Chapter Text
В конференц-зале душно и сухо, но Антон ни одним мускулом на строгом лице с не менее скупой на передачу эмоций черной оправой очков не дает слушающим понять, что еще полчаса в этом богоугодном месте, и в его мозгу от недостатка кислорода случится попытка в микроинсульт.
Огни ламп нездоровой яркости над белой макушкой заставляют склонные к сухости глаза под конец лекции смаргивать чуть ли не пулеметной очередью, разрушая его «строгий образ» до человека с приступом идиопатического блефораспазма.
Благо, что голос даже в довершение не упал в неловкую хрипоту напоказ тридцати сидящим перед ним участникам программ по повышению квалификации.
И второй год подряд, как он работает здесь именно на вечерних академических часах, ничего, кроме осоловелых глаз, нередко прикрывающихся на зевках, он перед собой с восемнадцати ноль-ноль до двадцати одного и десяти не видит. Даже утром с магистрантами веселее, чем с этими, если не сонно, так велико-снисходительно смотрящими на него взрослыми, уставшими то ли от работы, то ли от семейного быта за день в целом, то ли кризиса среднего возраста по жизни.
Одни глаза особенно яркие и трудно избегаемые в своем «старше-на-пару-лет» пренебрежении. Антон может даже потрогать это колючее недоверие к каждому из тысячи произнесенных им за полтора часа слов, когда тот одним из первых поднимается с мягких серых кресел аудитории, чтобы направиться не в общий поток людей, то есть к двери, а к кафедре, за которой сам он стоит в идеально выглаженном костюме с белой рубашкой, расстегнутой по приличию лишь на одну пуговицу, несмотря на липкость спертого воздуха.
Антон знает это лучше, чем валентность всех элементов второй строчки таблицы Менделеева — Арсений Сергеевич был первым и, на его же счастье, если не горе, единственным, кто не оставит его в покое даже после завершения лекции.
Уже к концу этого месяца он понял, что Дибров не просто делает замечания его манере чтения и преподавания и слишком попустительски-ненавязчиво критикует изложенную им информацию или, не дай Бог, неправильно изложенные факты. Он играет с ним во что-то типа словесных вышибал, куда сам, не поддав это дело огласке, пригласил, в самый неожиданный момент зарядив тяжеловесным мячом-замечанием в голову, отчего Антон попросту опешил, оставив счет 1:0 не в свою пользу. После той первой встречи лицом к лицу, костюмом к костюму и очками к очкам {авторские встревания в наши повествования далее и везде под знаком "?" - я первая напишу шутку про "очком к очку" даже если вы не думали об этом вовсе}, он старался больше никаких оплошностей не допускать, раз уж его втянули в подобное без его же ведома.
Стук лакированных ботинок на невысоком каблуке, приближающаяся к нему черная фигура и шуршание страниц с заготовленными на полях мелкого блокнота-книжки пометками карандашом — всё это заставляло чутье Антона делать непонятной тяжестью затягивающийся внутри вывод: каждый раз, когда Дибров шел к нему на после-лекционный разбор полетов, в воздухе вдруг начинало пахнуть керосином.
— А что там по нашим эссе, Антон Андреевич? Вы и словом не обмолвились о результатах. Всё так плохо? — обвитый тонкими белыми полосками локоть приземлился на край кафедры, как только Арсений Сергеевич перестал надвигаться. Физически разве что.
Антон старался не прятать глаза, зная, что от него ожидают эту встречу взглядов. Как очередное поле боя, как очередную попытку в сопротивление, как соревнование «кто моргнет или в смущении опустит веки — тот неотстирываемый майонезный шлепок на идеального вида костюмах обоих».
— Очень. Я всю ночь читал и рыдал. Прерывался на высмаркивание, а потом снова рыдал.
Глухое раздражение от невозможности сморгнуть сухость в глазах затягивается глухим водоворотом в темечке. Держаться с тишайшим спокойствием всегда нелегко, но оно того стоит. Почему — Антон не знает, но, как бывший выскочка-отличник, очень хочет докопаться до правды.
— Судя по количеству лопнувших капилляров в ваших глазах, именно это я и заключил. — Цинично произнесенное «заключение» Дибров спешит подкрепить коротким, но элегантным поправлением очков за ободок с одной стороны.
Антон предпочитает без столь изящных выебонов перекатывать сползшие дужки вверх по переносице указательным пальцем, забивая на стереотипы про нёрдов и книжных червей болты невообразимых в масштабе Вселенной размеров.
— Тезисы в некоторых, — Антон сделал акцент на последнем слове, не сводя глаз со стекол очков, блеснувших от движения чужих пальцев бликом фиолетового с зеленым. — Эссе, как и благополучие отоларинголога, держится на соплях. Подробности о всех недочетах я вышлю лично вам отдельным файлом на почту, — он уверен, что человек такого интеллекта, которым, без притворства, обладает Дибров, не нуждаясь в пояснении для тупых, услышит в том, как нарочным образом составлено его предложение, кусочек тонкой издевки. Возможно, даже скупо оценит ее. Исключительно про себя, не вслух и не при нем. — Сейчас я вынужден идти, а вы как-нибудь уделите прочтению оставленных ремарок минутку вашего времени.
— Для вас, Антон Андреевич, я смогу уделить даже полторы минутки моего времени, — двумя пальцами Арсений коротко выстукивает по деревянной поверхности стойки. Внезапная улыбка трогает его губы.
Антона передергивает, один в один как в тот момент, когда он выходит из машины и абсолютно всегда бьется током после закрытия двери.
Что-то в этом мимическом перфомансе его настораживает. Дибров не той натуры, чтобы месяц непрекращающимся порочным кругом доебываться даже до того, что щербинку между зубов Шастумник при нем единожды позволил себе назвать «щербинкой», а не «диастемой», что в переводе с греческого «расстояние или промежуток», — а теперь вдруг напрягать двадцать шесть лицевых мышц ради безмятежной улыбки, а не привычные шестьдесят две при перманентной хмурости бровей в сомнении.
Антон провожает едва ли не заслезившимися при желанном смаргивании глазами фигуру в сторону темной двери, замечая выглядывающие из-под нижних кромок чужих брюк щиколотки.
Может, Арсений Сергеевич такой злой доёба, потому что у него в середине октября носков нет? А стоит ему подарить носки, так он сразу добреть начнет и, может, зверушку какую-нибудь себе заведет {? - это не странный эпизод брэйнрота, а отсылки на Простоквашино}
Антон закидывает флешку в карман, берет планшет для бумаги под мышку и не разрешает себе чесать глаза под линзами очков, пока не помоет руки.
!¡
Не смешно становится в следующем же месяце, когда выясняется, что Арсений Сергеевич Дибров отныне является не кем иным, как заведующим кафедрой с его дисциплиной. То-то и улыбался.
Старательно не замечать этот факт получается с попеременным успехом до конца семестра.
В декабре становится не смешнее вдвойне.
Юмор из ситуации уходит совсем, когда Дибров, драматично потирая переносицу, вновь направляется к нему после лекций, на которые продолжает ходить так упорно, будто у него других дел нет. А Антон уверен в том, что они точно есть да аж в количестве с приставкой «архи», сильнее, чем в двадцати из двадцати одной аксиом Гильберта.
Антон для себя не так давно уяснил, что если тот вразвалку облюбовывает серое кресло всем телом, как что-то огромное из семейства кошачьих, а не становится рядом, очерчивая пространство вокруг себя не только облаком беспросветной душноты, но и слишком запоминающимся запахом кедра и каких-то цитрусовых, то разговор затянется не на одно предложение с мгновенной капитуляцией после него же.
За окнами темно, а свет всё еще слишком ярких для сухих зеленых глаз ламп продолжает раздражать, и не только поверхность роговицы, но и гудящую под конец дня голову. Хотя голова еще много от чего, походу, в следующие минуты собирается раздражаться и гудеть.
— Давно хотел рассеять ваши надежды, но если вы вдруг не знали, то наша программа по повышению квалификации с должности заведующего кафедрой до президента вас до конца года не поднимет, как бы прискорбно это не звучало для вашего амбициозного подхода. У нас здесь не экспресс-лифт по карьерной лестнице. — Усталость берет свое; у Антона получается только приподнять брови, что не получается сделать интонационно — всё высказывание очерчивается прямой серо-тонированной линией.
— Мое присутствие здесь преследует другую цель, Антон Андреевич.
Антон «рад», что у Диброва есть столько свободного времени, а главное — ресурсов, чтобы по собственной воле, которой позавидовал бы Марк Аврелий, высиживать три часа каждую пятницу, внимательно слушая его, но не чтобы впитать в себя что-то значимое и новое, а чтобы предъявить расписанные посекундно точки зрения о том, кто — Шастумник, конечно же; где — в конференц-зале, ответ и здесь рядом; соснул хуйца — пояснения вертятся на языке, но пусть только там они и останутся.
Он бы свое свободное время ни за что в жизни не употребил на подобное дерьмо, которое сам же и ведет, даже чтобы перед тридцатилеткой, что младше на восемь лет, потешить самолюбие. Он бы его отлично потешил с расстояния в десять километров от вуза, в синей клетчатой пижаме поедая чебупиццу под очередной ужастик про оккультные силы. Сейчас он хочет делать то же самое, правда, чтобы подлатать психику — тешить там уже попросту нечего после встреч с Дибровым. Только если утешить много чего найдется. Вот вам и семантика.
Не дождавшись, чтобы Антон спросил, зачем же тогда, и ни на толику не разочаровываясь его ультрапассивной незаинтересованностью, Арсений Сергеевич продолжать гнуть свою линию:
— А дело в том, что я выверенно проверял вас.
Хотелось бы, чтобы после этих слов Дибров вскочил на ноги, стянул пиджак, развязал свой насыщенный бордовый галстук и громогласно заявил, что на самом деле он не сучливая язва, а чилл-гай, это всё сонная блажь, как вы, молодежь, говорите, пранк-челлендж — это единственное, для чего Антон считает себя годным на проверки, не более. И, наверное, заслужил он тоже только этого, в конце концов.
— Три месяца наугад вычисляли мой коэффициент интеллекта и сверяли по общим статистикам, имею ли я право преподавать в этих священных стенах?
— Не в бровь, а в глаз. — Ноги, обтянутые темными брюками, перемахиваются, скрещиваясь и играясь тонкими белыми полосками. Напускная вкрадчивость вновь выбивает из колеи, как улыбка когда-то в конце сентября. Наверняка снова ни к чему хорошему эти нововведения в поведении не приведут. — Теперь у меня есть надежная компания для посещения конференции, запланированной на февраль.
И снова Штирлиц еще никогда не был так близок к правде.
— И многих вам удалось так?.. — «оприходовать» почти слетает с губ, но Антон заземляет себя, намеренно смотря на свои часы, стрелки которых играют в беспрерывные салочки. Двенадцать минут пешком до метро, в среднем три песни в Спотифае, девять минут вверх по ветке, примерно две статьи из немецкой газеты, если лексика не выше B2, еще семь минут до квартиры, примерно половина выпуска подкаста про палеонтологию, который можно будет дослушать в процессе переодевания и мытья рук.
— Многие и не нужны.
— Нужно самое сильное звено?
Дибров кривит мину от услышанного так, будто лично Антон с этими же словами наблевал ему за завтраком в кашу.
— Сказал бы я с уверенностью, если бы можно было представлять нашу организацию в составе одного участника. А так мне, впрочем, плевать. На безлюдье и Фома дворянин.
В составе одного участника, говорит. Самого себя, любимого. Даже не приходится тратить лишнюю энергию на бултыхание серого вещества с порождением этого очевидного вывода. Это эгоцентричный постулат в теории личности Диброва.
— Посещение конференции добровольно-принудительное? — Антон глазами скользит вслед за движениями поглаживающих шелковую ткань галстука пальцев и в нетерпении перекатывается с пятки на носок. Импульсивное «да-да-да, я понял, ага, да, понятно, угу, всё ясно, ну понял я, понял» и дергание ногами с каждой минутой облитого густой смолой времени становится сдержать всё тяжелее. Еще надо успеть поставить стирку и лечь до часу, чтобы завтра перед магистрантами не выглядеть как ходячая реклама с сайтом по симптоматике малярных мешков под глазами. Хотя бы потому, что его реклама в конкуренции этих самых магистрантов с треском провалится, уступая место более глубоким оттенкам синего на чужих молодых лицах.
— Не умственные способности, так ваш талант к догадливости поражает точно, — от гаденькой улыбки, растянутой по губам, точно ее туда намазали, как масло на бутерброд, у Антона болит голова. Скорее всего, вдогонку от всего прочего. Но это самое «вдогонку» бьет сильнее остального.
Арсений Сергеевич встает, поправляет лацканы пиджака беззвучным движением и модельным шагом уходит прочь.
Антон, опустив глаза к полу, частично смотрит ему вслед. Из-под до блеска начищенных туфлей выглядывают белые носки, на наличие которых он впервые обращает внимание. На икрах же отчетливо проступают следы ремешков-держателей. Антон может угадать, что это именно подтяжки для носков, бывшие в моде у мужчин в начале прошлого века, хотя бы потому, что носит такие же не первый год.
Он, если честно, для себя не решил, что было в случае этих ног лучше — портупеи под брюки или полное щиколотное оголение, чтоб ножка дышала.
Или что было хуже — это он тоже для себя не решил.
!¡
Желудок с утробным гудением, будто его изнутри брили налысо, заныл, вынуждая торопливо кивать и неровно из-за чересчурной вежливости улыбаться магистрантке, уточняющей что-то про публикацию научной статьи. Сейчас, еще пару правок, и можно будет бежать за своим стандартным обеденным набором в виде сэндвича с курицей и апельсинового сока в стекляшке. Затем открыть где-нибудь в уголке рядом с огромным цветочным горшком кроссворды, он как раз остановился вчера перед сном на тематических, подгруппа «загадки», и не вспоминать о работе добрых сорок минут.
Антон уже собирался стратегически капитулировать с заготовленным «я вышлю вам статьи, ознакомьтесь», когда в дверной проем аудитории окошком вируса на новеньком компьютере пробралась фигура, облаченная в темно-синий костюм. Красное пятно-полоска посередине груди Антону, даже со зрением минус четыре с половиной, было бы ориентиром для распознания в этой фигуре одной конкретной личности — благо, он с нередкой в его жизни постоянностью носил очки, чтобы так уж прям в слепоте стоять и напрягаться в попытке отгадывать Диброва, еще чего.
— Я бы вам порекомендовал обратить внимание на предпосылки к... — он бросает взгляд исподлобья на приближающуюся к нему грозовую бурю, замедляя речь.
Почему Дибров имеет незавидную привычку переть на него при любом удобном случае, как танк по говну, он не понимает. Но именно сейчас, как никогда, это его больше, чем раздражает — это сбивает. Глупое смятение, застающее врасплох — вот что это именно сейчас, и ничего более. Почему ему вдруг стало неудобно стоять рядом с магистранткой, склонившись над ее бумажками, пока она поправляет волосы и продолжает осыпать вопросами?
Заблюренный в своей ясности ответ как будто маячит перед подслеповатыми глазами, но вглядываться в него без толку с такими природными данными.
А еще этот же ответ, обнаглев, привычно укладывает свой локоть на кафедру, стоя в тридцати сантиметрах от него.
А еще, словно смущаясь от действий этого ответа, девушка, стоит Шастумнику поднять белесую макушку и многозначительным взглядом обрисовать свое замкнутое положение в ловушке из двух стоящих слишком рядом людей, первая делает шаг в сторону от стола, почесывая кончик носа. Вторая фигура остается неподвижной, разве что хищно поворачивает голову вправо, чем-то в полной мере довольствуясь.
Голубые глаза немигающим взглядом сканируют его, вынуждая в ответ обращать внимание только на них хотя бы для того, чтобы узнать, когда же Дибров намерен прекратить это делать — настолько неотрывно пялиться, что собственное тело становится неуправляемым, словно его парализует для других действий.
Стоит только голове плавно опуститься обратно к листам, а рукам — взять карандаш для выделения оставленных пробелов по исследуемой студенткой теме, как Антон, пусть и ожидаемо, всё равно вздрагивает, услышав над самым ухом:
— Антон Андреевич.
Он расправляется, притворно-флегматично наполняет грудь воздухом, смотрит коротко в очки, на которых ни разу не замечал малейшей царапинки и разворачивается к магистранке с ее листами, всё-таки используя коронное завершение любого, выходящего за пределы удобного, разговора.
— Проверьте вашу почту завтра утром. Я вышлю всю литературу, где более подробно излагаются теоретические моменты, нужные вам. Пишите, если возникнут затруднения, — обычно он договаривает, что очно его можно найти в таком-то кабинете по пятницам с 16:30 до 18:00, но сегодня что-то как-то не поперла земляника. Потому что ее крохотные кустики ноги в синем костюме и, как выяснилось, носках с портупеями, бессовестно перетоптали.
Девушка кивает и удаляется. Дибров провожает фигуру малозаботящимся взглядом, заметно расслабляясь после ее ухода, что видно хотя бы по быстрой смене положения в пространстве.
Плечи расправляются, жесты становятся более текучими по воздуху, ощущение нависшей грозы рассеивается. Остается только холодный свежий ветер, что эту тучу нагнал. Дибров сразу же отступает от кафедры и от него, подбирая свои разбросанные для вида локти.
Антон бы в любой другой раз нашел время спросить, что за метка территории только что наблюдалась им, но лишать себя обеда из-за несгибаемого, как металлические сваи, доказывания Дибровым его, Шастумника, беспросветной и глухой неправоты — увольте, он лучше потратит свои триста десять рублей на обед, повторяющий самого себя из одного рабочего дня в другой на протяжении двух лет.
На стол приземляется распечатанный билет на самолет, наконец проясняя, что эта синяя пародия на недостаточно поливаемый баклажан тут забыла.
— Всё за счет заведения. Жду вас на следующей неделе в Домодедово. Не перепутайте только с Шереметьево.
Ого. Оно, оказывается, умеет шутить — и не только сопротивляющимся сарказмом. Антон даже немного обнаруживает себя в тупике. И впервые стены этого тупика рядом с Дибровым мягкие, а не такие, что хочется разбежаться и стукнуться головой, расплескивая мозги по полу от чужой непробиваемости.
— И да, кажется, весь апельсиновый сок в буфете распродали еще вчера к вечеру, поэтому циркуляция крови сегодня будет не самая лучшая. {? - в интернетах пишут, что цитрусовые полезны для разжижения крови и вроде снижают давление. Дибров любитель почитать всяких умных интернетов.} — Антон перестает понимать происходящее, когда Дибров, перед тем как закрыть дверь с другой стороны, аккуратно убирает с его плеча кончиками пальцев пару — неясно, существующих ли взаправду — ворсинок, приглаживая складку в ключице.
Мозг Шастумника впадает в еще более неописуемое состояние ступора, когда он замечает на самом краю стола, скрытую за его портфелем, пирамидообразную бутылку с апельсиновым соком.
Антон процессирует со скоростью комбайна, обрабатывающего солому, пока под всплывающими друг за другом фактами мысли не начинают оседать, наслаиваясь друг на друга.
Считается, что апельсины начали собирать в Восточной Азии за 4000 лет до Рождества Христова.
Всего известно более шестисот сортов апельсинов.
Апельсины содержат больше клетчатки, чем большинство фруктов и овощей.
Всего углеводов: 15,4 грамма, 5% от дневной нормы, в том числе, клетчатки, входящей в состав пищи: 3,1 грамма, 13% от дневной нормы.
Хотя апельсины и считаются весьма полезными, в день их не следует съедать более трех штук.
А еще Арсений Сергеевич — нет, не так — а еще Дибров, каждый раз строящий при нем ебало, как у генерала Выебона, и при любом удобном случае намекающий, что у него недосахаренный пломбир вместо серого вещества, купил ему апельсиновый сок на обед, когда тот закончился в буфете.
Из всех имеющихся данных пока без проблем из-за недостаточного количества полученной информации выводилось только одно справедливое умозаключение — циркуляция крови у него сегодня будет всё же хорошая.