу, и выходит из бара. На тротуаре он закуривает, потом проверяет телефон — может, некий рыжий лобок подал признаки жизни? Но там только извещения из другого чата. Чата без Галлагеров, слава богу.
ОТ: Тэмми В: Как я встретил вашу маму… или папу (группа галлагеровских “+1”) 💅🏻🖕🏻
Твой муженек в доме Галлагеров
Предложил посидеть с Фредом и Фрэнни после 11
Вид унылый
Приходи на девичник, Милкович, а то хуже будет!! 🔪🔪
ОТ: Сэнди В: Как я встретил вашу маму… или папу (группа галлагеровских “+1”) 💅🏻🖕🏻
😂😂
придет он, куда денется. они всегда ходят друг за другом, как нитка с иголкой
правда, Мик? 😉
Не удостоив их ответом, он сует телефон обратно в карман и злобо затягивается. Да что сегодня за день такой?
***
Вечером, когда Микки в районе десяти открывает дверь в Четвертую дырочку, его встречает голос Уитни Хьюстон. Она поет о том, что хочет с кем-нибудь потанцевать, а вот чего хочет Микки, так это свалить нахуй из клуба с идиотским названием. Четвертая дырочка. Что это вообще значит? Микки, конечно, может защитить докторскую диссертацию по теме любви к члену в заднице, а вот биологию в десятом классе сдал с большим трудом, но даже он знает, что ни одно живое существо не имеет четыре дырочки. Ладно, надо признаться хоть самому себе, что он просто тянет время, чтобы подольше не углубляться в эту дыроч… да что ж такое!.. но название реально сбивает с толку.
Ниже по улице есть гей-клуб под названием Джек-трубочист. От такого названия приятно сердцу — да и не только сердцу; ха, каламбур. На неоновой вывеске клуба изображен человечек, который туда-сюда гоняет ёрш в дымоходе. Вот, четко, понятно, по делу. От этого названия у Микки не возникает опасений, что молодое поколение гомиков положило глаз на какие-то другие дырки, кроме обычных.
Да что за черт! Хватит уже топтаться на пороге, надо идти внутрь. Если злого Йена оставить в гей-клубе без присмотра, этот ебарь-террорист сунется в каждую дырку.
Преодолев потную толпу у входа, Микки мысленно возносит благодарности высшим силам (в виде кондиционера) за волну прохладного воздуха, которым его обдувает у танцпола. Площадка забита представителями всех слоев общества, среди парочек — примерно равное количество полуголых мужиков и девок. Слева от Микки танцуют люди, а справа — уединенный в полумраке лаунж, где бар в неоновой подсветке и несколько кислотных диванов. Именно там на вельветовом диване цвета фуксии Микки видит своего рыжего трубочиста, который болтает с Карлом и какой-то девчонкой — кажется, нынешней карловой подружкой. Микки идет к ним, но старается не привлекать внимание, и хотя он уже почти у бара, Йен его до сих пор не заметил.
Йен, черт бы его побрал, отлично выглядит. Он сегодня в своей любимой рубашке из ткани с отливом — зеленая с золотом; она ему слегка тесновата и обтягивает широкую грудь в нужных местах. Он расстегнул несколько верхних пуговиц и подвернул рукава, отчего они туго облепили бицепсы, и уложил ярко-рыжие волосы — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы выглядело небрежно и естественно. Но Микки ясно, как божий день, что Йен напряжен и рассеян. Можно сказать, даже мрачен. Ко всему прочему, всё время, что Микки на него смотрит, Йен бездумно крутит на пальце обручальное кольцо. Козёл.
— Неужто к нам пожаловал мой второй любимый шурин, — в ответ Микки закатывает глаза вроде как демонстративно, но в то же время вполне искренне. Лип, фыркнув, хлопает его по плечу: — Рад, что ты пришел.
— Про себя такого не скажу, — с каменным выражением лица отзывается Микки, но чуть оттаивает, когда Лип пихает ему в руку стакан пива. Он бурчит под нос “спасибо” и делает большой глоток.
Лип сегодня так же, как Микки, в футболке и джинсах, хотя цвета другие. Удивительно, но он не выглядит в Бойзтауне чужеродно. Лип оборачивается, и Микки, проследив его взгляд, снова смотрит на мужа: тот потягивает пиво и время от времени вежливо кивает девушке Карла, которая ему что-то рассказывает.
— Ты ведь понимаешь, что он сегодня ни с кем не трахался? — Микки краем глаза замечает Липов взгляд и поворачивается к нему с самым равнодушным видом.
— Ты о чем? — Микки делает вид, будто не понимает, но сам против воли испытывает облегчение, хотя ему страшно не нравится, что этот говнюк лезет в их дела.
Но Лип только качает головой и, глотнув какого-то пидорского безалкогольного коктейля, снова переводит взгляд на брата. Микки, поглядев на него еще пару секунд, в итоге ворчит:
— Тебе своих дел мало? — да, это его способ сказать “спасибо”. Паршивенький, но какой есть. Он не успевает расслышать ответ Липа, потому что весь клуб вдруг взрывается от радостных воплей и аплодисментов — раздаются первые аккорды “Я выхожу из тени” Дайяны Росс.
Опять Дайяна Росс, чёрт бы ее побрал.
Оглядев восторженную толпу, которая танцует и подпевает, Микки снова косится на Йена. На этот раз Йен сам смотрит на него. Но когда они сталкиваются взглядами, он опускает глаза на часы и, торопливо извинившись, бросает Карла на середине разговора. Третий раз за сегодня он сбегает от Микки, и сказать, что Микки заебался от таких мелодраматических сцен — ничего не сказать.
Он в два больших глотка допивает пиво, хлопает пустой бутылкой по столу и, кивнув Липу, выдвигается за Йеном из бара. Тем временем длинноногая каланча уже успела пройти полквартала до дома Галлагеров, и Микки, чтобы догнать его, приходится по-идиотски бежать трусцой.
— Это я должен удирать на такой песне, а не ты, — и когда Микки заговаривает с ним, Йен чуть ли не подпрыгивает.
— Матерь божья! — обернувшись, он кидает на Микки свирепый взгляд, а потом, сунув руки в карманы мешковатых карго (да уж, он правда оделся, как придурок), ускоряет свой шаг. Микки мысленно стонет, стараясь поспеть за мистером Спортивная ходьба. — Нахрена ты за мной идешь?
— Да не иду я за тобой, — отвечает Микки, прикладывая немало усилий, чтобы не отстать от Йена. Так они заворачивают за угол и в молчании проходят несколько домов, после чего Йен громко вздыхает.
— Зачем всё это, Микки? — он не оборачивается, продолжая идти, и вот они уже совсем в Саут-сайде. — Я сегодня не приду домой.
— Я знаю, — он замечает косой взгляд Йена. — Я иду с тобой присматривать за Фрэнни, а какие ещё есть варианты?
Муж Микки трясет головой и разгоняется чуть ли не до бега.
— Никуда ты не идешь.
— А вот, блядь, иду. Ты реально хочешь расстроить Фрэнни, не дав ей увидеться с любимым дядюшкой?
— Ты что, шантажируешь меня нашей племянницей? — теперь Йен смотрит на него во все глаза, изумленно и сердито. — И это я её любимый дядюшка, если ты забыл.
— Алё, ты первый начал херню с шантажом, — но Йен, лишь закатив глаза, снова переводит взгляд строго на дорогу. Микки добавляет: — И она так говорит только из-за того, что вы, рыжие, для защиты своих прав вступаете в профсоюз, а если она так не скажет, то её обвинят в дискриминации рыжих.
— Ты кретин, — Йен поднимается на крыльцо Галлагеров — технически, теперь это крыльцо Липа — и сердито барабанит в дверь. Микки, сложив руки, стоит на нижней ступеньке. Дверь открывает удивленная Дэбби, на ней голубое атласное платье-футляр, которое поблескивает на свету.
— Привет, ты рано, — Дэбби распахивает дверь до конца, чтобы впустить Йена, и он вихрем врывается в дом, топая, как злющий подросток. Потом она замечает Микки, который поднимается по ступенькам. — Микки тоже сегодня с тобой?
— Ты имеешь в виду Микки, который отравляет мне существование? Этот Микки? Он тащился за мной от самого клуба.
Кивнув Дэбби и Сэнди, Микки пропускает мимо ушей мелочную чушь, которой Йен щедро делится с окружающими.
— Господь, Йен, — Сэнди провожает его озадаченным взглядом, пока он поднимается на второй этаж. Но Дэбби только отмахивается и приседает, чтобы надеть высокие каблуки.
— Забей. На языке Микки и Йена ”отравляет мне существование” означает “придает смысл моей жизни”, — поясняет Дэбби, а Сэнди фыркает. И она, блядь, совершенно права. — Фрэдди уже спит, как сурок, так что не шумите. Ей надо расплести волосы и почитать на ночь, а потом сразу уложить спать. Если начнет говорить, что хочет есть, не верьте. Она просто хочет печенье.
Микки только открывает рот напомнить ей, что они уже не первый раз остаются с Фрэнни, но тут появляется сама малышка и, сбежав с лестницы, обнимает Микки за ноги.
— Дядя Микки! Ты тоже останешься?
Он наклоняется, поднимает её на руки и тут же переворачивает вверх тормашками, отчего Фрэнни хихикает и начинает выкручиваться, как червяк.
— Останусь, конечно. Вы без меня дом подожжете.
— Тебе ещё надо почистить зубы, Фрэнни. И веди себя хорошо, — Дэбби чмокает её в лоб, а потом поднимает на Микки серьезный взгляд: — Ты тоже.
Закатывающий глаза Микки опускает Фрэнни на пол и, попрощавшись с обеими, закрывает за ними дверь. Когда он возвращается в гостиную, Йен стоит на лестнице. Он уже переоделся в темные спортивки и выцветшую футболку с эмблемой Рамонез. Бросив на Микки недовольный взгляд, Йен поджимает губы и уходит обратно.
Отлично. Сегодня он весь вечер будет нянчиться с капризной рыжей малявкой. А ещё Фрэнни надо уложить спать. Господи, пошли сил и терпения.
***
Последние десять минут Йен прожигает взглядом дыру на страницах дурацкой книги. С тех пор, как он начал читать “Злоключения Мистера Лиса” он буквально кожей чувствует и выжидательный взгляд Фрэнни на себе, и едва уловимую, но самодовольную ухмылку Микки.
Потому что — да, намёк понятен. Мистер Лис хотел подружиться с волками, и чтобы понравиться им, он изменил себя так сильно и неестественно, что даже собственная семья его не узнала. А в итоге волки, на которых он хотел произвести впечатление, решили, что он для них недостаточно хорош. Мистер Лис мудила, Йен тоже мудила — он уловил параллель. Яснее некуда, вашу мать.
Он уже понял, что в ситуации с Микки повел себя так, что его осудил бы даже Мистер Лис, который и сам, на минуточку, сильно облажался. Ему не нужны пассивно-агрессивные нравоучения от грошовой детской книжки, купленной на какой-то барахолке.
Фрэнни трясет его за руку, моментально отвлекая от бегающих по кругу мыслей про некоторых лисов.
— Дядя Йен, — глядя на него голубыми сонными глазами, она стучит маленьким пальчиком по странице, на которую он пялится уже невесть сколько. — Что ему сказала Мисс Каштанка?
Йен смотрит сверху вниз на племянницу: у неё вокруг рта прилипли шоколадные крошки. Пиздец. Если Дэбби узнает про печенье, она им его в жопу запихает так, что они ещё давиться будут. Потом перевод взгляд на Микки: тот сидит в ногах бывшей кровати Йена и, подняв бровь, гад такой, глядит оттуда с ироничной усмешкой. Йен бы, не раздумывая, запустил в него этой самой книгой, да вот только у него ещё стояла перед глазами картина, как Микки крайне умилительно расплетает Фрэнни ко сну.
Тяжело вздохнув, Йен возвращается к чтению:
— И чему же ты научился, Мистер Лис?
Он облокачивается на стену, а Фрэнни снова кладет голову ему на бедро.
— Я понял, что если буду стараться угодить всем, в итоге окажусь в одиночестве. А если останусь верен себе, то сохраню рядом с собой людей, которые меня по-настоящему любят.
Да уж, он знатно облажался. Сглотнув болезненный ком в горле, Йен закрывает книжку. Фрэнни дышит глубоко и ровно — она уже на полпути к стране снов. Матрас слегка подпрыгивает, и Йен поднимает глаза: Микки выходит из комнаты и останавливается у соседней, чтобы проверить Фрэдди, а потом идет вниз.
Йен закрывает глаза и глубоко вздыхает. В жизни бы не поверил, что детская история про лиса расстроит его едва ли не до слёз, потому что своим символизмом попадет прямо в точку. Но дело совсем не в истории.
Положив книжку на полку, он выключает лампу на тумбочке и нежно целует Фрэнни в лоб. Переложив её, он поднимается с кровати и, не закрывая дверь, тихонько, как мышка, выходит из комнаты. Он спускается вниз. Дом темный, и только на кухне над раковиной горит маленькая лампочка. Здесь всё выглядит как раньше, разве что перекрашена пара стен и стоит новая стиралка. Но здесь по-прежнему хорошо, как дома. Все Галлагеры знают, что Лип и Тэмми сохранят уютный уголок их детства (который иногда превращался в обитель зла).
Йену до жути страшно, но он знает, что должен сделать. Он открывает дверь на задний двор и сразу чувствует густой запах курева. Микки сидит на верхней ступеньке, в правой руке тлеет сигарета. Когда Йен опускается рядом, он не оборачивается и даже не дает понять, что заметил его появление.
Мерное стрекотание сверчков не помогает Йену угомонить бегающие по кругу тревожные мысли. Он окидывает взглядом тихий, темный двор. Ему так много хочется сказать Микки, но он совершенно не знает, с чего начать.
— Я сегодня ни с кем не трахался.
Ну, видимо, начнет с этого. Да, есть куча куда более насущных проблем, но что уж тут.
А Микки в ответ только хмыкает. Он затягивается сигаретой, на выдохе дым струится из губ и ноздрей. Йен нервно сглатывает.
— А ты? — ему не нравится, что голос такой хриплый, и слова выходят с трудом, будто голосовые связки не выдерживают такого количества опасливой надежды. Микки не смотрит на него, и хотя Йен уже практически знает ответ, у него все равно что-то рвется в сердце, когда в тишине уединенности теплой летней ночи он слышит:
— Трахался.
Йен не злится, только расстроен чуть-чуть. Он не обижается на Микки, просто не имеет права — ведь это Йен всё начал. Вдруг Микки добавляет:
— Если честно, мы с ним уже давно трахаемся.
И тут у Йена сердце не просто разбивается, а натурально рвется на части.
— Что? — выдыхает он беззвучно, рот и горло напрочь пересохли. В этот момент Микки наконец смотрит на него, и тревога удушающе перекрывает гортань Йену, потому что, глядя в голубые глаза мужа, он понимает — Микки не шутит. — В смысле?
— Я с ним уже давненько знаком, — повторяет Микки, не отводя от него взгляда. У него непроницаемое лицо, а в голосе нет даже намека на шутку. — Кстати, ты его наверняка знаешь.
— Ты что, блядь, серьезно? Я его знаю? — так, а вот теперь Йен начинает злиться. Муж не просто изменяет ему бог знает сколько, но ещё и с кем-то из близких знакомых?
— Да точно знаешь. Его трудно не заметить, — Микки серьезно, пристально смотрит на него. — Высокий такой говнюк. Резкий, как понос, вредный и жутко бесит. Хоть член огромный, — он затягивается сигаретой и, выдыхая, добавляет: — Постоянно тырит моё мороженое, пидорас.
И ухмыляется.
В смысле?.. Погоди-ка…
— Да ты прикалываешься надо мной?! — Йен подскакивает на ноги, взмахивая руками. На него накатывает и облегчение, и, тут же, страшная злость. Йен орет: — Придурок, ты меня чуть до инфаркта не довел!
Микки сразу шикает на него, чтобы не шумел. Йен ходит по двору туда-сюда и слышит смешки Микки с крыльца. Он оборачивается, взглядом обещая мучительную смерть, но когда Микки похлопывает по месту рядом с ним на ступеньке, возвращается к дому. Йен закрывает лицо руками, кожа горит, будто при температуре.
— Так ты ни с кем не трахался, — Йен подглядывает за ним сквозь щелочку между пальцев. Микки смотрит на него, как на идиота, а потом качает головой. Йен громко стонет: — А сложно было сказать по-человечески?
— Не гомони, Шекспир, — одергивает Микки, но протягивает Йену сигарету, и он затягивается, как в последний раз. Микки хмыкает: — Видел бы ты своё лицо. Разве я мог упустить такой шанс? Эх, надо было сфоткать момент, когда до тебя дошло.
Йен со стуком откидывает голову на дверь, закрывает глаза и медленно вздыхает. Денёк был — пиздец, если честно.
Положив руку Йену на колено, Микки спрашивает нарочито высоким голосом:
— И чему же ты научился, Мистер Лис?
Йен сегодня истощен в ноль, а так он бы даже посмеялся над всей иронией ситуации.
— Тому, что мой муж — козел?
Микки фыркает, и Йен, открыв глаза, внимательно рассматривает его веселое лицо.
— Да нихрена, — Микки забирает у него сигарету и, сделав последнюю затяжку, щелчком выбрасывает окурок во двор. Потом хлопает Йена по колену и убирает руку. — Ты и так это знал.
— Значит, что я — козел?
— Тоже не новость, — Микки вслед за Йеном откидывается затылком на дверь, но не отводит от него глаз. Йен вбирает взглядом каждую мелочь: как бледная кожа Микки чудесно выглядит под белым лунным светом, как его лицо чуть смягчается, когда он долго смотрит на Йена. Йен так сильно любит Микки, что сердцу больно.
— Прости меня, Микки, — от собственной искренности у него печёт в глазах и глухо колотится в груди. Микки глядит на него, закусив нижнюю губу. — За всё. Мне плевать, что эти придурки думают про нас, или как надо правильно ладить с людьми по мнению моего терапевта, черт бы ее побрал. Я должен был встать на твою сторону. И мы, саут-сайдские бандиты, на пару разделали бы Дотти под орех.
Оба смеются, и когда на губах Микки появляется легкая улыбка, Йен осторожно кладет руку ему на колено. Потом двигается ближе, прикрыв глаза:
— Мик, я люблю тебя таким, какой ты есть.
— Бруно Марс? — Микки чуть отодвигается, чтобы недоверчиво посмотреть на него. — Серьезно, Галлагер?
Закатив глаза, Йен в первый раз за весь день искренне улыбается.
— Это известное выражение, между прочим. Я не виноват, что из-за его песни оно теперь затерто до дыр.
Теперь черед Микки закатывать глаза, но у него на лице — мягкая улыбка, а на шее темнеет очаровательный румянец, поэтому Йен, наклонившись, наконец-то прижимается к его губам. Поцелуй тягучий, медленный, но твердый. Йен кладет ладонь Микки на щеку, а когда отстраняется, поцелуй разрывается с громким, влажным звуком.
— Ты всё ещё хочешь, чтобы я перед ней извинился? — у Микки легкий тон, но Йен слышит всю серьезность его вопроса. Его непроизнесенное: “я извинюсь, если для тебя это важно”.
Йен мотает головой:
— Да пошла она нахер, — он гладит взлядом каждый сантиметр лица Микки и, дурашливо закатив глаза, добавляет: — И плевать, если больше не пригласит. Всё равно у них бургеры говно.
Ты. Для меня важен ты.
Йен улыбается ему, поглаживая скулу большим пальцем. А когда Микки улыбается в ответ, Йен наклоняется за новым поцелуем. И еще за одним. И вторым, и за третьим.
— Я не шутил, Микки. Я люблю тебя.
Облизнув губы, Микки кивает, голубыми глазами перебегая с йеновых губ на йеновы голубые глаза и обратно.
— Я тебя и в первый раз услышал, дурила, — у Микки тихий и мягкий голос. Теперь его черед поворачиваться и целовать Йена: — Я тоже тебя люблю.
— Правда? — не то что бы Йен сомневается, что Микки его любит. Но после всех эмоциональных качелей, которые сегодня были, ему хочется сущей мелочи — чтобы муж ещё раз сказал это. — В смысле… Если бы ты заранее знал, как всё получится, ты бы поступил так же?
— Разве у Бруно Марса есть такая песня?
Но Йен всё так же пристально, выжидательно глядит на него. Да, он самый жалкий слюнтяй во всей северной половине Америки, но таким уж он уродился.
Поступил бы Микки так же?
И Йен имеет в виду не только их, мягко говоря, не самую красивую историю любви, в которой время от времени встречаются серьезные драки и психические заболевания. Он имеет в виду: “я самый вредный, капризный и трудный муж на свете, ты бы всё равно повторил? Даже зная, что я буду перетягивать на себя наше общее одеяло, таскать твое мороженое со вкусом шоколадно-карамельного печенья и любимый шампунь, ты бы поступил так же?”
Микки смотрит на него особенно мягким взглядом, который — Йен точно знает — предназначен только для одного человека.
— Нет, — отвечает Микки, и голос у него такой же влюбленный, как и взгляд. — Я бы пришел надрать тебе жопу на пару лет раньше*.
***
ОТ: Тэмми В: Как я встретил вашу маму… или папу (группа галлагеровских “+1”) 💅🏻🖕🏻
ТОЛЬКО ПОСМЕЙТЕ ОБЛЯПАТЬ МНЕ НОВУЮ ОБИВКУ НА ДИВАНЕ 🔪🪓🔫
ОТ: Микки В: Как я встретил вашу маму… или папу (группа галлагеровских “+1”) 💅🏻🖕🏻
🖕🏻🖕🏻🖕🏻
ОТ: Сэнди В: Как я встретил вашу маму… или папу (группа галлагеровских “+1”) 💅🏻🖕🏻
🤣🤣